Сѣвское аграрное дѣло.

Дѣло сѣвскихъ крестьянъ,

обв. въ участіи въ преступномъ скопищѣ.

Бъ іюиЪ к :;олѣ мѣсяцахъ 1905 сода на выѣздной сессія Харьковской Судебной Палаты и» особомъ ея присутствіи, съ участіемъ сословныхъ пред- ставіпелей, разсматривалось нѣсколько однородныхъ дѣлъ, возникшихъ на почкѣ тамъ называемыхъ аграрныхъ безпорядковъ.

Первымъ изъ надъ слушалось дѣло о разграбленіи крестьянами имѣнія ба­рона Мсйсндорфа при селѣ Погребахъ, Сѣескаго уѣзда.

Этотъ процессъ долженъ былъ служить введеніемъ въ цѣлую серію другихъ аналогичныхъ дѣлъ и установить точки зрѣнія сторонъ и самой Палаты на сбщій характеръ крестьянскаго двігженія.

Въ качествѣ одного изъ защитниковъ крестьянъ въ процессѣ участвовалъ Ѳ. Н. Плевако.

Крестьянскіе безпорядки въ имѣніи барона Мейендорфа были простымъ отголоскомъ того, что происходило по всему уѣзду, и не были вызваны ника­кими спеціальными причинами. Формы, въ которыя вылилось въ данномъ случаѣ общее раздраженіе крестьянъ, также не заключали въ себѣ никакихъ особен­ностей.

Вечеромъ 18-го февраля, т.-е. приблизительно на десятый день съ начала погромовъ въ уѣздѣ, большая толпа крестьянъ подошла къ амбарамъ барона Мейендорфа, сбита заики и расхитила около 3.000 пудовъ зерновыхъ хлѣ­бовъ, нѣсколько десятковъ пудовъ шерсти и кое-какое другое имущество.

Прибытіе властей п войскъ, сопровождавшееся сѣченіемъ крестьянъ, мало содѣйствовало обнаруженію виновныхъ. Только дознаніе, произведенное позже и не сопровождавшееся никакимъ насиліемъ, обнаружило 29 участниковъ по­грома, которые не только чистосердечно во всемъ признались, но возвратили з все имущество, похищенное въ день погрома.

30-го іюня 1905 года дѣло по обвиненію этихъ 29 крестьянъ въ престу- пленіи, предусмотрѣнномъ 1 Ч.269¹ст.

Всѣ обвиняемые признали себя виновными. Судебное слѣдствіе установило, съ одной стороны, отсутствіе ближайшихъ в мѣстныхъ поводовъ къ погрому, съ другой—крайне тяжелое экономическое положеніе крестьянъ, обусловлен­ное недостаточнымъ земельнымъ надѣтомъ, отсутствіемъ на мѣстѣ заработковъ и общими правовыми в культурными условіями.

Пренія сторонъ по необходимости приняли характеръ дебатовъ объ иму­щественномъ и правовомъ положеніи крестьянской массы. Въ нихъ уже чувство­вались настроенія, развивавшіяся въ обществѣ въ промежуткѣ между 18 февраля и 17 октября 1905 года и намѣчались контуры будущихъ программъ и партій.

Представителемъ, ,граннаго обвиненія, обезоружившаго* защиту, былъ товарищъ прокурора В. И. Сокальскій. Сѣвсые безпорядки, въ его глазахъ, ,лишь отдѣльный эпизодъ картины, заставляющей страдать всякое сердце, любящее свою родину", и естественный результатъ той культурной и эконо­мической безпомощности, на которую до послѣдняго времени было осуджено крестьянство. Настаивая на необходимости снисходительнаго отношенія къ крестьянамъ, обвинитель однако ие допускалъ оправдательнаго приговора, такъ какъ ,полная безнаказанность подорвала бы въ крестьянахъ чувство порядка и явилась бы гибельною ди кнхъ самихъ*.

Слушаніе дѣта продолжалось съ 9 часовъ утра до 11 часовъ ночи. Приго­воромъ Палаты, постановленнымъ послѣ часового совѣщанія, 4 обвиняемыхъ оправданы, 28 приговорены къ 8 мѣсяцамъ и 2 къ 2 мѣсяцамъ заключенія въ тюрьмѣ съ лишеніемъ всѣхъ особенныхъ правъ и преимуществъ.

Рѣчь Ѳ. Н. Плѳвако въ защиту подсудимыхъ.

Гуманное обвиненіе обезоружило меня, многосторонне разсмо­трѣвшіе дѣло мои молодые товарищи—обобрали меня. Какъ адво­кату’, мнѣ не остается ничего сказать.

И я хочу просить васъ, гг. судьи, позволить мнѣ преобразиться въ одного изъ подсудимыхъ, стать между ними и говорить не за нихъ, а отъ лица ихъ, ихъ словами, ихъ думами и чувствами.

Сами они не смогутъ этого: частью безучастные, нс уразумѣваю­щіе того, что происходить между впми, частью испуганные — они нѣмы.

Но внутри ихъ гнѣздится одно чувстео, чувство изумленія самими собой: какъ это могло случиться, что они изъ мирнаго, терпѣливаго, судьбой забитаго и вседовольнаго люда вдругъ превратились въ бу-

шующую, все уничтожающую толпу, чтобы черезъ нѣсколько дней опять превратиться въ наивныхъ, покорныхъ, кающихся, добродушно отдающихъ все взятое мужиковъ?

Они просятъ васъ п ссбѣ и имъ самимъ объяснить эту непонят­ную для нихъ м}тъ, ослѣпившую ихъ.

Были онп, какъ вы знаете, не день, не годъ, а рядами поколѣній работниками, не покладавшими рукъ; они были довольны экономіей, і-дѣ они работали; они нс имѣли обидъ отъ нея и не частили свои­ми жалобами у судей и у земскихъ начальниковъ; они не искали у судьбы большаго, JirfcpfiH свои потребности почти до невозможнаго mmimum’a удовлетвореній.

Набѣжала Ео.тна. Не отъ нихъ она и не отъ отдѣльныхъ соблаз­нителей. Въ воздухѣ, точно передъ грозой, затомило, въ ушахъ за­звучати невѣдомые звукп, во снѣ — неспокойныя видѣнія. И они — какъ лицо, потерявшее на минуту самообладаніе, увлеклись, забылись, разошлись.

За вспышкой вастало раздумье, созваніе ужаса своихъ дѣлъ и послѣдствій.

. Нѣкоторое время чувство самосохраненія BHjTiiaxo утайку, замал­чиваніе, но правда взяла свое. Стоило не съ кулаками, увеличиваю­щими страхъ, а со спокойными словами обратиться къ нимъ, и они понесли навстрѣч}' п признаніе, и раскаяніе, и все взятое незаконно...

Русская національная черта сказалась: тишь, молчаливое страданье и взрывъ на мгновеніе..

И хорошее, какъ подвигъ, и дурное, какъ проступокъ, у сми­реннаго и безотвѣтнаго, что пятно на лицѣ, какъ-то случайно, на часъ-другой, не въ смыслѣ природнаго дефекта, а набѣгомъ, мутью, заразой.

Русскій человѣкъ дастъ порой Минина, порой Пугачева, порой Пожарскаго, порой Разина.

А между этими именами—десятилѣтія и столѣтія молчанія и мер­твой зыби...

Да, дурное дѣло, совершенное ими, сегодня имъ чуждо, какъ и намъ.

Ихъ надо пощадить насколько возможно.

Русскія силы теперь гибнутъ массами. Будемте скупы на трату ихъ, хотя бы въ области правосудія. Оно еще требуетъ жертвъ, алтари его, приспособленные къ человѣческому жертвоприношенію, не убраны...

Но законъ дать вамъ, гг. судьи, широкое право на сокращеніе кары, на cκjτιocτb въ расходовати человѣческой крови и слезъ.

Поменьше ихъ! Вѣдь за ними, за этими испуганными людьми,— десятки, живущіе ихъ трудами, будущіе граждане страны. Не обез­дольте и этихъ и тѣхъ суровостью судейскаго слова и лишеніями жизни.

Вспомните, что подсудимымъ негдѣ было научиться правдѣ. На­оборотъ, чувство правды убивалось у нихъ всѣми средствами и замѣнялось чувствомъ тупого молчанія.

Недавно окончились работы комиссіи по реформѣ крестьянскихъ учрежденій. Не было двухъ мнѣній ни у общества, ни у правитель­ства: мелкіе суды крестьянскіе были школой гражданскаго разврата, а не правосознанія. Общественное мнѣніе давно произносило свой приговоръ и о многихъ другихъ, соприкасающихся съ крестьянскимъ бытомъ, учрежденіяхъ.

Да и здѣсь мы слышали, что, борясь съ неправдой, выразившейся въ безпорядкахъ и хищеніяхъ, служители ,дисциплины*, забывъ то, о чемъ раздалось слово сверху, опозорили время и вѣру нашу въ новую пору жизни свистомъ розогъ... И это послѣ 18-го февраля 1905 года! •

Учить правдѣ слѣдуетъ правдою же! Учить уваженію къ закону— примѣрами!

А гдѣ они!..

Скажите же въ вашемъ приговорѣ, мягкомъ и человѣчномъ, что поднять народъ можетъ свѣтъ, а не тьма, что пока узки двери въ школу и широки въ тюрьму, — люди, въ родѣ судимыхъ нынѣ, по­добны слѣпорожденнымъ: спотыкаясь, они не столь виновны, какъ зрячіе.

Скажите, что нечего искать подстрекателей для объясненія подобныхъ печальныхъ и нежелательныхъ явленій въ отдѣльныхъ лицахъ.

Подстрекатель нашего бѣднаго люда—ставни, загораживаю­щіе доступъ свѣта въ убогіе дома его.

Не будьте же строги и защитите ихъ отъ несчастья;-