Рѣчь на предвыборномъ собраніи 14 января 1907 года въ Москвѣ.

Рѣчь на предвыборномъ Собраніи въ Москвѣ 14 января 1907 года.

Господа! Въ сознаніи всѣхъ мыслящихъ и чувствующихъ правду гражданъ русскаго государства никогда не умирала падеж» на введе­ніе въ Россіи того порядка жизни, которымъ когда-то была красна наша царская старина: мы надѣялись п уповали, что настанетъ день, когда между царемъ и народомъ не будетъ больше средостѣнія и, опираясь на вѣчно сущія начала истины и справедливости, онъ введетъ насъ въ русло общечеловѣческихъ, условій, давно уже вы­кованныхъ вѣковой работой развивающагося западнаго человѣчества, опередившаго пасъ и потому призваннаго судьбой первенствовать въ историческомъ шествіи народовъ къ осуществленію земного благо­получія п первенствовать въ произнесеніи бодрящихъ лозунговъ, командныхъ возгласовъ, направляющихъ народъ къ достиженію на землѣ возможно большихъ благъ.

Эти мысли, эти надежды, эта упованія воплощались и въ думахъ мудрецовъ, п въ пѣсняхъ поэтовъ, и въ вѣщихъ словахъ пророковъ, и въ пѣсняхъ веселья, п стонахъ страждущихъ, а порой и въ него­дующемъ крнкѣ фанатиковъ, не имѣющихъ терпѣпія ждать и рвущихся къ дѣлу’ для достиженія идеала.

Эта упованія не торопилось подхватить только правящее сословіе, поклоняясь дьячеству, когда-то оказавшему историческія услуги странѣ. Вѣруя въ себя и замалчивая грѣхи опричины, оно удерживало цар­скую десницу отъ естественнаго призванія царей—возвѣстить странѣ, что она прошла необходимый н страдный путь сплоченія и можетъ вступить въ обладаніе благами ияра и свободы, принявъ па свои плечи великую задачу соработать съ главою государства въ дѣлѣ раззитія родины, объединиться съ царемъ въ высшемъ моментѣ го­сударственной жизни,—въ строеніи правды, этого духовнаго хлѣба, безъ котораго нельзя жить человѣку.

«•

Уже съ полвѣка начались признаки созрѣванія страны для вели­каго дѣла. Полвѣка тому назадъ стало невыносимо быть царемъ надъ рабами, править страной, гдѣ человѣкъ приравнивался къ продажному животному, а 19-го февраля слово ,рабъ* было вычеркнуто изъ нашей жизни навсегда. Затѣмъ послѣдовало признаніе пригодности страны къ земскому хозяйству и неотложности водворенія правосудія; остава­лось увѣнчать это зданіе признаніемъ, что русскій человѣкъ доста­точно созрѣлъ для того, чтобы изъ безсловеснаго раба превратиться въ свободнаго гражданина.

Этотъ послѣдовательный шагъ былъ задержанъ оскорбленною въ своемъ дьячествѣ бюрократіей и поколебленнымъ въ своемъ имуще­ственномъ строѣ и неподготовленнымъ къ производительному ис­пользованію жизни помѣстнымъ населеніемъ, которыя задерживали естественный ходъ событій, вкушая въ сердца царей трепетъ и опасе­ніе и отвлекая ихъ отъ славнѣйшаго изъ творчествъ: созданья разумно­свободнаго народа взамѣнъ рабски-безсловеснаго холопства.

Новыя насажденія урѣзывались, ихъ молодые побѣги безжалостно

Страна, эта величайшая пробирная палата, накладывала пробу на достоинство насажденій и на оплѣснѣніе старыхъ порядковъ. Страна напоминала видѣніе Навуходоносора: у сѣвернаго колосса слабѣли конечности, и золото главы и серебро туловища, не имѣя поддержки въ глиняныхъ ногахъ принимало угрожающее положеніе.

Севастополь открылъ наши язвы. Періодъ великихъ реформъ и освободительное движеніе, начавшееся въ октябрѣ, показали, что организмъ, перенесенный въ нормальныя условія жизни, способенъ возродиться, если ВЪ него войдетъ тотъ сокъ, котораго онъ ждетъ, котораго онъ требуетъ.

Но тутъ опять наступила эпоха недовѣрія, начавшаяся реакція опять возвратила организмъ къ его недугу, пережитое горе, котораго я называть лишній разъ не хочу, показало намъ на Дальнемъ Востокѣ, какъ много и даромъ тратятся наши силы, какъ, не захваченные атмо­сферой дѣйствительной народной нужды, управители не сумѣли воз­величить ни самой страны, ни утѣшить главу ея созерцаніемъ счастія своихъ подданныхъ.

Трупнымъ запахомъ понесло отъ великаго организма дорогой, святой нашей родины, замолкли тѣ, кто бралъ на себя дѣло власти. Пристыженные неуспѣхомъ и несовершенствомъ ихъ работы, опеча­ливъ главу государства и не оправдавъ надеждъ страны, замолкли OHHa

И вотъ созрѣла въ сердцѣ царскомъ давно желанная, давно благо­потребная мысль искать опоры для власти и плота для духовнаго облика земли не въ канцелярской мудрости, хотя бы и упорядоченной, технически стройной, мастерски оправленной, а въ мудрости народ­ной, накопленной вѣками, ставшей основою народнаго характера, скрѣпленной всѣми силами, его надеждами, упованіями, мечтами и слезами.

И вотъ, когда власти сознали свое безсиліе, былъ написанъ вели­кій Манифестъ 17-го октября.

17-го октября взошло новое солнце, настали новые дни русской жизни. Что дѣлаетъ спящій, разбуженным лучами свѣта, пронизав­шими мракъ его ложа? Онъ бодро встаетъ и принимается за дневное дѣло жизни.

Того же мы ожидали и отъ себя.

Мы мечтали, что и нынѣ, какъ въ славные дни шестидесятыхъ годовъ, свѣтъ ободрить н только ободритъ всѣхъ, всѣхъ соединятъ въ ликующее п со свѣжими силами рвущееся на дѣло человѣчество. Мы думали, что мы всѣбросимся укоренять скксна прайды и свободы, и не только оградимъ всходы отъ холодныхъ бурь и недруговъ, но собственнымъ дыханіемъ будемъ согрѣвать молодые всходы младен­ческой свободы.

Но, къ несчастно, эти наши надежды не оправдались: мы ошиблись!

Не время и пе мѣсто задавать себѣ вопросъ, какъ это сталось, что дарованіе началъ лучшаго обшествеиаго строя не объединило, пе сплотило, не сдружило, а разъединило, разлучало насъ и дало толчокъ неслыханному междоусобію, передъ которымъ смутное время XVU столѣтія—хлопушка передъ выстрѣломъ изъ современнаго орудія.

Съ 17∙ro октября началась не святая недѣля, а настоящая страстная ссдьмица. Мы исполнились не духомъ любви къ странѣ, а духомъ какого-то озлобленія.

Люди разбились на партіи; какъ портнихи, выписывающія парижскія

модели, они для образованія тѣхъ партій выписали образцовыя про­граммы изъ чужихъ краевъ. Какъ въ былое время героини комедій Островскаго, задыхаясь отъ волненія, говорили, что у нихъ все, отъ ложки до ботинокъ,—заграничное и, облизываясь, ѣли маргариновое масло, предпочитая его заграничную марку простому непосредствен­ному русскому,—такъ и ваши партійные люди задыхались отъ насла­жденія, что они принадлежатъ къ партіямъ съ міровой кличкой... и не хотѣли бытъ только тѣмъ, чѣмъ должны были быть,—дѣтьми сво­его отечества.

Партіи сь иностранными кличками прошли молчаніемъ, что имена ,русская партія", ,русскіе люди", ,истинно-русскіе люди" остались не занятыми кѣмъ должно, и ихъ подобрали и присвоили себѣ люди, съ которыми во многомъ не мирится настоящее, исконное русское право­сознаніе.

Къ этимъ яемиряшимся сь незванными оккупаторами имени ,рус­скіе люди" принадлежимъ и мы, объединенные уваженіемъ и любовью къ великому акту'17∙ro октября.

Мы въ свое время не назвали себя ,русскими людьми* только по­тому, что мы думали, что всякая партія есть русская партія и что разномысліе начинается лишь въ тонъ, чего надо ждать Россіи отъ своей будущей Думы, чѣмъ въ ней заниматься и куда идти.

Мы думали, что всякій истинный русскій человѣкъ съ благоговѣ­ніемъ относится къ Манифесту, отъ него начнетъ, какъ древній Римъ отъ дня своего основанія, считать дни и годы своей новой жизни.

И что же мы встрѣтили? Насъ, благословляющихъ десницу, начер­тавшую Манифестъ, русскіе люди зовутъ чуть не измѣнниками странѣ и русскому строю. Насъ, вѣрующихъ болѣе въ Манифестъ, чѣмъ въ его сомнительныхъ комментаторовъ—врагами. Насъ, жаждущихъ, чтобы русская Дума была насквозь пронизана истинной любовью къ странѣ и любовью вызвала бы въ себѣ силу найти пути мира и сво­боды, безъ которыхъ, задыхаясь отъ разгрома, крови, самочинія, без­чинія, вынужденной и невынужденной жестокости стонетъ, святая Русь,—насъ винятъ въ томъ, что мы—вредные люди.

Съ другой стороны, не щадя словъ для надруганія и оболганія, насъ обвиваютъ, что мы тоскуемъ по недавней старинѣ, что мы дѣй­ствуемъ въ руку тѣмъ, кто хотѣлъ бы вырвать изъ нашей внутрен­ности проглоченный нами свитокъ правды и свободы, отнынѣ став­шей нашею Плотью и нашею кровью.

Я хочу въ своемъ словѣ дать отвѣтъ, чего мы желаемъ отъ буду­щей Думы.

Отвѣчая нашимъ соперникамъ, мы выскажемъ задушевныя наши мысли, скажемъ, кто мы и чего желаемъ отъ нашей будущей Думы, я черезъ то, чего желаемъ родинѣ.

Тогда будетъ видно, въ правѣ ли они бросать въ насъ свои, про­тивоположные упреки.

Правымъ и лѣвымъ мы скажемъ: мы не слѣпые и потому мы не съ правыми. Все зло бюрократическаго режима прошло передъ нами. . Устраняя изъ опыта и вывода настоящіе бурные дни, которые мѣ­шаютъ правильному исполненію обязанностей, которые элементомъ борьбы и страсти уносятъ часть силъ на безполезную борьбу, мы беремъ спокойпые годы н изолируемъ предметъ наблюденія. Было ц-лѣтнее царствованіе. На тронъ вошелъ человѣкъ сильной волн, по натурѣ русскій, ненавидящій ложь и клевету, но окруженный бюрократіей, среди которой были люди довольно популярные, даже съ историческими именами, люди убѣжденные и честные.

Что же они сдѣлали?

Въ годину испытанія, посланнаго намъ Богомъ,—мы потеря® нашу славу.

Отчего?

Отъ самаго строя!

Великую, необъятную страну съ незаходящнмъ солнцемъ Монархъ озиралъ очами людей, въ свою очередь видѣвшихъ се глазами сво­ихъ подчиненныхъ, нерѣдко судившихъ о человѣческихъ убѣжде­ніяхъ по метрикѣ о благонадежности, по чисто напечатанному формуляру. Страна, какъ таковая, была сама по себѣ, а владыкѣ преподносились ея фотографическіе снимки, снятые къ тому же не всегда благонадежными аппаратами. Если между страной и царемъ стоялъ на стражѣ честный бюрократъ даже съ хорошимъ аппара­томъ, то, къ сожалѣнію, самъ-то оігъ переснималъ снимки съ плохого аппарата своихъ подвластныхъ и вводилъ въ заблужденіе, заблуждаясь самъ.

Вы поняли мою мысль. Великая страна требуетъ множества со­зерцателей ея нуждъ и положенія. Такимъ можетъ быть только все­народное око. Hc снимки, а самую дѣйствительность прппесутъ они въ призываемую къ жизни Думу.

И мы хотимъ ея созыва. Всѣми атаки хотнит,.

А тотъ, кто съ нею только мирится, какъ съ необходимымъ и неизбѣжнымъ зломъ, тотъ—не нашъ и, думаемъ, не русскій человѣкъ, какимъ бы значкомъ онъ ни украсилъ свою грудь.

Въ до-охтябрскіе дни мы съ большимъ довѣріемъ отнеслись къ

августовскому Манифесту, который открывалъ для Россіи возможность работать въ совѣщательной Думѣ, приготовляя матеріалъ для обра­ботки его другими лицами. Мы думали, что не пріобыкшая къ великому дѣлу, не воспитанная правильно организованнымъ мѣстнымъ само­управленіемъ Русь еще не достаточно подготовлена, и готовы были мириться съ совѣщательною Думой, какъ переходной ступенью, ко­торая могла бы быть хорошей школой для самообученія.

Но четверть вѣка, въ теченіе котораго ей умѣстно было водво­риться, прошло даромъ. Испытавъ весь ужасъ пережитаго несчастій, глава государства рѣшился ввѣриться исконному разуму своего на­рода. Вѣруя въ способности и сноровку русскаго народа ко всякому новой)' труду, тѣмъ болѣе къ труду, по самой природѣ своей одуше­вляющему работника, онъ призвалъ лучшихъ людей изъ народа къ сотрудничеству.

Въ насъ вѣрятъ, и мы беззавѣтно должны отнестись къ той за­дачѣ, которую возлагаетъ на насъ наша родина. Рѣшительный шагъ только увеличиваетъ нашу заботу о томъ чтобы Дума была Думой преданныхъ родинѣ сыновъ, а не Думой экспериментовъ, чтобы она была способна ввести въ жизнь миръ, право и свободу.

Тагашъ образомъ мы болѣе остаемся русскими людьми, чѣмъ тѣ, о присвоилъ себѣ это названіе.

Господа! Я не вѣрю чтобы кто-нибудь со спокойной совѣстью могъ итги въ Душу или на выборы, ненавидя русскую землю. Не­навистникамъ нѣтъ въ ней мѣста. И, въ отличіе отъ нѣкоторыхъ изъ друзей моихъ, я не вѣрю въ то, чтобы и въ другихъ партіяхъ ненависть къ странѣ была исходнымъ моментомъ ихъ дѣйствій.

Всякій любить родину, только по-своему.

Любить ее и стародумъ, воспитанный на внѣшнихъ проявленіяхъ ея величія, и этимъ внѣшнимъ формамъ приписывающій и то исто­рическое, великое, что совершалось, несмотря ва убійственную тяжесть формъ.

Любить ее и честно мыслящій доктринеръ, которому кажется, что книга управляетъ жизнью, а не жизнь, диктуетъ и поправляетъ книги.

Любятъ, несомнѣнно, если не самую стран}', то меньшую братію, и тѣ, кто извѣрился въ достижимость блага при современныхъ формахъ общественности.

Не любятъ развѣ только тѣ, кому хочется все уничтожить, все за- хнтькровью,кому чувство злобы застилаетъ глаза,затемняетъ сознаніе...

У каждаго изъ названныхъ липъ и у ихъ присныхъ есть свои продиктованныя условія міросозерцанія.

Но это не опасно.

Необходимо, чтобы всѣ нужды и всѣ взгляды были выражены.

Часто форма бываетъ жестока, а цѣль справедлива. Изъ этого только слѣдуетъ, что средства для достиженія этой цѣли не при­годны.

Любовь къ родинѣ въ томъ и заключается, что всякій изыски­ваетъ наибольшія гарантіи для осуществленія лучшаго будущаго,— на этой почвѣ и происходитъ соревнованіе.

Мы говоримъ: Манифестомъ x7∙r0 октября даровано то, чего въ Рос­сіи не было. Этимъ Манифестомъ засѣваются сѣмена новой жизни; нужно вырастить эти сѣмена, укрѣпить ихъ въ нашей почвѣ, чтобы получились нормальные всходы новой жизни. Для этого необходимо-- долой съ полей тѣхъ, кто хочетъ затоптать новые всходы и, соревнуя четвероногимъ, поѣдаетъ ихъ и топчетъ.

Мы, люди 17-го октября, вѣримъ, что укрѣпленные всходы, которые мы готовы согрѣвать тепломъ собственнаго дыханія, разрастутся на святой Руси въ пышное дерево русской правды и свободы, и посту­паемъ, какъ добрые хозяева, расходясь какъ съ тѣми, кто желаетъ ихъ вырвать и замѣнить сѣменами чуждой намъ культуры, не счи­таясь съ психологіей народа, такъ и съ тѣми, кто ихъ топчетъ...

Теперь скажу нѣсколько словъ о томъ, что мы, зовущіе въ Думу умѣренныхъ людей, будто бы не національны. Насъ обвиняютъ, что мы отрѣшились отъ національныхъ идеаловъ и небрежемъ о силѣ и славѣ родины.

Откуда это обвиненіе?

Напротивъ, мы отлично знаемъ что русскую землю сочленилъ въ великое цѣлое русскій народъ, говорящій на русскомъ языкѣ, воспи­танный въ идеалахъ своей христіанской церкви. Мы считаемъ, что на иномъ основаніи, кромѣ національнаго, не устоять землѣ русской. И поэтому мы вовсе не связываемъ нашнхъ общественныхъ учрежде­ній рабскимъ подобіемъ съ иностранными,—это нс математическая таблица, которая одинакова на всѣхъ языкахъ,—и думаемъ, что все­мірно-культурное можетъ быть передано русскою рѣчью, не ломая ея филологическихъ особенностей, также какъ и всемірные законы общественнаго правопорядка вовсе не обязываютъ насъ одѣваться въ поношенныя платья Европы.

Но мы не можемъ одобрить поклонниковъ политической телѣги, когда человѣчество мчится по житейскому полю на болѣе устойчи­вомъ, быстромъ и цѣлесообразномъ локомотивѣ

Нашъ націонализмъ нимало не потускнѣетъ оттого, если мы,

воспринявъ чужестранное, сумѣемъ приспособить его къ условіямъ русской жизни, одушевивъ его общечеловѣческими идеалами.

Въ связи съ этимъ стоитъ и вопросъ о парламентаризмѣ.

Мы въ этомъ отношеніи полагаемъ, что Россія, до сихъ поръ управлявшаяся бюрократически, нынѣ призываемая къ со­вмѣстной работѣ въ качествѣ Думы • законодательницы, еще нс доказала того, что ей своевременно перейти къ парламентарному типу. Если бы еще исторія намъ сказала, что весь міръ пе­решелъ къ парламентаризму и оставилъ всякую иную форму надзора Думъ надъ бюрократической машиной, тогда—иной вопросъ и иное основаніе для оспариванія этой формы отношеній власти къ законо­дательному органу. Но разъ существуютъ рядомъ такія государства, какъ Англія и Пруссія,—одна съ парламентаризмомъ и другая безъ него, и оба равно блестяще выполняютъ свою миссію, и разъ мы признаемъ страну еще не окрѣпшей въ политическомъ самоуправле­ніи, то это—дѣло нашей осмотрительности, что мы не настаиваемъ на томъ, что само собой придетъ, когда всѣ функціи власти упро­чатся въ пониманіи новыхъ условій жизни страны.

Вы вѣрите въ парламентаризмъ, несмотря на то, что есть и не парламентарныя cτpauu, и есть панамы и другіе скандалы въ самыхъ горячихъ, приверженныхъ поклонницахъ парламентаризма, въ родѣ Франціи. Здѣсь вопросъ простой: кто за осторожность—тогъ съ нами, кто за натискъ и головокружительные прыжки—тотъ противъ. Вы меня будете убѣждать одними выводами, я васъ—другими.

Событія, сопровождавшія созывъ и роспускъ первой Думы, насъ еще больше укрѣпили въ нашей мысли.

Оставимъ комплименты, которые гости изъ знатныхъ иностран­цевъ высказывали Думѣ: комплименты — это оружіе для бесѣды съ отроками и старозавѣтными дѣвицами.

Дѣйствительность говоритъ другое. Дума, руководимая натискомъ, нс оставила слѣда, пронизывающаго благодарнымъ чувствомъ сердце страны.

Я нс хочу сказать и обратнаго: помиримся на достаточно конста­тированномъ фактѣ равнодушія общества къ роспуску. А желанныхъ гостей провожаютъ любезнѣе.

Самовосхваленіе—тоже плохое утѣшеніе, его уже нужно оставить кукушкѣ и пѣтуху.

Я, такъ же, какъ и многіе другіе, дѣлаю такой выводъ.

Можно было бы лучше и серьезнѣе вести великое дѣло. Можетъ быть, не было бы комплиментовъ, но зато, можетъ быть, за васъ

осѣнила бы себя крестомъ многомилліонная Русь, не раздѣляясь на классы, ждущая мира и простора для дѣла.

Насъ упрекаютъ въ томъ, что мы будто бы равнодушно отно­симся къ вопросу объ окраинахъ.

• Нѣтъ, мы проповѣдуемъ единство Россіи. Мы убѣждены, что госу­дарство срастается со своими окраинами путемъ долгихъ и тяжелыхъ страданій, и отдѣлять одно отъ другого, значитъ —разрушать суще­ственную ткань организма. Да и не въ русскомъ духѣ отдавать то, что досталось потомъ и кровью его предкамъ.

Еще можно было бы говорить объ этомъ относительно существую­щаго среди насъ такого независимаго государства, какъ Финляндія, только временно отданнаго намъ.

Но иначе мы мыслимъ о Царствѣ Польскомъ. Отдѣленіе его отъ Россіи было бы глубокою раной для насъ и въ то же время сдѣ­лало бы его добычей тѣхъ, кто уже знаетъ его вкусъ, кто уже отло­милъ себѣ отъ него большой кусокъ. Мы вѣримъ въ тѣсную связь такихъ окраинъ съ государствомъ, но въ связи съ уваженіемъ ихъ естественныхъ правъ какъ въ смыслѣ земскаго самоуправленія, такъ и развитія мѣстныхъ законодательныхъ учрежденій, касающихся ихъ гражданскихъ и семейныхъ правъ, и при условіи единства въ вопро­сахъ общегосударственныхъ со всею великою нашей, частью которой мы считаемъ н Польшу.

Бросать исторически сослонвшіяся окраины—это значитъ обре­кать себя на новыя строительныя работы, неминуемо влекущія за собою диктатуру.

Монархисты упрекаютъ насъ, что мы игнорируемъ еврейскій во­просъ.

Что же, спрашивается, нужно дѣлать, чтобы понравиться рус­скимъ людямъ?

Да почти что сочувствовать погромамъ!

Нѣть, мы — націоналисты въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Зна­читъ ли это: бей всѣхъ, Въ чьихъ жилахъ течетъ не наша кровь? Это вѣдь богохульство, это—озвѣреніе!

Мы вѣримъ въ силу русской души па просторѣ разума п крѣп­кой воли: она не боится соперничества, и спортъ только ободритъ ее. Русскій человѣкъ снялъ оковы рабства. Теперь онъ сбрасываетъ антигражданскія путы. Дайте ему только убѣжденіе, что к вы, куль­турные люди, вылѣчились отъ кедуга расшаркиванія передъ всѣмъ не нашимъ, въ формѣ ли иноземныхъ вкусовъ, въ формѣ ли отрѣ­

шенія отъ истиннаго сближенія, въ формѣ ли бѣлостокскаго слѣд« ствія и равнодушія къ погромамъ, гдѣ жертвами стали свои же.

Русскіе люди издавна славились миролюбіемъ и, несмотря на нѣ­которыя неблагопріятныя условія, у нихъ всегда было правовое со­знаніе, а съ шшъ не мирится, чтобы одна нація была въ угнетеніи у другой.

И вотъ поэтому мы и относимся равнодушно къ еврейскому во­просу.

Но пусть не думаютъ крайніе русскіе люди, что мы хотимъ, по­добно европейскимъ народамъ, уступить угнетенному народу первое мѣсто.

Нѣть, мы исходимъ изъ началъ равноправія и съ этой точки зрѣ­нія заявляемъ, что среди насъ друзья погромовъ друзей не найдутъ.

Да, мы—націоналисты, вѣрующіе въ свою націю, въ ея разумъ, стойкость и силу и не желающіе укрѣплять ее подпорками.

Вотъ чѣмъ я долженъ оговориться по отношенію къ тѣмъ ли­цамъ, которыя насъ обвиняютъ въ томъ, что мы не русскіе люда.

Наше положеніе осложняется еще и тѣмъ, что мы не понравились и лѣвымъ.

Они говорятъ: вы—поклонники всякаго правительственнаго рас­поряженія!

Но какое право они имѣютъ такъ говорить? Они должны были спросить, каково наше внутреннее побужденіе, если въ общемъ хо­тятъ опровергать нашу программу.

Мы разсуждаемъ иначе: мы вѣримъ, что работать можно только въ мирѣ. Въ мирѣ нуждаются наши дѣти. Въ мирѣ будемъ полезны и мы нашимъ дѣтямъ, чтобы передать имъ нашъ опытъ, чтобы они работали лучшими инструментами, чѣмъ работали мы въ нашу жизнь.

Но для этого мира необходимо, чтобы былъ и органъ мира, и для этого нужно организовать и мирную Думу. Она не должна быть органомъ вѣчной вражды: рѣзкостямъ и насилію въ Думѣ должна быть положена граница.

Насъ, нажегся, даже упрекаютъ въ томъ, что мы—поклонники чрезвычайныхъ мѣръ.

Въ тотъ день, когда эти мѣры перестанутъ существовать, мы почувствуемъ себя такъ, какъ будто насъ самихъ вынули изъ петли.

Но эти мѣры неустранимы, пока сама жизнь даетъ для нихъ ма­теріалъ. Отечество гибнетъ. Народы озвѣрѣли. Запахъ крови не сталъ вызывать трепета. Обезсилена церховъ. Утихли великія дарова­нія. Роскошь царитъ и обжирается, равнодушно слушая разсказы о

голодающемъ братѣ. Бездѣйствуетъ школа, и наши дѣта выйдутъ въ жизнь съ одними грубыми орудіями борьбы, безъ тѣхъ усовершен­ствованій, которыя даетъ трезвая κajτ