Дѣло В. В. Ильяшенко. (Убійство Энкелеса).

Дѣло о дворянинѣ В. В. Ильяшенко,

обвиняемомъ въ убійствѣ Энкелеса.

Въ 1882 году въ своемъ имѣніи при селѣ Осіролучьѣ, Переяславскаго уѣзда, умеръ глухонѣмое дворянинъ Василій Ильяшенко.

Между этими наслѣдниками и подлежало раздѣлу имущество умершаго.

Раздѣлъ былъ произведенъ 31 марта 1883 г. Мировымъ Судьей 4 участка Переяславскаго уѣзда, г. Маркевичемъ.

Но не всѣ наслѣдники, ближайшіе родственники покойнаго, получили свои части: вмѣсто В. В. Ильяшенко къ участію въ раздѣлѣ явился въ село Остро- лучье еврей Монсей Знкезесъ, по улиточной записи пріобрѣвшій у В. В. Ильяшенко его і'-асіѣдстзехкую частъ въ отцовскомъ имуществѣ.

По показаніямъ свидѣтелей и объясненію подсудимаго, отношенія между Моисеемъ Энкелесомъ и В. В. Ильяшенко, приведшія къ только что упомянутой сдѣлкѣ, возникли слѣдующимъ образомъ.

За нѣсколько лѣтъ до событія въ сосѣднее село пріѣхалъ бѣдный еврей Энкелесь, снявшій въ аренду шинокъ, Сперва дѣла шинкаря шли плохо: у него была большая семья, а тутъ стряслась бѣда—случился пожаръ, во время ко­тораго сторѣто все его имущество. Пережитъ это горе помогла Энкелесу, между прочимъ, семья Ильяшенко, пріютившая сто у себя со всѣмъ его семействомъ. .Затѣмъ Энкелесь, повидимому, опразился н съ теченіемъ времени даже снялъ у Ильяшенко въ аренду ихъ имѣніе. Мало-по-малу между Энкелесомъ и В. В. Идьяшенко, тогда еще 15-лѣтнииъ мальчикомъ, заказались какія-то „дѣювыя* отношенія, долгое ьреия остававшіяся тайными для старшихъ семьи Ильяшенко.

лошадей съ барышниками. Бывало такъ, что однѣ н ті же лошади раза по четыре переходили изъ рукъ Энкелеса въ собственность В. В. Ильяшекко н обратно. Купивъ лошадь за 200 руб., Энкелесъ сбывалъ ее Ильяшеякѣ за 500 руб., а лотомъ пріобрѣталъ обратно ва сто.

Долгъ В. В. Ильяшенко Эккелесу все росъ и росъ. Съ наступленіемъ со­вершеннолѣтія Ильяшенко первоначальный долгъ на слозо и подъ расписки былъ облеченъ въ форму векселей, ко отъ этого ростъ его не прекратился: окъ достигъ, наконецъ, 7.000 рублей, когда Энкелесъ потребо залъ у Ильяшенко въ обезпеченіе долга замѣны векселей улиточной записью на долю Ильяшенко ьъ отцовскомъ имуществѣ. Улиточная запись была совершена.

Узнавъ объ зтоиъ, родные Ильяшенко попытались выкупить обязательство Ильяшенко у Энкелеса, но послѣдній былъ неумолимъ, потребовавъ за выкупъ своего права сперза 5, потомъ 7, потомъ 12 тысячъ, и, наконецъ, вовсе отка­зался отъ сдѣлки.

Осуществить это-то свое право и явился Энкелесъ 31 марта 1883 года въ семью Ильяшекко, хоторая дѣлила между собою имущество умершаго старика.

На долю Василія Васильевича Ильяшенко приходилась, между прочимъ, 1 десятина пахотной земля въ усадьбѣ его покойнаго отца. Василій просилъ Энкелеса не отнимать у него этой десятины: ее онъ вспахалъ подъ табакъ в ьадѣялся на доходъ съ нея начать самостоятельную трудовую жизнь.

Энкелесъ отказать.

На слѣдующій день, 1 апрѣля, Энкелесъ снова сояэилсй въ усадьбѣ Илья- шенкос онъ пришелъ доплатить Лѣсеневичу 450 руб., слѣдовавши по раздѣлу съ Энкелеса его женѣ.

7утъ Василій Ильяшекко снова сталъ просить сставить ему десятину земли, іотя бы на одно лѣто.

Энкелесъ остался неумолимъ и вышелъ вонъ.

За вимъ вышелъ Василій Ильяшенко съ ружьемъ въ рукѣ. Встрѣтившимся его знакомымъ парнямъ сиъ показывалъ ружье и говорилъ, что идетъ убить ворону.

Вскорѣ г.ссдѣ етсго раздала выстрѣлъ и послышался голосъ Ильяшенко; ,Люди, идите сюда, я убилъ жидаі'

Сказалось, что, увидѣвъ Энкелеса, мѣрившаго складнымъ аршиномъ пере­шедшій въ его собственность амбаръ Ильяшенко, Василій Ильяшенко выстрѣ­лилъ въ него изъ ружья к на разстояніи 25 шаговъ убитъ Энкелеса наповалъ.

Сынъ глухонѣмого отъ рожденія, человѣка чрезвычайно нервнаго, раздра­жительнаго до бѣшенства, обвиняемый, по отзывамъ свидѣтелей, былъ чело­вѣкъ тихій и скромный. Денежныхъ расчетовъ нн съ кѣмъ, кромѣ Энкелеса, онъ не имѣлъ. Доля подсудимаго въ имуществѣ отца, цѣликомъ отошедшая къ Энкелесу, стоила, по мнѣнію свидѣтелей, оп>25 до 40 тысячъ рублей.

JS н 20 сентября 1883 г. Илышевку, обвиняемаго по I я. 1455 ст. Улож. о нах. сулили въ Дубенскомъ Окружномъ Судѣ съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей.

ПредсѣдателъстзоЕАтъ Товарищъ Предсѣдателя Сула Орловскій. Обвинялъ Товарищъ Прокурора Китицинъ.

Вдова Энкмеса предъявила къ подсудимому гражданскій искъ чрезъ при­сяжнаго повѣреннаго П. А- Андреевскаго.

Ѳ. Н. Плевако защищалъ обвиняемаго, которому присяжные вынесли оправ­дательный приговоръ.

Рѣчь въ защиту Ильяшенко.

Скажу га я блестящую рѣчь, какъ пророчитъ гражданскій истецъ, ограничусь ли болѣе или менѣе связнымъ рядомъ мыслей, продикто­ванныхъ мнѣ моимъ положеніемъ въ дѣлѣ и фактами, имъ разобла­ченными,—не знаю; но, во всякомъ случаѣ, все ваше вниманіе к силі принадлежатъ теперь мнѣ; соберите игъ, если вы утомлены, займите нхъ у завтрашняго досуга, если онѣ истощены,—но дайте ихъ іпгѣ; вѣдь мое слово — послѣдняя за подсудимаго борьба; вѣдь замолчу я—и ужъ никто больше не заступится за него: начнется послѣдняя, рѣшительная минута—минута оцѣнки его воли, приговоръ объ его судьбѣ — едиными устами и единымъ сердцемъ судей, судящихъ по Coirhcra н внутреннему убѣжденію.

Но знаю я зато другое,—что боязнь моего соперника, чтобы на­стоящее дѣло не выступило на шаблонную и соблазнительную тропу расовой борьбы, чтобы здѣсь не было превращенія печальной драмы въ ,погромъ еврейства* выведенной изъ терпѣнія толпой коренного населенія страны,—что эта боязнь напрасна.

Защита въ лицѣ коемъ не забудетъ своихъ гражданскихъ и обще­человѣческихъ, обязанностей и кровавую сцену не будетъ возводитъ въ правовую норму жизни. Пустъ кто хочетъ, но я-то не рѣшусь, поднявъ руку, направлять страсти моихъ братьевъ по Христу на несчастныхъ братьевъ моихъ по Адаму и Адонай-Саваоѳу. Я ищу суда, а не каррикатуры на правосудіе, и надѣюсь, что ваше глубокое проникновеніе въ душу подсудимаго, ясновидѣніе вашего опыта, ру­ководимое милующей человѣчностью,—лучшее прибѣжище для под­судимаго, чѣмъ страстью и злобой продиктованное рѣшеніе.'

'Я приглашаю васъ судить не русскаго, убившаго еврея; я пригла­шаю васъ изучить вину человѣка, пролившаго кровь своего ближняго

подъ давленіемъ такихъ обстоятельствъ, которыя, медленно подго­товляясь, какъ горный снѣгъ, мгновенно, какъ снѣжная лавина, обру­шились на душу п задавили ее со всѣми ея противоборствующими злу силами, не давъ имъ ке талько времени на борьбу, но даже крат­каго момента на сознаніе того, что вокругъ нихъ совершилось и куда кхъ бросила навалившаяся стихійная буря.

Еврейства же я коснусь въ своемъ мѣстѣ настолько, насколько національный характеръ даетъ катормтъ добр}’ ши злу, совершенно­му тѣмъ или другимъ человѣкомъ, дѣло котораго приходится раз­сматривать на судѣ.

Но прежде мнѣ надо покончить съ однимъ воззрѣніемъ, выска­заннымъ обвинителемъ — стражемъ закона. Онъ сказалъ вамъ, что настоящее дѣло разрѣшается простымъ примѣненіемъ закона къ без­спорно совершившемуся факту; что законъ, запрещающій проливать кровь ближнято, уже самъ предусмотрѣлъ тѣ случаи, когда это страшное дѣло сопровождается обстоятельствами, наталкивающими на него: что законъ, по мѣрѣ казни, существенно снисходительнѣе отнесся къ одном}’ роду убійствъ сравнительно съ другимъ и что обходить требованія закона и нтпі въ разрѣзъ съ духомъ его никто, ком}’ миръ общественный дорогъ, кто призванъ служить емѵ — не имѣетъ права.

Слован мысли—безусловно истинныя, но не вмѣщающія всей истины.

Обвинитель забылъ, что законъ напгь, подобно законамъ всѣхъ, даже далеко опередившихъ насъ въ развитіи странъ, всѣ важнѣйшія преступленія, гдѣ человѣку грозитъ неисправимая казнь, отдалъ на судъ присяжныхъ; что, несмотря на мастерство составителей закона, ея многоопытность судей короны, онъ предпочитаетъ судъ людей жизни и опыта.

Въ чемъ причина подобнаго пріема власти?

Законодатель хочетъ судить волю, обуздывать волю, но отрекается отъ всякой солидарности съ идеями тѣхъ временъ, въ которыя ду­мали, что для правды и мира въ мірѣ полезно, чтобы средн шума и суеты общественном жизни раздавались изъ подземелій тюремъ и застѣнковъ приказовъ стоны жертвъ правосудія и наводили ужасъ ва гражданъ, не напоминая имъ ничего другого, кромѣ.того, что у власти есть и сила и средства давать знать о себѣ. Законодатель шагахъ временъ караетъ волю только тогда, когда совершенное ею ало могло быть преодолено, или когда она, вмѣсто попытки на борьбу

сг нимъ, съ ргдостью, съ охотой, по крайней мірѣ безъ отвращенія, бросилась на его соблазнительные призывы.

Тамъ же, гдѣ зло совершилось потому, что силы духа были сло­млены или подкопаны, или потому, что оно неожиданно, вдругъ, под­кралось,—тамъ закону противна казнь, тамъ ему, какъ отеческому слову, жаль столько же погибшаго подъ гнетомъ зла, какъ и того, кого погубилъ погибшій.

Но усчитать вѣсъ давящихъ волю обстоятельствъ, смѣритъ ростъ и силу духовную каждаго отдѣльнаго человѣка законъ самъ не мо­жетъ: каждый изъ насъ имѣетъ свою особую духовную физіономію, какъ каждый изъ насъ внѣшнимъ обликомъ не похожъ на другого. И вотъ это-то живое.созерцаніе онъ передаетъ вамъ, живымъ лю­дямъ. Только вы въ силахъ въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ, взвѣ­сивъ всѣ данныя, умѣя себя представить въ обстановкѣ подсудимаго,— рѣшить человѣчески безошибочно, что причиной паденія вашего ближняго: лѣнь ли души, не желающей нести тяжесть нравственнаго закона, не превосходящаго ея силы, или естественный законъ, по ко­торому слабая организація падаетъ подъ бременемъ, переходящимъ предѣлъ ея способности къ поднятію.

Итакъ, не только не въ правѣ, а наоборотъ, вы обязаны разсудить этого человѣка по его винѣ и сознанію, мѣряя ихъ тѣмъ чутьемъ, безъ котораго никто, никогда, никакими средствами не сумѣетъ опре­дѣлить теплоту или холодъ души, чутьемъ, дающимся только непо­средственнымъ прикосновеніемъ испытывающаго къ испытуемому.

Эта обязанность васъ ждетъ. Поспѣшимъ къ ней навстрѣчу. Чтобы исполнить ее, изучимъ дѣйствующихъ лицъ печальной трагедіи н переживемъ тужизнь и тѣ встрѣчи, что были между ними. Можетъ бытъ, старая истина,—кто понялъ, тотъ простилъ,—оправдается еще разъ на живомъ примѣрѣ настоящаго дѣла.

Столкновеніе Ильяшенко и Энкелеса подготовлялось на почвѣ имущественныхъ отношеній. Паденію перваго предшествовала полная интереса борьба, гдѣ опытный п мѣткій охотникъ высмотрѣлъ и вы­слѣдилъ добычу, загналъ ее въ сѣти и запугалъ, довелъ до бѣшен­ства въ борьбѣ ея за освобожденіе; и въ ту минуту, когда, казалось, совсѣмъ съ ней покончено, она неловкимъ движеніемъ, погибая сама, погубила своего преслѣдователя.

На исходъ вліялъ характеръ борьбы и характеръ тѣхъ людей, которые вступали въ нее.

Здѣсь не Русь и еврейство, повторяю вамъ. На цѣлую націю кле­ветать — богохульство. Еврей не хуже насъ можетъ возвыситься до

мудрости Натана; а своекорыстіе и пороки Шейлока расцвѣтаютъ н на всякой иной почвѣ, кромѣ еврейской.

Здѣсь борьба, которая въ наше время, по предмету своему, при­нимаетъ особо страстный и упорный характеръ. Вѣдь къ нашему меркантильному вѣку болѣе, чѣмъ ко всякому иному, примѣнимъ обвинительный приговоръ поэта: ,бывали хуже времена, но не было подлѣй⁰.

Бывало, какъ в теперь, въ массѣ погоня за наживой в пороки, обусловленные ею, были преимущественнымъ .предметомъ судебныхъ разбирательствъ,но они не были характеристикой вѣка; лучшіе люди знали иные идеалы, умирали и отдавали свои силы инымъ за­дачамъ; а имъ вторили тѣ, болѣе слабые, но не совсѣмъ худые люди, которые пойдутъ на добро или на зло, глядя по тому, куда имъ по­казываютъ путь піонеры общественной нравственности и настроеній...

Теперь власть, даваемая деньгами,—самая обаятельная цѣль само­любія и дѣятельности; иные идеала или терпимы или поощряемы; но присмотритесь къ жизни, и вы увидите, что матъ, укачивающая ребенка, мечтаетъ не о томъ, чтобы ея дитя стадо въ ряды этихъ, а хочетъ, молить судьбу о завидной долѣ или карьерѣ, гдѣ золото, много золота, обезпечиваетъ богоподобіе на землѣ и райскія бла­женства у себя подъ рукою.

Это настроеніе охватываетъ всѣхъ; осколки его западаютъ въ умъ и знатнаго и простака, и русскаго и еврея, и дѣвушки и ребенка. Отсюда много энергическихъ силъ, прежде находившихъ иное при­мѣненіе, идутъ на борьбу въ этой области; таланты и злодѣянія обостряются въ ней; отсюда, съ другой стороны, лишенія въ этой области наиболѣе ощутительны: паденіе имущественнаго благосо­стоянія сводили съ ума и кредиторовъ Бонту и мелкія жертвы мелкой эксплоатаціи.

- Энкелесъ, жертва трагической развязки і апрѣля 1883 года, во всемъ, что предшествовало и натолкнуло нз ужасное дѣло, былъ ти­раномъ, а поднявшій на него руку, Ильяшенко, наоборотъ, въ длин­ный рядъ годовъ развитія борьбы, былъ жертвой н только жертвой веяасытной страсти Энкелеса.

Борьбу вызвало вожделѣніе Энкелеса, умъ а душа котораго во что бы то ни стало стремились къ обладанію, не разбирая средствъ, лишь бы то, чего онъ ищетъ, плотнѣе приставало къ похотливымъ щупальцамъ его. чѣмъ къ мускулистымъ рукамъ законнаго обла­дателя.

ЗдѢсі мѣсто указать что національный свойства Энкелеса, разъ

онъ избралъ себѣ недобрую задачу, придали общечеловѣческому по­року такую сил}’, что справиться съ его напорами уже не имѣла ни­какой возможности бѣдно одаренная отъ природы и національно­апатичная южно-русская натура подсудимаго.

Эякелесъ, какъ вы знаете, пожилой и опытный человѣкъ, 12 лѣтъ тому назалъ—нищій, собравшій нѣсколько рублей, чтобы спекулиро­вать на страсть къ стакану вина у утомленнаго сельскаго работника, мало-по-малу превратился въ арендатора и, наконецъ, въ собствен­ника дѣтаго помѣстья дворянъ Ильяшенко. Видно, слѣдовательно, что онъ не убивалъ времени даромъ, а денегъ—зря; видно, слѣдова­тельно, что въ свободные часы, въ антрактѣ между двумя пропойцами— посѣтителями его шинка, онъ недремлющимъ окомъ высматривалъ добычу покрупнѣе, страсть пошпре и средства поинтереснѣе, чѣмъ тѣ, съ какими приходятся считаться изъ-за прилавка ,съ распи­тіемъ на мѣстѣ*.

На бѣду—онъ еврей; онъ—сынъ той націи, историческія судьбы которой развили ея душевныя силы настолько, что въ этой области трудно отыскать имъ равно крѣпкаго соперника. Разбросанные между другими націями, гостепріимство которыхъ отошло въ область мало достовѣрныхъ легендъ, евреи вѣчно менту чужими, вѣчно чуютъ на себѣ нелюдимые взгляды недовольнаго хозяина — историческаго соб­ственника страны.

Вѣчно въ боевомъ положеніи, вѣчно съ недовѣріемъ къ завтра­шнему дню, еврею некогда спать и медлить,—оттого онъ настойчивъ въ цѣля и чутокъ къ окружающему. Онъ отдыхаетъ съ открытыми глазами,—оттого онъ прозорливъ; мимо него не проходятъ незамѣт­ными ни одно живое лицо, ни одно его дѣйствіе: онъ все запомнитъ, запомнивъ—обдумаетъ и пойметъ. Поэтому тамъ, гдѣ мы—на авось, онъ ясно видитъ и вѣрно измѣряетъ ширь и глубь натуры своего врага и его силы.

Мы дремлемъ днемъ,—онъ просыпается ночью; если мы —кладо­искателя, то онъ—гробокопатель; наша мечта—пятъ разъ въ день поѣсть и не затяжелѣть, его—въ пять дней разъ и не отощать.

Съ этими задатками за что бы, за добро или за зло, ня взялся еврей, въ его рукахъ уже половина успѣха; захочетъ онъ спасти утопающаго, вытащить изъ бушующаго водоворота, не подвергаясь риску; захочетъ утопить,—утопить въ лужѣ, не обмочивъ краевъ своей одежды.

Hc надо быть особо глубокомысленнымъ, чтобъ предвидѣть, что апатичный, непредпріимчивый, нетерпѣливый по расовой особенности

южнорусса, Ильяшеако былъ обреченъ судьбой на жертву, если глазъ Энкелеса случайно упалъ на него. Тѣмъ болѣе добыча не уйдетъ изъ рукъ, если вспомнить личныя особенности Ильяшенко, поставивъ ихъ рядомъ съ выдержаннымъ характеромъ Энкелеса.

Вы помните, что я возбуждалъ вопросъ даже о медицинской экспертизѣ и оставилъ ее только потому, что отсрочка засѣданія подсудимому была невыносима. Но данныя, которыя вытекали изъ дѣла, и сами по себѣ убѣдительно говорятъ о надломленности и сла­бости душевнаго строя подсудимаго.

Онъ родился не подъ счастливой звѣздой. Отецъ его былъ глухонѣмымъ. Обучить его чтенію или азбукѣ знаками —не умѣли. Книга природы и богатство, заключающееся въ словѣ, для него были закрыты. Не понимая радостей и горестей, возбуждаемыхъ въ окру­жающихъ его передачей мысли и чувствъ, онъ бѣсился, рвалъ и ме­талъ. Досадуя на вѣчное молчаніе кругомъ него, онъ впадалъ въ бѣ­шенство, рисуя себѣ раздражающую его, кругомъ кипящую жизнь, какъ всякій озлобленный, въ мрачномъ свѣтѣ, сурово и дико...

Подсудимый—его сынъ. Когда настала пора первыхъ впечатлѣ­ній, когда законъ природы, связующій любовью отца съ дѣтьми, за­крѣпляетъ за послѣдними несмѣннаго, горячаго н преданнаго учи­теля,—въ эту пору мальчикъ Ильяшенко ничего не видалъ, кромѣ безобразныхъ сценъ, ничего ке слыхалъ, кромѣ звѣроподобнаго мы­чанія нѣмого. Семейная жизнь, судя по всему, по намеку на побоч­наго сына, по свидѣтельству матери объ ея отъѣздѣ въ Кіевъ, была печальна. При родителяхъ—сирота, и тѣмъ хуже, что нахожденіе ихъ въ живыхъ освобождало общественную власть отъ особливой заботы.

Учили его плохо. Стоило мальчику залѣниться—и курсъ кон­ченъ; и брошенъ былъ онъ на произволъ судьбы, на произволъ дур­ныхъ инстинктовъ, не облагороженный воспитаніемъ, обученіемъ.

А врагъ былъ близко. Разуваевсгае инстинкты Энкелеса давно уже заготовляли паутину; оставалось только плести ее тамъ, гдѣ до­быча вѣрнѣе, гдѣ даромъ не пройдетъ время, гдѣ посѣянное возвра­тится сторицею.

Вся семья Ильяшенко была передъ глазами Энкелеса. Всѣ они, по болѣзни, по слабости пола, по возрасту могли остановить на себѣ хищническіе инстинкты его. Но выдержка характера Энкелеса по­могла ему спокойно, съ знаніемъ психолога, выбрать себѣ жертву.

Самъ отецъ Ильяшенко—игра, не стоющая расходовъ: какъ боль­ной, онъ подъ опекой; отчуждать онъ ничего не можетъ, доходы съ

его имѣнія идутъ въ рукп опекуновъ, на содержаніе семьи,—поэтому его оставилъ Энкелесъ въ покоѣ.

Мать—опекунша, по мѣстнымъ правамъ—будущая временно владѣтельница, но не собственница имѣнія. Большого барыша здѣсь нажить нельзя; мо;кно дешевле снять аренду, угодливостью располо­жить ее къ себѣ и отвести ея глаза отъ подозрительной близости съ ея дѣтьми. Энкелесъ дальше этого нс идетъ и ея вѣры въ свою бла­гонадежность не подрываетъ. Вы слышали здѣсь, что вся махинація зла велась въ тайпѣ отъ пея, что рѣшительные удары Энкелесъ на­несъ въ тѣ полтора годэ, когда она бросила семью и уѣхала въ Кіевъ, чтобъ отдохнуть отъ непосильныхъ сценъ домашняго очага. Дочь Изьяшенко? Но она выйдетъ замужъ. Каковъ будетъ ея сѵ- пругъ—неизвѣстно, а Энкелесъ не дѣлаетъ дѣла наугадъ.

Младшій сынъ въ гимназіи, въ школѣ, за стѣны которой не до­летали приманки хитраго міроѣда.

Оставался подсудимый, совмѣщавшій въ себѣ всѣ условія, обез­печивающія успѣхъ предгфіятія.

Борьба завязалась.

Плохо воспитанный, безъ присмотра, мальчикъ походилъ на за­брошенную ниву, гдѣ сорныя травы заглушаютъ ростъ небрежно ки­нутыхъ и позабытыхъ культурныхъ сѣмянъ.

Энкелесъ благосклонно взглянулъ на ребенка и обласкалъ его. Тебѣ хочется лошадку? Тебѣ надо денегъ на нужды и на охоту?.. Чего дома тебѣ не даютъ неласковые родители, тѣмъ подѣлится бѣд­ный Энкелесъ.

Расположеніе куплено. Изъ году въ годъ подобными, здѣсь раз­сказанными фактами, мальчикъ привязался къ Эикелесу. Тамъ, если нс запреть, то, по крайней мѣрѣ, равнодушіе, а здѣсь такое теплое, ласковое удовлетвореніе самыхъ дорогихъ желаній, удовлетвореніе молодыхъ страстей.

Правда, Энкелесъ дѣлаетъ не даромъ,—онъ одолжаетъ его. Не­смотря на малолѣтство, онъ довѣряетъ честному слову. Это льстить ребенку и еще болѣе располагаетъ его къ своему соблазнителю.

Конечно, тутъ рискъ. Слова и обязательства малолѣтняго ни­чтожны. Какъ же такъ опрометчиво поступалъ Энкелесъ?

Но, господа, ребяческія страсти пагубны, но онѣ дешевы. Ихъ удовлетворяли ничтожныя копейки и рубли. Цѣнны онѣ были для Ильяшснко; Энкелесъ не шелъ далѣе того риска, какимъ поступается всякій, воздѣлывая надежную полосу земли.

Таігь продолжалось долго.

Чего же дремала мать? Чего же она-то не удержала сына отъ пагубной привычки не знать сдержки въ своихъ страстяхъ и удо­влетворять ихъ путемъ вредныхъ запутываній въ денежныхъ сдѣл­кахъ съ бывшимъ шинкаремъ?

Объ этомъ думалъ Энкелесъ и думалъ не даромъ, не безплодно.

Подогрѣвая страсти мальчика, чтобъ не дать время у*у его оглянуться и осмотрѣться, удовлетворяя ихъ, чтобы этимъ держать его въ рукахъ, Энкелесъ въ то же время пріучалъ свою жертву скрывать своя отношенія отъ матери. Она и родные не знали ничего о денежной зависимости ребенка. Энкелесъ, стоя между матерью и сыномъ, обучилъ послѣдняго предпочитать дружбу съ нимъ любви и довѣрію къ ней: послѣдніе остатки нравственныхъ задатковъ, послѣд­нія надежды исправленія устранены; страсть осложнена ложью, н из­гнано лучціее чувство, — чувство родственной связи, изъ души человѣка.

Наступаетъ совершеннолѣтіе Ильяшенко.

Долгія ожиданія близки къ концу.

Страшный трудъ Энкелеса—многолѣтнее преслѣдованіе Илья­шенко, перевоспитаніе его, уходъ за ростомъ его страстей, уничто­женіе въ душѣ его привычки къ долгу, къ сдержанности—не про­палъ даромъ. Совершеннолѣтній, но еще не наслѣдникъ (отецъ живъ), онъ можетъ теперь давать на себя документы, настоящіе, дѣйстви­тельные.

Энкелесъ работаетъ: старые долги теперь облекаются въ тысяч­ные векселя; страсть Ильяшенко къ лошадямъ удовлетворяется въ низшихъ размѣрахъ, покупки и перекупки мелькаютъ передъ гла­зами. Въ то же время Энкелесъ, вы знаете, отрѣзываетъ путь Илья­шенко къ кредиторамъ, могущимъ одолжить его деньгами на ликви­дацію дѣлъ, распустивъ слухи, что тотъ ему долженъ много, очень много; наоборотъ, тѣмъ, кто не прочь поживиться на счетъ Илья­шенко, сбыть въ тридорога своихъ лошадей, ненужную конскую сбрую, онъ не мѣшаетъ, онъ даже помогаетъ имъ, дѣлится съ ними барышами. Этотъ маневръ—чудо житейской прозорливости.

Эти сдѣлки показывали Ильяшенко, что и собратья Энкелеса, Виш- нецкій и Бинсшай, продаютъ не дешевле и не лучше Энкелеса, чѣмъ возвышали въ глазахъ молодого человѣка его операціи; эта сдѣлки, если велись на валичные, не обходились безъ Энкелеса; вѣдь про­давцы гнилого товара жаждали денегъ, а денегъ, кромѣ него, взять Ильяшенко негдѣ, и онъ все болѣе и болѣе запутывался въ данныхъ документахъ. Если же Ильяшенко продавали въ кредитъ, то рано ли,

поздно ли потребуется расчетъ, хромѣ Энкелеса выручить некому,—и тогда-то свершатся завѣтныя мечты его.

Вся эта махинація шла заглазно для матери Ильяшенко. Когда она вернулась, онъ былъ рте крѣпко въ рукахъ Энкелеса.

Между тѣмъ, кромѣ совершеннолѣтія Ильяшенко, рядомъ совер­шился и другой фактъ: умеръ отецъ. Ильяшенко теперь собствен­никъ. Эксплоатируюшая братія почуяла запахъ готоваго блюда. Пер­вый кличъ раздался со стороны владѣльца векселей, одного изъ про­давцовъ лошадей. Чтобы избѣжать описи, Ильяшенко обратился къ Энкелесу. Онъ ждалъ этой минуты. Онъ предлагаетъ выручить сво­его стародавняго баловника; ко суммы велики, у скопидома не набе­рется столько, да и рискъ великь; онъ постарается, но съ тѣмъ, чтобы и его добро пе пропало: онъ проситъ дать ему документъ по­вѣрнѣе, документъ, который былъ бы сильнѣе векселей Ильяшенко. Можетъ быть, Энкелесъ увидалъ, что его опекаемый надавалъ вексе­лей и безъ его вѣдома, и это заставило его бояться конкурентовъ въ преслѣдованіи за той же дичью. Просьба сопровождалась увѣре­ніемъ, что сильный документъ нуженъ для обезпеченія, что больше должнаго Энкелесу ничего не нужно, что, получивъ свое, онъ вер­нетъ ему его; что онъ зато заплатитъ за Ильяшенко всѣ его долги, что кредиторы, узнавъ о преимущественномъ правѣ Энкелеса, будутъ уступчивѣе.

Все это было такъ убѣдительно: за Энкелесомъ было еще пол­ное пріятныхъ воспоминаній прошлое. Кромѣ Энкелеса, денегъ взять негдѣ, а если онъ не дастъ, имѣніе опишутъ и, можетъ быть, про­дадутъ за безцѣнокъ. Выхода нѣтъ, и Ильяшенко подписызаеть ули­точную запись о продажѣ Энкелесу всего имѣнія, не получая ничего, κpoj⅛ своихъ старыхъ векселей и еще векселя въ 5.000 рублей, на случай, если Энкелесъ въ теченіе года не получитъ съ Ильяшенко старыхъ долговъ н оставить имѣніе за собой. Въ счетъ старыхъ долговъ, хоторыхъ было, по словамъ мирового судьи Маркевича, близко знавшаго отношенія молодого человѣка къ Энкелесу, не болѣе 3.500 руб., вошли и долги Ильяшенко Вишневскому и другимъ кре­диторамъ—барышникамъ лошадьми, которые обязался уплатитъ Энкелесъ.

Едва запись совершилась, какъ неожиданно произошла метамор­фоза въ отношеніи Энкелеса и Ильяшенко. Угодливый, услужливый, онъ вдругъ высоко поднялъ голову. Прежнее ,здравствуйте* замѣ­нилось ,здравствуй, братецъ”. Обѣщаніе ждать годъ выкупа имѣнія .забыто: въ дубеной судъ подано прошеніе о вводѣ Энкелеса во

владѣніе бывшимъ имѣніемъ Ильяшенко. Кредиторы, ожидавшіе уплаты долговъ за Ильяшенко, получили только 1.200 руб., но и это, по словамъ обвиняемаго, сдѣлано подъ условіемъ уничтоженія ве­кселя въ 5.000 руб.

Наконецъ, Энкелесъ открылъ карты. Своихъ мыслей присвоить имѣніе онъ не скрывалъ: рядъ свидѣтелей здѣсь говорили, что онъ хвалился дешевизной покупки и подсмѣивался надъ ними, приговари­валъ, что не всякому такое счастье, что не надо упускать изъ рукъ случая. Еще до уничтоженія векселя въ 5.000 руб. онъ говорилъ Маркевігчу, что имѣніе ему пришлось за 8.000 р.» а ему п другимъ говорилъ, что не продастъ его и за 20.000 рублей.

Новые кредиты уже не дѣлались: съ трудомъ выпрашивалъ Илья- шенко у Энкелеса по 3, по 5 р. Энкелесъ изрѣдка отпускалъ такія суммы, хорошо соображая, что нѣкоторое время надо сохранить миръ съ Ильяшенко, чтобы показать всѣмъ, что сдѣлка его съ нимъ пра­вильна и добросовѣстна.

За вводомъ послѣдовалъ раздѣлъ. Въ это время ловушка, въ ко­торую попалъ Ильяшенко, стала извѣстна всѣмъ его роднымъ. Зная, что его часть стоить пе менѣе 25.0∞ руб., что долгъ его Энкелесу не превышаетъ 5—7.000 p√ они хлопотали о выкупѣ. Что-то похожее на совѣсть или на расчетъ, одѣтый въ маску совѣсти, заставило Энкелеса согласиться взять 8.o∞ руб.

Родные съѣхались въ Переяславъ. 15 дней ждали Энкелеса. На іб-й онъ вмѣсто пріѣзда прислать требованіе заплатить 12.000 руб. Потолковали—согласились; —онъ увеличилъ до 14.000 руб. Собра­лись съ послѣдними силами, разсчитали на выкупную ссуду всей семьи, НО чрезъ 12 дней —ОНЪ отвѣтилъ требованіемъ ВЪ 20.000 руб. Энке­лесъ выигралъ время, насмѣялся надъ тѣми, кто еше довѣрялъ ему; понявъ все, родственники разъѣхались.

Приспѣло время раздѣла. 31∙ro марта у мирового судьи Марке­вича собрались члены семьи Ильяшенко за исключеніемъ подсудимаго. Его мѣсто зенялъ Энкелесъ. При производствѣ дѣла обнаружилось, что подсудимый въ усадьбѣ своихъ родныхъ обработалъ своими руками одну десятину земли, убилъ въ нее тѣ суммы, рублей 25, что были у него въ рукахъ, и мечтаетъ посѣять табакъ.

Родня просила Энкелеса уступить эту десятину, попавшую въ его жребій, Ильяшенкѣ,—уступить даже не въ собственность, а въ поль­зованіе на годъ.

Энкелесъ не согласился. Его начали осуждать. Поднялась буря. Самъ судья, возмущенный поступкомъ, упрекалъ Энкелеса, что ему»

почти даромъ взявшему все имѣніе Ильяшснки, слѣдовало би быть человѣчнѣе. Но для Энкелеса, все до копейки высосавшаго у под­судимаго, Ильяшенко уже былъ кулемъ. Всякая уступка была бы не­производительна; человѣколюбіе и долгъ, честь п совѣсть, на кото­рыя ссылался судья, были пустыми и глупыми звуками, мотовствомъ, расточительностью. Энкелесъ отказался. Разъѣхались.

іывшихъ у Маркевича, послѣ вѣроятной передачи объ этихъ

і апрѣля въ усадьбу Ильяшенко пришелъ Энкелссъ, принесъ деньги зятю ихъ, Лѣсеневичу. Послѣ вчерашняго окончательнаго и безповоротнаго закрѣпленія за нимъ правъ на имущество, послѣ c∏,oH⅛xb Василію Ильяшенко, это было первое свиданіе Энкелеса съ жертвой своей эксплуатаціи.

Что же сдѣсь случилось?

Никакой ссоры изъ-за потери имѣнія, кстакой вспышки гнѣва или места. Подсудимый, не корясь, не бранясь, повторяетъ просьбу о де­сятинѣ. Энкелесъ не даетъ на согласія, яя отказа, полуобѣщая, полу- откладывая вопросъ. Въ это время входить матъ подсудимаго и всту­паетъ въ разговоръ: ,вы пришли къ намъ нищимъ, кабатчикомъ, а теперь сидите здѣсь съ нами, какъ равноправный помѣщикъ; такъ относитесь а къ слову вашему по-помѣщичьи: либо дайте, коли у васъ есть капля совѣсти, либо откажите, а не виляйте словомъ, какъ хвостомъ*. Всѣ замолчали, у всѣхъ замерло сердце. Молчалъ и Энке­лесъ; здругъ онъ схватилъ шапку и со словами: такъ вогь вамъ— нѣть, нѣть в нѣть—уходить изъ комнаты.

Этотъ отвѣтъ ошеломилъ Ильяшенко. До этой минуты ему все съ нимъ совершившееся представлялось неясно; ссора съ Энкелесомъ, бывшая вчера у Маркевича, еще, можетъ быть, объяснялась какъ на­туральная, какъ вспышка дѣлящихся.

А теперь?

Вся пережитая быль, всѣ уловки и сдѣлки Энкелеса, истинный смыслъ всякаго шага его, притворное уваженіе п настоящее самодо­вольство, горячія обѣщанія и соблазны, и теперешнее, холодное, без­сердечное отношеніе—все это само собой предстало передъ прозрѣв­шимъ человѣкомъ. Гадливость, брезгливость къ поступку легальнаго разбойника, высосавшаго все и теперь имѣющаго столько духу, что­бы, не краснѣя, глядѣть прямо въ глаза легковѣрной жертвѣ, смѣяться надъ ея простотой и малоопытностью,—какъ ударъ, ошеломили юношу. Шатаясь, толкаемый точно незидимой силой, онъ схватилъ ружье н бросался вовъ.

Прп выходѣ изъ дома онъ встрѣтился съ двумя молодыми парнями.

Живые люди, видимо, вывели его изъ оцѣпенѣнія. Ояъ остановился. Сконфуженный той дьявольской мыслію, что какъ молнія пронеслась по его душѣ, онъ опустилъ ружье, сталъ съ ними разговаривать, показывалъ устройство ружья и способъ заряда. Освободившись отъ ошеломившаго его впечатлѣнія, онъ, на вопросъ, куда идетъ, сказалъ, что хочетъ стрѣлять воронъ, на гнѣздо которыхъ и было здѣсь ука­зано свидѣтелямъ

Съ парнями говорятъ было больше не о чемъ. Онъ спустился во дворъ, отдѣлявшійся частокоыъ отъ улицы, и пошелъ. Если слова, ошеломившія его п вызвавшія въ душѣ взрывъ подавляющаго волю аффекта, и перестали волновать его, то возбу;вденные ими образы пережитаго, поднявшись изъ глубины души, еще держали ее въ по­ложеніи неодолимаго раздраженія. Онъ, вѣроятно, весь былъ погру­женъ въ созерцаніе этого прошлаго. Вдругъ, онъ видитъ—передъ его глазами, на той сторонѣ улицы, за частоколомъ, около амбара, доставшагося Энкелесу, но подлежащаго переносу ва землю его, стоитъ онъ, довольный и торжествующій, и, ни мало не смущенный происшедшей сценой, пп мало не встревоженный гадливостью своего поступка, точно у него за спиной нѣтъ ничего недобраго, нечест­наго, мѣрилъ складнымъ аршиномъ свое пріобрѣтете и наслаждался сознаніемъ своей побѣды.

Кровь бросилась въ голову, потемнѣло въ глазахъ. Ничего не сознавая, не думая ни о немъ, ни о себѣ, взмахнулъ, не мѣтясь, не выбирая мѣста прицѣла, ружьемъ Ильяшенко... Ударъ раздался. Энке- лесъ упалъ...

,Точно что-то спало съ глазъ моихъ",—говорятъ подсудимый. ,Я тутъ только увидѣлъ, что я что-то сдѣлалъ*.

,Братцы, послушайте, я убилъ жила*,—закричалъ онъ подошед­шимъ лицамъ и, не скрываясь, не думая хотя въ минутномъ запира­тельствѣ найти спасеніе, сообщилъ о случившемся.

Вотъ событіе.

Что это? Дѣло ли это его волн?

До этого у подсудимаго отсутствуетъ воспоминаніе о моментѣ, когда мысль объ убійствѣ запала въ его душу; до этого онъ не могъ открыть у себя въ душѣ слѣда борьбы добра и зла, какъ сознанныхъ, взаимно противодѣйствующихъ силъ: мысль объ умоизступленіи не­вольно напоминаетъ о себѣ.

Понятенъ и тотъ вопросъ, который заданъ былъ подсудимому вашей мудростью: не выстрѣлилъ ли онъ случайно, не имѣя намѣре- нія ни убить, ни ранить Энкелеса.

Можетъ быть, идя по саду и видя Энкелеса, такъ кощунственно оскорбившаго всю віру его въ людей, такъ сатанински хвалившагося и гордившагося торжествомъ своего человѣконенавистническаго діла,онъ злобно, какъ безсильный рабъ, грозящій рукой господину, стоя у него за спиной, взмахнулъ ружьемъ, а оно, будучи послѣднимъ словомъ че­ловѣкогубящей техники, выстрѣлило отъ конвульсивнаго движенія пальца по знакомому ему направленію къ курку, и случайный ударъ, встрѣтившись съ злой мыслію, мелькнувшей въ душѣ, спуталъ самого автора несчаспя.»’*

Медики утверждаютъ, а законъ съ ними соглашается, что на сво­бодную волю человѣка вліяютъ разнообразные физическіе недо­статки человѣка, физическія причины, пріобрѣтенныя и унаслѣдо­ванныя.

Случайный ударъ по головѣ, прыжокъ со второго этажа, отума­нивающіе мозгъ яды и напитки извиняютъ часто самые различные противообщественные поступки.

Ну, а развѣ нѣть ударовъ, бьющихъ прямо въ существо души, въ волю человѣка?

Развѣ ударъ нравственный—неожиданная смерть другого чело­вѣка, вѣсть о нравственномъ паденіи дочери, сына,—легче перено­сятся душой?

Развѣ не бывало, что, напримѣръ, страхъ, до того, благодаря бы­стротѣ впечатлѣнія, смѣшивалъ понятія, что человѣкъ отъ кажущейся опасности, напримѣръ, страха сгорѣть, выскакивалъ съ пятаго этажа изъ окна и разбивался, тогда какъ огонь еще не лишилъ его возмож­ности спуститься по лѣстницѣ?

Старые люди крѣпко вѣрили, что сатана смущаетъ человѣка на великіе грѣхи, и радовались, когда слушали разсказы о тѣхъ слу­чаяхъ, когда удары соблазняемаго обращались вспять на самого со­блазнителя.

Не сатаной ли при Ильяшенкѣ былъ Энкелесъ? И въ данномъ случаѣ, изъ всѣхъ возможныхъ грѣховъ Ильяшенко не случился ли изъ худшихъ лучшій? Не случилось ли, что падающій раздробилъ своимъ паденіемъ того, кто соблазнилъ его стать на колеблющуюся доску? Не въ такомъ ли состояніи былъ Ильяшенко?

Виной самого Энкелеса былъ Ильяшенко нравственно хилъ, не­выдержанъ; виной самого Энкелеса привычка разсуждать, привычка борьбы съ наплывомъ впечатлѣній у него была устранена. Виной самого Энкелеса эта слабая душа доведена была до безпрерывнаго, уже цѣлые мѣсяцы не прекращающагося состоянія безпокойства,

муки обманутыхъ надеждъ, оскорбленій, при чеігь всѣ эти движенія сердца вызывать самъ Энкелесъ, п только онъ.

И вотъ на этотъ-то осложненный данными обстоятельствами, ду­ховно болѣзненный организмъ, только что одолѣвшій набѣжавшую на него мысль о мести, опять хлынула волна.

Картина распоряжающагося Эякелеса, грабителя, спокойно рас­предѣляющаго плоды побѣдъ своихъ, тирана, к-т глазахъ у жертвы любующагося добычей,—масса впечатлѣній, перевертывающихъ душу, всплыли наружу мгновенно. На самую простую мыслѴ цмо хотя ма­лую долю времени, хотя долю секунды—это знаетъ всякій^о не нами возбужденныя, а въ насъ возбуждаемыя впечатлѣнія не ждуты они охватываютъ душу безъ ея воли, и что для Ильяшенко все случив­шееся было неожиданностью, что у него предъ убійствомъ не было' даже сознательной минуты, когда бы онъ замышлялъ его, это видно изъ всей обстановки. Онъ не покушается на него въ тѣ минуты и дни, когда его блага—самыя цѣнныя—отходили къ Энкелесу. Онъ не выходитъ изъ себя, когда нарушены были всѣ обѣщанія Энкелеса о возвратѣ договора. Онъ вспыхнулъ, когда грозный и жестокій по­ступокъ Энкелеса, при отказѣ въ пустой, грошевой просьбѣ, возму­тилъ тѣ чувства, которыя законно и необходимо носитъ всякій въ душѣ своей. Вспыхнулъ —и разъ побѣдилъ ихъ. Чрезъ минуту не онъ, а Энкелесъ вызвалъ ихъ опять на свѣтъ Божій, и, не будь у него въ рукахъ этого Пибоди, они исчезли бы сами изъ души.

Уничтожая врага, свойственно желать успѣха своему намѣренію, свойственно желать себѣ безнаказанности, тайны; а Ильяшенко бо­ится даже подойти къ тому, кто его врагъ, посылаетъ другихъ узнать, чѣмъ кончилось ошеломившее его самого движеніе, и, не скрываясь, самъ кричитъ всѣмъ о томъ, что случилось, сзывая ихъ быть сви­дѣтелями своего ужаснаго дѣла.

Переживите въ душѣ эти дли и эта минуты, сравните ихъ съ по­хожими изъ своей жизни. Не тѣ ли это минуты, о которыхъ мы го­воримъ „за себя ручаться нельзя*? Въ эти минуты результатъ сдѣ­ланнаго—не результатъ воли, а случая: что подъ руку попало! Несчастіе или счастіе, а не выборъ волн,—что въ минуту гнѣва одному падаетъ въ руки дубина, а другому дѣтская тросточка, и одинъ поражаетъ, а другой только насмѣшить врага безсиліемъ средствъ.

Такъ вотъ какую печальную страницу человѣческой жизни при­ходится оцѣнить вамъ, такъ вотъ какая задача, полная глубочайшаго психологическаго шггереса, ждетъ вашего рѣшенія.

Не правъ ли я былъ, говоря, что только вашему суду подъ силу оно?

Идите, и да не смущаютъ васъ предостереженія обвинителя, что иное рѣшеніе, чѣмъ то, на которое васъ властительно двигаютъ глу­бочайшіе ннстикты справедливости, сокрушитъ силу закона. Великій и могучій, державствующій нами, онъ непоколебимъ, и уваженіе къ нему не подкалываютъ приговоры, на которые онъ же далъ вамъ право, цѣня и сознавая голосъ жизни и человѣчности.

Не бойтесь быть милостивыми к не вѣрьте тѣмъ, кто осуждаетъ васъ за это, говоря, что вы не имѣете права милости.

Да, милость, которая отпускаетъ вину человѣку, совершившему вольное зло, отпускаетъ вину за прежде оказанныя услуги, за пользу, ожидаемую страной отъ прощеннаго, за слезы женъ и матерей, по человѣколюбію, не останавливающемуся даже передъ рукой злодѣя, просящаго о помощи,—эта милость вамъ не дана: эта милость живетъ у трона, составляя одинъ изъ свѣтлыхъ лучей окружающаго его сіянія.

Но мы предстательствуемъ не о ней.

Есть иная милость—судебная, милость, завѣщанная вамъ творцомъ великихъ уставовъ 20 ноября: милостивый судъ, милующее воззрѣніе на человѣческую природу, любвеобильное пониманіе прирожденной слабости души, склонное и въ обстоятельствахъ, подобныхъ настоя­щимъ, скорѣе видѣть паденіе подавленнаго зломъ, чѣмъ творящаго зло по желанію своего сердца. Милостивый судъ, о которомъ я гово­рю, есть результатъ мудрости, а не мертваго, отжившаго человѣко­ненавидящаго созерцанія.

Люди этого склада ума, точно слѣпорожденные, іцупая форму, пе видятъ цвѣта. Тряпка, запачканная красками и равная ей по величинѣ художественно выполненная картина—для слѣпца одинаковы: два куска холста—ничего болѣе.

Такъ и для нихъ останутся одинаковыми два преступника — раз­бойника, судившіеся въ одну и ту же недѣлю: Варрава и распятый на крестѣ о бокъ съ Мессіею. И не поймутъ они внутренней прав­ды, которой полонъ приговоръ, возводившій одного изъ нихъ въ праведника...

А что мнѣ сказать по поводу иска, здѣсь возбужденнаго, по по­воду просьбъ гражданскаго истца?

Потерпѣвшій имѣетъ право взывать къ суду о помощи, и, пред­ставляя его на судѣ, мой собрать стоитъ на законной почвѣ.

Но за закономѣрностью дѣла стоитъ личная цѣль тѣхъ, кто

пользуется своимъ правомъ. Ока подлежитъ оцѣнкѣ, и мы ее сдѣ­лаемъ.

Семья Энкелеса ищетъ денегъ съ Ильяшенко? Но вѣдь она сама же не отвергаетъ того, что въ рукахъ ея все, все, до послѣдней копейки, принадлежавшей несчастному. Вѣдь самъ представитель обвиненія, самъ гражданскій истецъ не могутъ отрицать этого. Не послѣднихъ же тряпокъ его, не тѣхъ грошей, что даютъ ему на его нужды любовь родныхъ и пріязнь друзей, вамъ надобно?

Нѣть, вы ищете другого. Вы—мстите, подобно тому прототипу эксплоатаціи, котораго обезсмертилъ Шекспиръ,—Шейлоку; вы точите ножъ вашей злобы на Ильяшенко и говорите: ,Фунтъ этого мяса мнѣ принадлежитъ. Онъ — мой, и я хочу имѣть его. И если онъ не питателенъ пи для кого, то онъ питателенъ для моего мщенія'.

Сравните, же теперь себя съ нимъ и скажите, въ чьемъ сердцѣ— въ вашемъ и вашего отца или въ его—болѣе ненависти и злобы.

Этотъ, погубившій въ минуту душевнаго движенія ближняго, терпѣливо выносилъ невзгоды и обманы Энкелеса и забылся, поддался стихійной разрушительной силѣ на минуту, чтобы, очнувшись, пора­зиться самому нежеланными результатами своего паденія.

Тотъ—цѣлые годы злобно преслѣдовалъ врага, предпочитая сво­ему прибытку не только права жертвы, но попирая, развращая, ха- лѣча ея душу, чтобы легче справиться съ ней.

Вы—поминающіе своего покойника за трапезой, гдѣ всѣ ваши яства и питья приготовлены изъ плодовъ добычи, плодовъ эксплоа­таціи вашимъ наслѣдодателемъ подсудимаго, сытые чужимъ, одѣ­тые въ не ваше,—вы острили вашу злобу и ваши мстительныя намѣре­нія на того, кто въ эти часы, голодный я оскорбленный, томился въ казематѣ, данномъ ему въ обмѣнъ за отнятое у него среди бѣ­лаго дня.

Вы зовете себя—жертвой, мученикомъ, а его—мучителемъ?

Но не слѣдуетъ лк перемѣнить надписи къ портретамъ?!

Когда-то Энкелесъ опуталъ эту душу страстями, раздувая ихъ въ мальчикѣ. Потомъ онъ связалъ его кучей обязательствъ, втянувъ его въ сдѣлки. Теперь месть его родныхъ куетъ оковы для всей жизни несчастнаго!

Но вы посмотрите—быть можетъ, онѣ.ему не по мѣркѣ!¹

V.