Дѣло свѣтлѣйшаго князя Г. И. Грузинскаго.

Дѣло свѣтлѣйшаго князя Григорія Ильича Грузинскаго, обвинявшагося въ убійствѣ доктора медицины Э. Ф. Шмидта.

Дѣло это было разсмотрѣно въ засѣданіи Острогожскаго Окружнаго Суда съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей 29—30 сентября 1883 года.

Предсѣдательствовалъ Тов. Предсѣдателя Бестужевъ-Рюминъ, о6еннялъ Про­куроръ Рубанъ. Защищалъ Ѳ. Н. Плева ко.

Въ составъ присяжныхъ засѣдателей вошло 10 крестьянъ, 1 купецъ, 1 мѣ­щанинъ. Старшиной избранъ крестьянинъ.

Обстоятельства дѣла заключаются въ слѣдующемъ.

17-го октября 1882 года кн. Г. И. Грузинскій нѣсколькими выстрѣлами изъ револьвера убилъ въ имѣніи своей жены ея управляющаго, бывшаго гувернера его дѣтей, доктора медицины Э. Ф. Шмидта.

Предварительное слѣдствье выяснило слѣдующія подробности этого дѣла.

Въ качествѣ гувернера кн. Грузинскій пригласилъ къ себѣ доктора Шмидта, который вскорѣ помѣ своего пріѣзда въ имѣніе князя сталъ въ близкія отко­шенія къ княгинѣ.

Однажды, будучи по дѣламъ въ Москвѣ, гдѣ нѣсколько лѣтъ тону назадъ онъ и познакомился съ своей будущей женою, тогда еще продавщицей у кон­дитера Траыблэ,—князь Грузинскій заболѣлъ горячкой. Не надѣясь встать съ постели, князь выписалъ изъ имѣнія свою семью. Княгиня не замедлила прі­ѣхать въ Москву, взявъ съ собою дѣтей и сопровождавшаго ихъ гувернера Шмидта.

Въ періодъ своего выздоровленія князь Грузинскій случайно подслушалъ раз­говоръ княгини со Шмидтомъ, который обнаружилъ передъ нимъ ихъ интим­ныя отношенія.

Оправившись отъ болѣзни и вернувшись въ имѣніе, князь, по настоянію княгини, отдалъ ей половику своего состоянія, а уволенный имъ гувернеръ Шмидтъ поступилъ на службу къ княгинѣ въ качествѣ управляющаго.

,17-го октября 1832 года двое дѣтей князя, жившихъ съ натерью, гостили у отца; имъ понадобилась свѣжая перемѣна бѣлья.

При встрѣчѣ князь нѣсколькими выстрѣлами изъ ревоавера убиваетъ Шмидта.

Присяжные засѣдатели вынесли князю Г. И. Грузинскому оправдательный вердиктъ.

Рѣчь въ защиту князя Грузинскаго.

Какъ это обыкновенно дѣлаютъ защитники, я ко настоящему дѣлу прочиталъ бумаги, бесѣдовалъ съ подсудимымъ и вызвалъ его на искреннюю исповѣдь души, прислушался къ доказательствамъ и соста­вилъ себѣ программу, замѣтки, о чемъ, какъ, что и затѣмъ говорить предъ вами. Думалось и догадывалось, о чемъ будетъ говорить про­куроръ, на что будетъ особенно ударять, гдѣ въ нашемъ дѣлѣ будетъ мѣсто горячему спору,—и свои мысли держалъ я про запасъ, чтобы на его слово былъ отвѣть, на его ударъ—отраженье.

Но вотъ теперь, когда г. прокуроръ свое дѣло сдѣлалъ, вижу я, что мнѣ мои замѣтки надо бросить, программу изорвать. Я такого содержанія рѣчи не ожидалъ.

Много можно было прокурору спорить, что поступокъ князя не можетъ быть ему отпущенъ, что князь задумалъ, а не вдругъ рѣшился на дѣло, что никакого безпамятства не было, что думать о томъ, что Шмидтъ со своей стороны готовить кровавую встрѣчу и подъ этой думой стрѣлять въ Шмидта—князю не приходилось. Все это спор­ныя мѣста, сразу убѣдиться въ нихъ трудно, о нихъ можно потя­гаться.

Но подымать вопросъ, что князь жены не любилъ, оскорбленія не чувствовалъ, говорить, что дѣта тутъ ни при чемъ, что дѣло тутъ другое, воля ваша,—смѣло и врядъ ли основательно. И уже совсѣмъ не хорошо, совсѣмъ непонятно объяснять исторію со Шмидтомъ письмами къ Ѳенѣ, строгостью князя съ крестьянами и его презрѣ­ніемъ къ меньшей братіи—къ крестьянамъ и людямъ, въ родѣ нѣмца Шмидта, потому что онъ свѣтлѣйшій потомокъ царственнаго грузин­скаго дома.'

Все это ново, неожиданно, и я, брссивъ задуманное слово, попы­таюсь отвѣтить прокурору такъ, какъ меня наталкиваетъ сердце,

возбужденное слышаннымъ и боязнью за будущее моего дѣтища— подсудимаго.

Я очень радъ, что судьбу князя рѣшаете вы, по виду вашему,— пахари и промышленники, что судьбу человѣка изъ важнаго рода отдали въ руки ваши.

Равенство всѣхъ предъ закономъ и вѣра въ правосудіе людей, не несущихъ съ собой въ судъ ничего, хромѣ простоты и чистоты сердца,— сегодня явны въ настоящемъ дѣлѣ. Сегодня, въ сторонѣ отъ большого свѣта, въ уѣздномъ городкѣ, гдѣ нѣтъ крупныхъ интере­совъ, гдѣ всѣ вы заняты своимъ дѣломъ, не мечтая о великихъ дѣ­лахъ и безсмертіи имени, на скамью обвиненіемъ посаженъ человѣкъ, котораго упрекаютъ въ презрѣніи къ вамъ, упрекаютъ въ томъ, что онъ изъ стародавней, нѣкогда властвовавшей надъ Грузіей фамиліи... и вамъ же предаютъ его на судъ!

Но мы этого не боимся и, не краснѣя за свое происхожденіе, не страшась за вашу власть, лучшаго суда, чѣмъ вашъ, не желаемъ, вполнѣ надѣясь, что вы насъ разсудите въ правду и въ милость, раз­судите по-человѣчески, себя на его мѣсто поставите, а не по фари­сейской правдѣ, видящей у ближняго въ глазу спицу, у себя не видя­щей и бревна, на людей возлагающей бремя закона, а себѣ оставляю­щей легкія ноши.

Въ старину приходящаго гостя спрашивали про имя, про родъ, про племя. По имени тебѣ честь, по роду жалованіе. Подсудимому не страшно назвать себя, и краснѣть за своихъ предковъ ему не прихо­пися. Онъ изъ рода князей Грузинскихъ, прямой внукъ послѣдняго гру­зинскаго царя, Григорія, изъ древней династіи Багратидовъ, занесенной въ лѣтописи съ IV вѣка послѣ Рождества Христова. При дѣдѣ его Грузія слилась воедино съ нашимъ отечествомъ, его дѣдъ принялъ подданство, и фамилія Грузинскихъ вѣрой и правдой служитъ сво­ему Царю и новому отечеству.

Несчастіе привело одного изъ членовъ этого дома на судъ вашъ, к онъ пришелъ ждать вашего рѣшенія, не прибѣгая къ тѣмъ попыт­камъ, какія въ ходу у сильныхъ міра, къ попыткамъ избѣжать суда преждевременными ходатайствами объ исключеніи изъ общаго правила, о безпримѣрной милости и т.

Дѣло его—страшное, тяжелое. Но вы, болѣе чѣмъ какое-либо другое, можете разсудить его разумно и справедливо, по-божески. То, что съ нимъ случилось, бѣда, которая надъ нимъ стряслась,— понятны всѣмъ намъ; онъ былъ богать—его ограбили; онъ быть {сстенъ—его обезчестили; онъ любилъ и былъ любимъ,—его разлу-

чили съ женой и на склонѣ лѣтъ заставшій искать ласки случайной знакомой, какой-то Ѳени; онъ былъ мужемъ—его ложе осквернили; онъ былъ отцомъ—у него силой отнимали дѣтей и въ глазахъ ихъ порочили его, чтобы пріучить ихъ презирать того, кто далъ имъ жизнь.

Ну, развѣ то, что чувствовалъ князь, вамъ непонятно, адскія тер­занія души его —вамъ неизвѣстны?

Нѣтъ, я думаю, что вы—простые люди, лучше всѣхъ понимаете, что значитъ отцовская или мужнина честь, и грозно охраняете отъ враговъ свое хозяйство, свой очагъ, которымъ вы отдаете всю жизнь, не оставляя ихъ для суеты міра и для барскихъ затѣй богатыхъ и знатныхъ.

Посмотримъ, какъ было дѣло и изъ-за чего все вышло.

Чтобы рѣшить: дороги ли были князю жена и дѣти, припомнимъ, какъ онъ обзавелся семьей и жилъ съ ней.

20 лѣтъ тому назадъ, молодой человѣкъ, встрѣчаетъ опъ въ Москвѣ, на Кузнецкомъ мосту у Трамблэ, кондитера, торговца сластями, кра­савицу-продавщицу, Ольгу Николаевну Фролову. Пришлась она ему по-душѣ, полюбилъ онъ ее. Въ кондитерской, гдѣ товаръ не то, что хлѣбъ или дрова, безъ которыхъ не обойдешься, а купить пойдешь хоть на грязный, постоялый дворъ,— въ кондитерской нужна приманка. Вотъ и стоять тамъ въ залитыхъ огнями и золотомъ палатахъ кра­савицы-продавщицы; и кому довольно бы фунта на недѣлю, глядишь— заходить каждый день, полюбоваться, перекинуться словцомъ, по­любезничать.

Конечно, не всѣ дѣвушки тамъ не строги: больше хорошихъ, стро­гихъ. Но, ужъ дѣло ихъ такое, что на всякое лишнее слово, на лишній взглядъ обижаться не приходится: имъ больно, да хозяину барышъ,—ну и терпи!

А если дѣвушка и хороша и не строга, отбоя нѣтъ: баричи и сыновья богачей начнутъ охотиться за добычей.

Князь иначе отнесся къ дѣлу.

Полюбилась, и сиу стало тяжело отъ мысли, что она будетъ сто­ятъ на торгу, на бойкомъ мѣстѣ, гдѣ всякій, кто захочетъ, будетъ пялить на нее глаза, будетъ говорить малопристойныя рѣчи. Онъ уводитъ ее къ себѣ въ домъ, какъ подругу. Окъ ба сейчасъ же и женился на ней, да у него жива мать, еще болѣе, чѣмъ онъ, близхая къ старой своей славѣ: она и слышать не хочетъ о бракѣ сына съ ■рпказчицей изъ магазина. Сынъ, горячо преданный матери, уступа­етъ. Между тѣмъ Ольга Николаевна понесла отъ него, родила сына- первенца. Князь не такъ отнесся къ этому, какъ тѣ гуляки, о кото­рыхъ я говорилъ. Дія него это былъ его сынъ, его кровь. Онъ позвалъ лучшихъ друзей: князь Имеретинскій крестилъ его.

Ольга Николаевна забеременѣла вновь. Ожидая второго, привязав­шись всей душой къ первому сыну, князь теперь уже самъ зналъ, что значитъ быть отцомъ любимаго дѣтища отъ любимой женщины, а не отъ случайной встрѣчи съ легкодоступной продавщицей своихъ ласкъ. Отецъ въ немъ пересилилъ сына. Онъ вступилъ въ бракъ. Мало того, онъ бросился съ просьбой о милости, просилъ Государя усыновить перевенца. Вы слышали про это изъ той бумаги, которую я подалъ суду. Само собой разумѣется, что на полную любви просьб}'послѣдовалъ отвѣтъ ея достойный.

Что ни годъ, то по ребенку приносила ему жена. Жили они счаст­ливо. Мужъ берегъ добро для семьи, подарилъ женѣ 30.000 р., а по­томъ, чтобы родные не говорили, что жена не имѣетъ ничего своего, купилъ имѣніе на общее имя, заплатилъ за него все, что у него было.

Бывали у нихъ вспышки. Но развѣ безъ вспышехъ проживешь? Можетъ быть, жена его, нѣтъ, вѣтъ, да и вспомнитъ привычки быв­шей жизни... А мужу хотѣлось, чтобы она вела себя съ достоин­ствомъ, приличнѣе... Вотъ и ссора.

Съ честью ли, съ уваженіемъ ди къ себѣ в къ мужу несла свое имя и свое званіе жены и матери княгиня Грузинская до встрѣча со Шмидтомъ—я ке знаю; у насъ про это ничего сегодня не говорилк. Значитъ, перейдемъ прямо къ этому случаю

Дѣти подрастали. Князь жилъ въ деревнѣ. Надо было учителя. На мѣсто пріѣхалъ Шмидтъ. Что это доктору, нѣмецкому уроженцу, Шмидту, вздумалось ограничиться учительскимъ мѣстомъ,—не знаю. Студентъ, семинаристъ могли бы замѣнитъ его. Не съ злой ли думой онъ прямо и пришелъ къ нимъ, почуявъ возможность обдѣлать дѣло? Въ самомъ дѣлѣ, за все хватался онъ: к практиковать, какъ лѣкарь, л каменный уголь копалъ, какъ горный прокышденямкъ-. Что ему .вь учительствѣ?

Дѣло князя Грузняск/го.

Подрасталъ старшій сынъ—Александръ. Князь повезъ его въ Питеръ, въ школу. Тамъ оставался съ нимъ до весны. Весной забо­тить возвратной горячкой. Три раза возвращалась болѣзнь. Между двумя приступами онъ успѣлъ вернуться въ Москву. Тутъ вновь заболѣваетъ. Доктора отчаиваются за жизнь. Нѣжно любящему отцу, мужу хочется видѣть семью, и вотъ княгиня, дѣти и гувер­неръ Шмидтъ—ѣдутъ. Князь видится, душа его пріободрилась н пріобрѣла энергію: болѣзнь пошла на исходъ, князь выздоравли­валъ.

Тутъ-то князю, еще не покидавшему кровати, пришлось испытать страшное горе. Разъ онъ слышитъ—больные такъ чутки—въ сосѣд­ней комнатѣ разговоръ Шмидта и жены они, повидимому, перекоря­ются; но ихъ ссора такъ странна: точно свои бранятся, а не чужіе, то опять рѣчи мирныя... неудобныя... Князь встаетъ, собираетъ силы.- идетъ, когда никто его не ожидалъ, когда думали, что онъ прикованъ къ кровати... И что же? Милые бранятся—только тѣшатся: Шмидтъ к княгиня вмѣстѣ, нехорошо вмѣстѣ...

Князь упалъ въ обморокъ и всю ночь пролежалъ на полу. За­стигнутые разбѣжались, даже не догадавшись послать помощь боль­ному. Убить врага, уничтожить его князь не могъ, онъ быль слабъ— Онъ только принялъ въ открытое сердце несчастіе, чтобы никогда съ нимъ не знать разлуки.

Съ этого дня князь не зналъ больше жены своей. Жить втроемъ, знать/что ласки жены дѣлятся съ соперникомъ, онъ не моіъ. Неме­дленно услать жену онъ тоже былъ не въ силахъ: она мать дѣтей. Силой удалить отъ княгини Шмидта было уже поздно: княгиня те­перь носила имя, давапіпее ей сил)’, владѣла половиной состоянія и могла отстоять своего друга.

Такъ и случилось.

Князь отказалъ Шмидту, а княгиня сдѣлала его управляющимъ езоей половины. Въ домъ къ князю при немъ онъ не ходилъ, но жилъ въ той же слободѣ, къ которой прилегаютъ земли Грузин­скихъ.

А когда князь уѣзжалъ, Шмидтъ не разставался съ княгиней отъ 8 час. утра и до поздней ночи.

Въ это-то время онъ внушилъ княгинѣ тѣ мысли, которыя обу­словили раздѣлъ. Княгиня сумѣла заставить князя поспѣшить раз­дѣломъ, при чемъ всѣ расходы на него были мужнины.

Чуя власть въ рукахъ, зная, что князь не прочь помириться съ женой, лишь бы она бросила связь съ своимъ управляющимъ, вѣй-

цемъ Шмидтомъ, послѣдній и княгиня ке стѣснялись: они гласно ви­дѣлись въ квартирѣ Шмидта, гласно Шмидтъ позволялъ себѣ оскорблять хнязя; мало этого: княгиня въ ожиданіи, когда кончится постройка приготовляемаго для нея въ ея половинѣ имѣнія домика, съѣхала на квартиру въ домъ священника, изъ оконъ въ окна съ до­момъ князя, отъ него саженъ за 200, отъ Шмидта въ двухъ шагахъ. Тутъ, на глазахъ всей дворни, всей слободы, всѣхъ сосѣдей, на гла­захъ дѣтей, оставшихся у отца, они своимъ поведеніемъ не щадили ни чести князя, ни его терпѣнія, ни его сердца.

Оттуда они переѣзжаютъ въ Овчарню, въ тогъ домикъ, который выстроилъ Шмпдгь княгинѣ. Тамъ-то и случилось несчастіе.

Но прежде чѣмъ голубки переберутся въ свою Овчарню и завор­куютъ, воспоминая, какъ они ловко обманули князя, отняли у него его добро, надругались надъ его мягкостью и будутъ замышлять, какъ имъ захватить еще и еще,—посмотримъ, какъ слѣдуетъ отнестись къ одному дѣлу, на которое такъ сильно напираетъ прокуроръ: къ пись­камъ князя къ солдатской дочкѣ—Ѳенѣ. Ужъ очень эти письма ему нравятся: онъ ни за что не хотѣлъ, чтобы ихъ не читать, наизусть ихъ повторялъ въ своей рѣчи. Займемся и мы съ вами, разсудимъ: какую они важность имѣютъ въ этомъ дѣлѣ?

Князь пишетъ ласково, какъ къ своей. Князь признается, что у него съ Ѳеней было дѣло. Но письма эти писаны въ іюлѣ и августѣ 1882 г_л а князь разошелся съ женой, какъ съ женой, еще въ 1881 г., весной, когда узналъ объ измѣнѣ. Свидѣтель, князь Мещерскій, былъ у князя Грузинскаго за пять мѣсяцевъ до несчастій,—значитъ, въ маѣ 1882 г; княгиня тогда жила уже не съ княземъ, а въ слободѣ, ря­домъ со Шмидтомъ, а при визитѣ, сдѣланномъ Мещерскимъ княгинѣ, Шмидтъ держалъ себя какъ хозяинъ въ дому ея; въ то же время, по свидѣтельству старика управляющаго, нѣмца же Карлсона, Шмидтъ, у котораго гостилъ свидѣтель, ночью, неодѣтый, ходилъ въ спальню къ княгинѣ... Значить, во время отношеній князя къ Ѳенѣ жена была ему чужой. Правда, она приходила въ домъ мужа, къ дѣтямъ, забирала вещи, но женой ему Не была, потому что жила со Шмид­томъ. Что же? Какъ было быть князю? Онъ мужчина еще не старый, въ порѣ, про которую сказано: ,Не добро быть человѣку єдину...* Онъ имѣлъ и потребность и право на женскую ласку. Тотъ мужъ и та жена, которые, будучи любимы, измѣняютъ, конечно, грѣшатъ предъ Богомъ, но мужъ, брошенный женою, ио жена, покинутая му­жемъ,—они не заслуживаютъ осужденія: на преступную связь ихъ толкаютъ тѣ, кто оставляетъ .семью и ложе.

Діло князя Грузинскаго.

Письма князя свидѣтельствуютъ лишь то, что онъ ке такъ распу­тенъ и развратенъ, какимъ бы были многіе изъ насъ на его.мѣстѣ. Онъ не подражаетъ тѣмъ, кто свое одиночество развлекаетъ легкими знакомствами на часъ, сегодня съ Машей, завтра сь Дашей, а тамъ съ Настей или Ѳеней... Онъ привязывается къ женщинѣ, уважаетъ ее.

Мало подумалъ прокуроръ, когда упрекнулъ въ кощунствѣ князя за то, что въ день именинъ своей жены онъ былъ въ церкви и мо­лился¹ за Ѳеню. Что же тутъ дурного? Княгиня бросила его и обез­честила домъ и семью... Онъ могъ отнестись къ ней равнодушно- Съ Ѳеней онъ близокъ,—онъ, женатый и неразведенный, подъ напо­ромъ обычной страсти и ища ласки, губитъ жизнь довѣрившейся ему дѣвушки... Эго не добродѣтель, а слабость, порокъ... и съ его и ея стороны. Князь вѣруетъ въ молитву и молится за ту, которая грѣ­шить. Вѣдь и молятся-то не за свои добродѣтели, а за грѣхи.

Князь ограничился легкой связью, а не женитьбой. Благодаря глас­ному нарушенію супружеской вѣрности со стороны княгини, онъ могъ бы развестись. Но жениться—значить привесть въ домъ ма- чиху къ 7 дѣтямъ. Ужъ коли родная мать оказалась плохой, меньше надежды на чужую. Въ тайникѣ души князя, можетъ быть, живетъ мысль о прощеніи, когда пройдетъ страсть жены; можетъ быть, жи­ветъ вѣра въ возможность возвращенія дѣтямъ ихъ матери, хоть да­леко, послѣ, потокъ... Онъ невольный грѣшникъ, онъ не въ правѣ для своего личнаго счастія, для ласки и тепла семейнаго очага играть судьбой дѣтей. Такъ онъ думаетъ и такъ ломаетъ жизнь свою для тѣхъ, кого любить...

Вернемся къ дѣлу. .

Поселились въ Овчарнѣ. Скандалъ шелъ на всю губернію. Вѣдь всего верста съ чѣмъ-нибудь отдѣляла усадьбу князя отъ домика кня­гини. Живя тамъ, Шмидтъ и его подруга то и дѣло напоминали о себѣ оскорбленному мужу. Князю было странно, неловко чужихъ и своихъ. Когда къ нему заходили гости, онъ мучился, мучились и го­сти: надо было не упоминать о княгинѣ и дѣлать это такъ, чтобы ке выдать преднамѣренности молчанія. Выйдетъ князь къ прислугѣ, къ рабочимъ, а въ глазахъ ихъ точно сквозить улыбка, насмѣшка. Онъ отмалчивается, ему неловко посвятить ихь въ суть своего горя, а жена и Шмидтъ этимъ пользуются: жена приходитъ безъ него въ домъ, не пустить ее не смѣютъ—приказа не было, и хозяйничаетъ, беретъ вещи, бѣлье, серебро.

Князь боится встрѣтиться съ дѣтскими глазами, такъ вопроситель- но смотрящими на пего.

О, кто не былъ отцомъ, тому непонятны эти говорящіе глазки!

Они ясны, свѣтлы, чисты, но отъ нихъ бѣжишь, когда чувствуешь неправду или стыдъ. Они чисты, а ты читаешь въ нихъ: зачѣмъ мама не сь тобой, а съ нимъ, съ чужимъ? Зачѣмъ она спитъ не дома, обѣ­щаетъ не съ нами? Зачѣмъ при ней онъ бранитъ тебя, а мама не за­претить ему? Онъ, должно быть, больше тебя, сильнѣе тебя?

Отъ мысли, что дѣти подрастутъ, подрастутъ съ ними и вопросы, которые они задають, кровь кидалась въ мозгъ, сердце ныло, рука сжималась. Героическое терпѣніе, смиреніе праведника нужно было, чтобы удержаться, вязать свою волю.

Бываютъ несчастныя исторіи: полюбить или привяжется человѣкъ къ чужой женѣ, жена полюбитъ чужого человѣка, борятся съ своей страстью, но подъ конецъ падаютъ. Эго—грѣть, но грѣхъ, который переживаютъ многіе. За это я бы еще не осмѣлился обвинять кня­гиню и Шмидта, обрекать ихъ на жертву князя: это было бы лице­мѣріемъ слова.

Но разъ вы грѣшны, разъ неправы передъ мужемъ, зачѣмъ же кичиться зтимъ, зачѣмъ на глазахъ мужа позволять себѣ оскорбляю­щіе его поступки, зачѣмъ, отнявъ у него, какъ разбойникъ на боль­шой дорогѣ, его трудовую и отъ предковъ доставшуюся и имъ для дѣтей убереженную копейку, тратить ее на цвѣты и вѣнки своего гнѣзда? Зачѣмъ не уѣхали они далеко, чтобы не тревожить его ка­ждый день своей встрѣчей? Зачѣмъ не посовѣтовалъ Шмидтъ кня­гинѣ, уходя изъ дома мужа, бросать все, на что она имѣла право, пока была женой, а грабительски присвоилъ себѣ отнятое, гордо за­являя князю, что это его домъ? Зачѣмъ, наконагь, онъ всталъ между отцомъ и дѣтьми, оскорбляя перваго въ присутствіи ихъ, а ихъ прі­учая къ забвенію отца? Не слѣдовало ли бы, разъ случился грѣхъ, остановиться передъ святыней отцовскаго праза на любовь дѣтей, и, съ мученіемъ взирая на страшный поступокъ свой, не разбивать, а укрѣплять въ дѣтскомъ сердцѣ святое 4JTCTBO любви къ отцу и хоть этимъ платить процентъ за неоплатный долгъ?

Они, Шмидтъ н княгиня, не дѣлали этого, и ошибка ихъ вела ро­ковымъ образомъ къ развязкѣ.

Въ октябрѣ княгинѣ удалось съ поля захватить двухъ дочерей, Лизу и Тамару, и увести къ себѣ; князь и тугъ человѣчно отнесся къ поступку матери, щадя, можетъ быть, ея естественное желаніе по­быть съ дѣтьми.

Но не того добивались тамъ. Сейчасъ же изъ этого дѣлаютъ торгъ: не угодно хи, молъ, присылать на содержаніе ихъ іоо руб. въ мѣсяцъ.

Князь отвѣчаетъ: у тебя состояніе равное моему, а я содержу всѣхъ сыновей п дочерей; мнѣ не къ чему платить, когда дочери могутъ бытъ у меня.

Князь уѣзжаетъ по дѣламъ въ Питеръ. Безъ него можно взять и третью дочь, но разъ князь въ содержаніи отказалъ, то о Никѣ и не думаютъ, а двухъ дочерей продолжаютъ держать, намѣреваясь мучить князя, зная его безумную любовь къ дѣтямъ. •

Князь возвращается домой и узнаетъ, что княгиня уѣхала куда-то, но дѣтей оставила у Шмидта. Это взорвало отца: какъ, онъ, отецъ, живетъ тутъ, рядомъ, у него все, что нужно дѣтямъ, онъ—они зна­ютъ—любить и хочетъ имѣть дѣтей у себя; онъ могъ уступить ихъ матери, а теперь мать, уѣзжая, оставляетъ игъ съ чужимъ человѣ­комъ, съ разлучникомъ.

Онъ шлетъ за дѣтьми карету’. Шмидтъ ломается, не пускаетъ, но вѣроятно дѣтская воля взяла перевѣсъ,—онъ разрѣшаетъ повидаться имъ съ отцомъ. Князь, само собой, оставляетъ дѣтей, по крайней мѣрѣ, до возврата матери.

Шмидтъ, раздосадованный переходомъ дѣтей, вымѣщаетъ свою злобу на пустой вещи, на бѣльѣ; но это-то п стало каплей, перепол­нившей чашу скорби и терпѣнія. Въ этой исторіи сила была нс въ бѣльѣ, а въ дерзости и злобной хитрости Шмидта.

Вы знаете, что вѣжливыя просьбы и записки князя встрѣтили от­казъ. Шмидтъ, пользуясь тѣмъ, что дѣтское бѣлье—въ докѣ княгини, гдѣ живетъ онъ, съ ругательствомъ отвергаетъ требованіе и шлетъ отвѣть, что безъ 300 руб. залогу не дастъ князю двухъ рубашекъ и двухъ штанишекъ для дѣтей. Прихлебатель, наемный любовникъ ста­новится между отцомъ н дѣтьми и смѣетъ обзывать его человѣкомъ, способнымъ истратить дѣтское бѣлье, заботится о дѣтяхъ и тре­буетъ съ отца 300 руб. залогу? Не только у отца, которому это сказало,—у посторонняго, который про это слышитъ, встають дыбомъ волосы!

Князь одерживается; онъ пытается образумить Шмидта чрезъ по­средника, станового, пишетъ новыя записки п получаетъ отвѣть— ,пусть пріѣдетъ'!

А Шмидтъ въ это время обращаетъ, какъ намъ показали всѣ сви­дѣтели, свое жилище въ укрѣпленіе: заряжаетъ револьверъ, перемѣ­няетъ пистоны па ружьѣ, взводить курки. Одинъ изъ свидѣтелей, Цыбулинъ, по торговымъ дѣламъ заѣзжаетъ изъ усадьбы княгини къ князю и разсказываетъ видѣнное его прислугѣ.

Получаетъ князь записку Шмидта, вѣроятно такого же содерзка-

нія, каковы были словесные отвѣты: ругательную, требующую залога вал униженія. Вспыхнулъ князь, хотѣлъ ѣхать къ Шмидту на рас­праву, НО смирилъ себя словами: „не CTOHTb!.."

Утромъ въ воскресенье князь проснулся и пошелъ будить дѣтей, чтобы ѣхать съ ними къ обѣднѣ.

Нина, бѣленькая, чистенькая, протянула къ нему руки и привѣт­ливо улыбнулась. Потянулись и Тамара съ Лизой; но, взглянувъ на ихъ измятыя, грязныя рубашонки, князь поблѣднѣлъ, взволновался: онѣ напомнили ему издѣвательство Шмидта, онѣ дали дѣтскимъ глаз­камъ иное выраженіе: отчего, папа, Нпна опрятна, а мы—нѣть? От­чего ты не привезешь намъ чистаго? Развѣ ты боишься его?

Сжалось сердце у отца. Отвернулся онъ отъ этихъ говорящихъ глазокъ и—чего не сдѣлаетъ отцовская любовь—вышелъ въ сѣни, сѣлъ въ приготовленный ему для поѣздки экипажъ и поѣхалъ,... по­ѣхалъ просить у своего соперника, снося позоръ и JTHMieHbe, руба­шонокъ для дѣтей свопхъ.

При князѣ былъ пистолетъ. Но намъ здѣсь доказано, что это было въ обычаѣ князя. Самъ обвинитель напоминаетъ вамъ, со словъ мо­лодого Карлсона, о привычкѣ князя носить съ собой револьверъ. :

Что ждетъ князя въ усадьбѣ жены его, въ укрѣпленной позиціи Шмидта?

Я утверждаю, что его ждетъ тамъ засада. Бѣлье, отказъ, залогъ, заряженныя орудія большого и малаго калибра—все говорить за мою мысль.

Если Шмидтъ заряжалъ ружье изъ трусости и боязни за свою цѣлость, то вѣроятнѣе, что онъ не сталъ бы рисковать собою изъ-за пары дѣтскаго бѣлья, онъ бы выдалъ его. А Шмидтъ отказалъ и, за­рядивъ ружье E пистолетъ, взведя даже κj*pκa. съ лампой всю ночь поджидалъ князя.

Если Шмидтъ не хотѣлъ этой встрѣчи, но нс хотѣлъ также выда­вать и бѣлья по личнымъ своимъ соображеніямъ, то онъ, не выдавая бѣлья, ограничился бы ссылкой на волю княгини, на свое служебное положеніе, словомъ, на законныя основанія, а не оскорблялъ бы князя словами и запиской, возбуждая тѣмъ его на объясненіе, на встрѣчу.

Если Шмидтъ охранялъ только свою персону отъ князя, а не за­думалъ расправы, онъ бы радъ былъ, чтобы встрѣча произошла при народѣ, а онъ, едва увидѣлъ ѣдущаго князя, какъ выслалъ Лойку, говорившаго съ нимъ о дѣлахъ, изъ дому и остался одинъ съ лакеемъ, которому поручилъ запереть крыльцо, чтобы помѣшать князю добро-

вольно и открыто войти въ комнату и чтобы заставить князя, разъ онъ рѣшится войти, прибѣгать къ стуку, ломанью дверей, насилію.

А разъ князь прибѣгнетъ къ насилію, къ нападенію на помѣщеніе, въ него ножно будетъ стрѣлять, опираясь на законъ необходимости. Если и не удастся покончить, а, напротивъ, бранью и оскорбленіями изъ-за засады довести его до бѣшенства, до стрѣльбы, то самый без­вредный выстрѣлъ можетъ оказать услугу: обвиняя князя въ покуше­ніи на убійство, можно будетъ отдѣлаться отъ него на законномъ основаніи.

Все дѣлается по этому плану. Оказалась ошибка въ одномъ: слиш­комъ разсчитывалъ Шмидтъ на счастіе.

Князя видѣли въ довольно сносномъ состояніи духа, когда онъ выѣхалъ изъ дому. Конечно, душа его не могла не возмутиться, когда онъ завидѣлъ гнѣздо своихъ враговъ и стахъ къ нему приближаться. Вотъ оно—мѣсто, гдѣ, въ часы его горя и страданья, они—враги его—смѣются и радуются его несчастію. Вотъ оно —логовище, гдѣ въ жертву животнаго сластолюбія пройдохи принесены и честь семьи, и честь его, и всѣ интересы его дѣтей. Вотъ оно—мѣсто, гдѣ, мало- того, что отняли у него настоящее, отняли и прошлое счастіе, отра­вляя его подозрѣніями...

Не дай Богъ переживать такія минуты!

Въ такомъ настроеніи онъ ѣдетъ, подходитъ къ дому, стучится въ дверь.

Его не пускаютъ. Лакей говоритъ о приказаніи пе принимать.

Князь передаетъ, что ему, кромѣ бѣлья, ничего не нужно.

Но вмѣсто исполненія его законнаго требованія, вмѣсто, наконецъ, вѣжливаго отказа, онъ слышитъ брань, брань изъ устъ полюбовник* своей жены, направленную къ нему, не дѣлающему съ своей стороны никакого оскорбленія.

Вы слышали объ этой ругани: „пусть подлецъ уходитъ; не смѣй стучать,это мой домъ! Убирайся,я стрѣлять буду".

Все существо князя возмутилось. Врагъ стоялъ близко и такъ нагло смѣялся. О томъ, что онъ вооруженъ, князь могъ знать отъ домашнихъ, слышавшихъ отъ Цыбулина. А тому, что онъ способенъ на все злое—князь не могъ не вѣритъ: когда нашъ врагъ намъ сдѣ­лалъ много нехорошаго, мы невольно вѣримъ сказанному о немъ всему дурному, и, видя въ его рукѣ оружіе, взятое, быть можетъ, съ самой миролюбивой цѣлью, ожидаемъ всего того зла, какое возможно нанести имъ.

Въ этомъ состояніи онъ ломаетъ стекло у окна и вслѣдъ за утро-

зой Шмидта стрѣлять стрѣляетъ съ своей стороны и ранитъ Шмидта той раной, которую врачъ признаетъ не смертельной.

Шмидтъ бѣжитъ: это видно въ окно, сквозь стекло,—бѣжитъ къ парадному крыльцу. Дымъ мѣшаетъ разсмотрѣть—раненъ онъ или нѣтъ, есть у него въ рукахъ оружіе или нѣтъ. Князь бѣжитъ по двору къ тому же крыльцу. Здѣсь дверь уже растворена испуган­нымъ Евчснкой; князь—туда и у дверей встрѣчается съ Шмидтомъ. Тотъ отъ боли припадаетъ къ землѣ, но сейчасъ же вскакиваетъ н бѣжитъ въ комнаты.

Въ это-то едва уловимое мгновеніе, когда гнѣвъ, ужасъ, выстрѣлъ и кровь опьянили сознаніе князя, опъ въ томъ скоропреходящемъ умоизступленіи, которое въ такія минуты естественно, еще не помпя себя, подъ вліяніемъ тѣхъ же ощущеній, которыя вызвали первый выстрѣлъ, конвульсивно нажимаетъ револьверъ и производить слѣ­дующіе два выстрѣла: положеніе трупа навзничь, а не ничкомъ, но­гами къ выходу, головой къ гостиной, показывхта, что Шмидтъ не бѣжалъ отъ князя, и онъ стрѣлялъ не въ спасающагося врага. При этомъ припомните, что ружье и пистолетъ оказались не тамъ, гдѣ лежали утромъ, т.-е. не въ спальнѣ княгини, а уже на столѣ въ го­стиной,—тогда будетъ пе невѣроятно объясненіе князя, что Шмидтъ выронилъ пистолетъ изъ рукъ, и уже послѣ перенесенія Шмидта въ комнату, во избѣжапіе несчастнаго выстрѣла, ружье было освобо­ждено отъ пистоновъ, а револьверъ поднятъ съ полу.

Сомнѣваются въ состояніи духа князя, могущемъ преувеличить опасность и злобныя намѣренія врага; ихъ оспариваютъ. Оспариваютъ и законность того гнѣва, что поднялся въ душѣ его.

Но, послушайте, господа: было ли мѣсто живое въ душѣ его въ эту ужасную минуту? .

Не говорю объ ужасномъ прошломъ. Еще тяжелѣй было настоя­щее. Онъ, на глазахъ любопытныхъ, которые разнесутъ вѣсть по всей окрестности, стоитъ посмѣшищемъ зазнавшагося приживалки и тщетно проситъ должнаго. На землѣ, его трудомъ пріобрѣтенной, у дома его жены и матери дѣтей его, чужой человѣкъ, завладѣвшій его добромъ и его честью, костить его. Въ затылокъ его устремлены насмѣшли­вые взоры собравшихся, к жгутъ его, и не даютъ головѣ его силы повернуться назадъ. Куда нтти? Домой? А тамъ его спросятъ эти ужасные, милые, насмѣшливо-ласковые дѣтскіе голоса: а гдѣ же бѣлье? Что, папа, бука-то, знать, сильнѣе тебя? не смѣешь взять у него на­шихъ рубашекъ? Плохъ же ты, папа! Ужъ лучше отпусти насъ къ нему. Мы его любить будемъ. Онъ насъ будетъ чисто одѣвать. Мы тебя забудемъ, отъ тебя отвыкнемъ.»

И кто же и за что же его ставить въ такое положеніе?

Шмидтъ—орудіе, но онъ былъ бы безсиленъ, если бы не слился воедино съ женой его. А она? Что онъ ей сдѣлалъ? За что? Не за то ли, что такъ горячо и беззавѣтно полюбилъ ее и пренебрегъ для нея и просьбой матери и своимъ положеніемъ? Не за то ли, что далъ ей имя и власть? Не за то ли, что готовъ былъ прощать ей вины, простить которыя изъ ста мужей не рѣшатся девяносто девять?

А чѣмъ мстятъ? Отняла у него добро,—онъ молча уступилъ. Отняли честь,—онъ страдалъ про себя. Онъ уступилъ человѣку жену, когда она, измѣнивъ ему, предпочла ему другого... Но дѣтей-то, ко­торыхъ Шмидту не надо, которыхъ мать, очевидно, нс любитъ, ибо приноситъ въ жертву своему другу,—зачѣмъ же ихъ-то отрывать отъ него, зачѣмъ селить въ нихъ неуваженіе, можетъ быть, презрѣніе къ своему безсильному отцу? Вѣдь онъ, по выраженію Карлсона и Мещерскаго,—отецъ, какихъ мало, отецъ, давно замѣнившій дѣтямъ своимъ мать ихъ.

Справиться съ этими чувствами князь не могъ. Слишкомъ уже они законны, эти имъ овладѣвшія чувства.

Часто извиняютъ преступленія страсти, разсуждая, что душа, ею одержимая, не властна въ себѣ.

Но если проступокъ былъ необходимъ, то самая страсть, когда она зарождалась въ душѣ, вызывала осужденія нравственнаго чув­ства. Павшій могъ бы избѣжать зла, если бы своевременно обузды­валъ страсть. Отсюда—преступленіе страсти все-таки грѣхъ, все- таки нѣчто, обусловленное уступкой злу, пороку, слабости. Такъ, грѣхъ Каина—результатъ овладѣвшей имъ страсти—зависти. Онъ не неповиненъ, ибо совѣсть укоряла его, когда страсть, еще не рѣ­шившаяся на братоубійство, изгоняла изъ души его любовь къ брату.

Но есть иное состояніе вещей: есть моменты, когда душа возму­щается неправдой, чужими грѣхами, возмущается законно, возму­щается во имя нравственныхъ правилъ, въ которыя вѣруетъ, кото­рыми живетъ,—и, возмущенная, поражаетъ того, кѣмъ возмущена... Такъ, Петръ поражаетъ раба, оскорбляющаго его Учителя. Тутъ все-таки есть вина,—несдержанность, недостатокъ любви къ падшему, но вина извинительнѣе первой, ибо поступокъ обусловленъ не сла­бостью, не самолюбіемъ, а ревнивой любовью къ правдѣ и справед­ливости.

Есть состояніе еще болѣе извинительное. Эго—когда поступокъ ближняго оскорбляетъ и нарушаетъ священнѣйшія права, охранить которыя, кромѣ меня, некому, и святость KOTCpuxb мнѣ яснѣе, чѣмъ ьсвм’ь Другими

Мужъ видитъ человѣка, готоваго осквернить чистоту брачнаго ложа; отецъ присутствуетъ при сцені соблазна его дочери; перво­священникъ ВИДИТЪ готовящееся KOIUJ^rHCTBO_l— и, кромѣ ннхъ, некому спасти право и святыню. Въ душѣ ихъ подымается не порочное чув­ство злобы, а праведное чувство отмщенія н защиты поругаемаго права. Оно—законно, оно—свято; не подымись оно, они—презрѣнные люди, сводники, святотатцы!

Отъ поднявшагося чувства негодованія-до самовольной защиты поруганнаго права еще далеко. Но какъ поступить, когда нѣть силъ и средствъ спасти поруганное, когда внѣшнія, законныя средства за­щиты не дѣйствительны? Тогда человѣкъ чувствуетъ, что, прн без­силіи закона и его органовъ итги къ нему па дѣйствительную по­мощь, онъ—самъ судья и мститель за поруганныя права! Отсюда не­обходима оборона для правъ, гдѣ спасеніе—въ отраженіи удара; отсюда неодолимое влеченіе къ самосуду, когда право незашктимо никакими внѣшними усиліями власти.

И вотъ такіе-то интересы, какъ честь, какъ семья, какъ любовь дѣтей, самые святѣйшіе и самые дорогіе, въ то же время оказываются— разъ они нарушены—самыми невознаградимыми. Опозорена дочь: что же, тюрьма обольстителя возвратить ли ей утраченную честь? Совращена съ дороги долга жена: казнь соблазнителя возвратитъ ли ей семейную добродѣтель? Дѣти отучаются отъ отца: исполнительные листы и судебные пристава сумѣютъ лк наложить арестъ на исче­зающее чувство любви въ сыновьемъ сердцѣ? Самые священные— въ то же время самые беззащитные интересы!

Вотъ н подымается, подъ давленіемъ сознанія цѣпы и беззащит­ности поруганнаго права, pj^rκa мстителя, подымается тѣмъ рѣзче, чѣмъ рѣзче, острѣе вызывающее оскорбленіе.

Если это оскорбленіе разнообразно, но постепенно, то оскорблен­ный еще можетъ воздержаться отъ напора возмущающихъ душу впечатлѣній, побѣждая каждое врознь отъ другого. Но если врагъ вызываетъ въ душѣ своими поступками всю горечь вашей жизни, заставляетъ въ одно мгновеніе все перечувствовать, все пережить, то отъ мгновеннаго взрыва души, не выдержавъ его, лопнуть всѣ за­держивающія его пружины.

Такъ, можно уберечь себя проходящему отъ постепенно падаю­щихъ въ теченіе вѣка камней разрушающагося зданія. Но есл стѣна рухнетъ вдругъ, она неминуемо задавить того, кто былъ околи чея.

Вотъ что я хотѣлъ сказать вамъ.

Пораженный неожиданной постановкой обвиненія, я растерялся.

Bjrbcτo связнаго слова я отдалъ себя во власть впечатлѣніямъ, кото­рыя сами собой возникли въ душѣ при перечувствованіи всего, что видѣлъ, что выстрадалъ онъ...

Многое упущено, ыпогое забыто мной. Но пусть не отразятся мои недостатки на судьбѣ его.

О, какъ бы я былъ счастливъ, если бы, измѣривъ и сравнивъ своимъ собственнымъ разумѣніемъ силу его терпѣнія и борьбу съ собой, и силу гнета надъ нимъ возмущающихъ душу картинъ его семейнаго несчастія, вы признали, что ему нельзя вмѣнить въ вину взводимое на него обвиненіе, а защитникъ его—кругомъ вино­ватъ въ недостаточномъ умѣніи выполнить принятую на себя задачу^

(Убійство Бефани).