Рѣчь въ Государственной Думѣ по поводу деклараціи министерства Столыпина.

Рѣчь въ Государственной Думѣ по поводу министерской деклараціи 20 ноября 1907 года.

Правительство высказалось, господа народные представители, и декларація напечатана, такъ что ссылки мои на нее вы всегда можете провѣрить, имѣя передъ глазами ея текстъ.

Фракція октябристовъ и фракція умѣренно-правыхъ подали объ­единенную формулу, содержаніе которой вы тоже знаете. Это—за­явленіе, что, выслушавъ декларацію, они готовы приступить къ рабо­тамъ и закономѣрному наблюденію за дѣйствующими властями. Дру- гями словами, фракціи высказывались, что законодательная дѣятель­ность и сбереженіе государства будутъ ими использованы вполнѣ.

Подавая такую формулу перехода къ очереднымъ дѣламъ, фракція увидѣла въ деклараціи призывъ къ работѣ, которая обусловлена уста­новившимся нынѣ новымъ представителытымъ строемъ въ странѣ. Она поняла, что этой деклараціей приступается къ перестройкѣ на­шего древняго зданія, сохраняя историческій фундаментъ, на кото­ромъ оно воздвигнуто, но не щадя,—если сравнить государство съ лѣсомъ,—ни бурелома, ни сухостоя въ немъ, а давая здоровымъ деревьямъ свѣтъ и просторъ для ихъ дальнѣйшаго роста, доя ихъ дальнѣйшаго развитія.

Поэтому мы и приняли эту декларацію заявленіемъ готовности приступить къ работѣ.

Но изъ рѣчей ораторовъ, здѣсь говорящихъ, замѣтно было, что формула наша ихъ не удовлетворяетъ,—ие только лѣвыхъ, но к нѣко­торыхъ изъ друзей нашихъ. Они опасаются, что въ деклараціи пра­вительства нѣть указаній на манифестъ 17 октября, и поэтому, вѣ­роятно, предложатъ формулу съ упоминаніемъ этого слова.

Слово дивное, какъ новый мотивъ за сердце хватающей пѣсни,— оно не сходить съ устъ нашихъ; но тѣмъ не менѣе, если формула будетъ представлена въ такомъ видѣ, ока не пріемлема.

Дѣло въ тоігь, что въ настоящее время мы приступаемъ къ ра­ботамъ и говоримъ о предстоящемъ трудѣ, а не о томъ, быть иди не быть манифесту 17 октября.

Никто не сомнѣвается зъ томъ, что онъ существуетъ и останется. То зданіе, въ которомъ мы сидимъ, наше присутствіе здѣсь—все ручается за то, что манифестъ останется и существуетъ.

А развѣ то, что передъ нами, и важными, и простыми, и укра­шенными регаліями, и пришедшими въ смазныхъ сапогахъ, говорятъ министры, говорятъ не междометіями, а какъ равные съ равными, говорятъ, какъ управляющіе, а не какъ, правители надъ нами, — не порука за то, что мы вступили въ новый строй жизни и, какъ цыпленокъ, вышедшій изъ скорлупы, туда уже не вернемся?

Трудомъ, а не пѣснями спасается Русь. Декларація зоветъ насъ къ нему. Замѣнимъ пѣсни о свободи, — пѣснями свободныхъ рабо­чихъ, воздвигающихъ зданіе права и свободы.

Вы, представители лѣвыхъ партій, критикующіе эту формулу на­шу,—вы любите свободу и поете о ней. Но мало пѣсни.

Отечеству нужны муравьи, нужны пахари и работники. Наша отечественная нива полна сорныхъ тракъ и камней, которыхъ пѣс­нями не высушишь, пѣснями не разобьешь.

Поэтому-то предложеніе приступить къ ряду работъ въ духѣ гря- нищихъ, обѣщанныхъ намъ, манифестомъ обезпеченныхъ свободъ,— предложеніе, сдѣланное со стороны правительства, представляется намъ практичнѣе, реальнѣе и политичнѣе, нежели отвлеченныя раз­сужденія.

Есть простыя слова и торжественныя рѣчи; съ послѣдними нужно обращаться осторожно, иначе въ нихъ пропадаетъ захватывающій душу смыслъ.

Поставьте на вашемъ столѣ граммофонъ и заставьте его вѣчно играть одипъ и тотъ же, хотя бы захватывающій душу, псаломъ или гимнъ, —ухо станетъ протестозать, физика восторжествуетъ надъ метафизикой, опошлится то, что должно быть торжественно и не должно быть употребляемо въ обыденной жизни.

Вотъ причина, почему я настаиваю на томъ, что наша формула есть формула пріемлемая и лучше всего выражаетъ потребности мо­мента...

Эго—мое обращеніе къ тѣмъ, кто критикуетъ формулу.

Но я бы не выполнилъ ни долга гражданина, ни велѣнія моей совѣсти, если бы слова мои ограничились только этимъ.

Мон слѣдующія слова обращаются къ представителямъ правитель­ства, здѣсь почтившимъ насъ своимъ присутствіемъ.

Я къ нить обращаюсь, и обращеніе мое будетъ слѣдующее.

Для плодотворности труда нужно быть увѣреннымъ въ завтраш­немъ днѣ, нужно быть увѣреннымъ въ игктесообразности и въ нѣле- достажимости работы, нужно вѣрить, что тотъ фундаментъ, который мы строимъ, предназначенъ для того зданія, о которомъ мы грезили, когда спали, мечтали, когда просыпались, и думали въ лучшіе часы нашего бодраго дня,—думали мы и вмѣстѣ съ нами всѣ истинные русскіе граждане.

И потому мы идемъ на предлагаемый трудъ, что вѣримъ, что этотъ трудъ есть начало работъ въ духѣ манифеста 17 октября, что вы, сообразуясь съ вашими средствами, временемъ и силами, раззернулл часть того свитка, на которомъ и въ которомъ покоится наше народное счастье, но; развернувъ его и намѣтивъ первой очереди дѣла, вы не помѣшаете Думѣ, если она найдетъ у себя двойной эапасъ силъ, и времени, и способности къ дальнѣйшему труду, развертывать священный свитокъ далѣе и далѣе во всю ши­роту и долготу его...

Тогда, убѣжденные, что наша вѣра оправдывается, мы не узнаемъ себя въ нашей работѣ. Юноша Давидъ справится съ Голіаѳомъ— зломъ, старцы помолодѣютъ, слѣпцы прозрятъ, разслабленные уви­дятъ у себя избытокъ силъ.

Не мы съ нашимъ слабымъ умомъ, съ нашими душонками, раз­строенными гнетомъ вѣковъ, — духъ народа, глашатай духа Божьяго, научитъ насъ, что дѣлать и что говоритъ, когда потребуютъ того интересы родины...

Но не этими замѣчаніями только я ограничусь. Есть у меня еще просьба, вызванная содержаніемъ деклараціи.

Декларація говоритъ о бурномъ времени въ Россіи, о необходи­мости и полной возможности уполномоченными властями уничтожитъ крамолу въ Русской землѣ.

Мы, спокойные зрители событій, знаемъ, что время бурно и что нарушаются самые основные принципы обідествгиной безопасности, и борьба съ людьми нарушающими —неизбѣжна.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ мы обращаемся къ вамъ со слѣдующей просьбой: вѣдь среди тысячи невинныхъ жертвъ, среди сотенъ уби­тыхъ слугъ царскихъ, среди другихъ людей, погибшихъ уже не отъ

убійцъ, а въ виду убійства, имѣются тысячи и сотни нашихъ брать­евъ, нашихъ дѣтей, нашего грядущаго поколѣнія. Многіе изъ этихъ несчастныхъ были нафанатизированы новыми ученіями, которыя легко укореняются въ горячихъ душахъ, гдѣ противодѣйствія мало. Школа послѣдняго времени не давала солиднаго образованія и была по отношенію къ нимъ мачехой, которая не умѣла, какъ слѣдуетъ, выра­стить то, что ей ввѣрено.

Поэтому вы, получившіе полномочія отъ верховной власти быть исполнителями закона, получите и отъ насъ полномочія другого рода: примите въ свое сердце ту скорбь, тѣ стоны, ту грусть, которую испытываемъ мы, теряя нашихъ ближнихъ въ это жестокое время,—во время, когда смутились всѣ умы. Помните одно, что между пламен­ными, несчастными преступными Савлами, быть можетъ, будетъ много Павловъ Русской земли!

Потому, да будетъ вашимъ девизомъ: смерть грѣху’, пощада грѣш- нику!

Земное правосудіе вручило вамъ мечъ. Есть еще другое правосу­діе, которое внушаетъ вамъ иное отношеніе: правосудіе небесное, которое всегда зоветъ сочетать строгость судьи и его обязанности съ чувствомъ человѣчности и пощады...

Еще послѣднее слово.

Заканчивая свою декларацію, глава правительства указалъ на ве­ликіе моменты, когда твердая и могучая, па историческихъ камняхъ основанная, власть умѣла спасать Россію; вопросъ быть или не быть стоялъ передъ нею.

Я задумался: зачѣмъ это сказано?

Если указано на историческую справку, то вамъ ли, русскимъ людямъ, напоминать тѣ великія страницы, когда державные вожди русской земли умѣли давать намъ права, о которыхъ мы мечтали, но не смѣли?

Нѣтъ ли здѣсь указанія, обыкновеннаго историческаго указанія, желанія взять изъ прошедшаго урокъ для настоящаго и будущаго?

Я думаю, что едва ли удобно было въ деклараціи объ этомъ го- корить.

Бываютъ минуты въ жизни и исторіи, когда государства, подобно отдѣльному человѣку, стоятъ передъ вопросомъ гибели и не имѣютъ въ условіяхъ нормальной жизни средствъ спасенія. Тогда, конечно, только упрямый профессоръ и горящій нетерпѣніемъ юноша будутъ говорить: Fiat ju≤titia, pereat mundus!

Но здравый государственный умъ, умъ великаго народа, который

сумѣлъ изъ ничтожнаго племени сдѣлаться властителемъ міра, отвѣ­тить на это другое: Salus reipublicae suprema lex est: когда го­сударство въ опасности, — спасеніе государства есть верховный законъ!

Никто тогда не осудитъ васъ. Вамъ скажутъ то, что нѣкогда ска­зать герой одном извѣстнаго романа Виктора Гюго. Онъ сказалъ: Да, я разорвать завѣсу алтаря, но я перевязалъ раны страдающаго отечества*. Въ такія минуты правители не подлежать суду человѣ­ческому; судъ исторіи ц судъ Божій—вотъ трибунала, передъ кото­рыми они отвѣчаютъ въ своихъ дѣлахъ.

Ho₁да сохранитъ насъ Богъ въ будущемъ отъ примѣненія та­кахъ случаевъ, ибо они проводятся въ жизнь только тогда, когда государству встрѣчаются неодолимыя бѣдствія.

Думаю я, что такихъ неодолимыхъ бѣдствій нѣтъ, а то зло, которое существуетъ и о которомъ заявляете» предсѣдатель Совѣта министровъ, значительно уменьшилось и можетъ быть удалено обыкновенными Cpeyrntft ѵц.

Драгоцѣннѣйшій краеугольный камень нашей гражданственности и предметъ любви безмѣрно”;, нашъ манифестъ 17 октября, — могу­чій камень: стучитесь! Милліардами искръ отвѣтить онъ вамъ, искръ, свѣтящихся, грѣющихъ и уничтожающихъ то, что худо, веселящихъ и радующихъ тѣхъ, кто любите» его, вѣритъ въ него и вмѣстѣ Cb тѣнь вѣрить въ свое будущее.