Дѣло купца Лебедева.

Дѣло объ убійствѣ егорьевскаго купца Лебедева.

По обвиненію въ убійствѣ егорьевскаго купца Н. В. Лебедем были пре­даны суду присяжныхъ засѣдателей сынъ убитаго Григорій Лебедевъ, купеческій сынъ Трефилъ Князевъ и мѣщанинъ Яковъ Ивановъ.

Дѣло слушалось 13—16 марта 1881 года въ Харьковѣ подъ предсѣдатель- ствомъ Предсѣдателя Суда А. Н. Бурняшева. Обвинялъ Товарищъ Прокурора И. Ф. Покровскій. Всѣхъ троихъ обвиняемыхъ защищалъ Ѳ. Н. Плев а ко.

7-го іюня 1880 года въ собственной лавкѣ, находившейся въ Суздальскомъ торговомъ ряду въ г. Харьковѣ, былъ найдет» безъ признаковъ жизни 90-лѣтній купецъ Николай Венедиктовичъ Лебедевъ.

Вскрытіемъ трупа были обнаружены не только значительные кровоподтеки въ области груди, но и разрывъ лѣваго легкаго, переломы грудныхъ костей и аначительнаго количества реберъ. Заключеніе врача, въ виду этихь данныхъ, свошось къ тому, что смерть Лебедева послѣдовала отъ задушенія вслѣдствіе давленія на грудную клѣтку к прекращенія дыхательныхъ движеній, при чемъ никакихъ особыхъ орудій для причиненія смерти убійцами употреблено не было.

Занимаясь 28 лѣтъ торговлей, Лебедевъ составилъ себѣ значительное состоя­ніе и въ послѣднее время завелъ собственную бумаго-ткацкую фабрику, ко­торою завѣдывалъ его сынъ Григорій, вдовецъ, имѣвшій трехъ дѣтей. У отца съ сыномъ отношенія были настолько хорошія, что еще въ 1857 году отецъ составилъ духовное завѣщаніе, по которому все свое состояніе завѣщалъ сыну.

Григорій Лебедевъ водилъ компанію со своимъ сосѣдомъ по лавкѣ,— CepinioiiOMb Князевымъ, дочь котораго была замужемъ за его сыномъ Ефимомъ.

Старикъ былъ убить при слѣдующихъ обстоятельствахъ.

28-го мая Лебедевъ вернулся изъ Егорьевска въ Харьковъ.

встрѣчать своего внука. Въ 6 часовъ вечера, отдавъ распоряженіе относительно ужина въ Монастырской гостиаицѣ, похойный приказалъ рабочему Ружину отправиться на вокзалъ, опустить написанное югъ письмо и встрѣтить внука, я самъ пошелъ въ гостиницу за ужиномъ к къ 8 часамъ вечера возвратился въ лавку. Около 11 часовъ рабочій Омельченко зашелъ съ вокзала къ покойному, но, не достучавшись, ушелъ домой. Около лавки были сторожа, обычно охра­няющіе ряды, ко ня они, ни Омельченко не замѣтили ничего подозрительнаго и рѣшили, что старикъ крѣпко уснулъ. На утро было обнаружено убійство.

Суду были преданы Григорій Лебедевъ, Трефилъ Князевъ и Яковъ Ивановъ, при чемъ противъ Лебедева выдвигалось обзиненіе въ подстрекательствѣ.

Вердиктомъ присяжныхъ засѣдателей всѣ трое подсудимыхъ были признаны невиновными.

Рѣчь въ защиту Лебедева и другихъ обвиняемыхъ.

Гг. судьи и присяжные засѣдатели! Настоящее дѣло я долженъ начать однимъ пріемомъ, собственно моей натурѣ непріятнымъ, но вызываемымъ необходимостью, — банальнымъ пріемомъ, напоминаю­щимъ тѣхъ пѣвицъ, которыя передъ тѣмъ, какъ открывается зана­вѣсъ, высылаютъ кого-нибудь предувѣдомитъ публику, что окѣ не въ голосѣ.

Три дня я борюсь не съ обвиненіемъ (это вы могли видѣть), а съ самимъ собою. Въ то время, когда мнѣ слѣдовало бы лежать въ по­стели, я исполняю одну изъ труднѣйшихъ обязанностей, не имѣя воз­можности ни передать ее, ни отказаться отъ нея, что было бы тяго­стно для подсудимыхъ, потому что имъ пришлось бы цѣлыхъ пол­года еще дожидаться разрѣшенія своей участи.

Въ виду этого при допросѣ свидѣтелей мнѣ приходилось только слегка набрасывать тотъ рисунокъ, который я долженъ буду теперь передъ вами нарисовать.

Я прошу только объ одномъ: мое безсиліе пусть не будетъ поста­влено въ улику подсудимымъ.

Затѣмъ, все, что я помню изъ этого дѣла, внимательно выеду- шейная мною рѣчь г. прокурора, а также слѣдствіе приводятъ меня къ рѣчи, которую я буду имѣть честь передъ вами изложить.

Мы имѣемъ дѣло съ такимъ дѣяніемъ, которое никогда и нигдѣ не извиняется. Воззрѣнія людей на преступленія мѣняются, — что

вчера сажало меня на скамью подсудимыхъ, то нынѣ дѣлаетъ муче­никомъ и гражданиномъ; но’ убійство вообще и отцеубійство въ особенности, — это такое дѣяніе омерзительнаго характера, которое возмущаетъ душу какъ цивилизованнаго человѣка, такъ и послѣдняго дикаря.

Поэтому, приступая къ защитѣ подсудимыхъ, обвиняемыхъ въ та­комъ дѣяніи, адвокатъ долженъ всѣ силы своего разумѣнія употре- бить на то, чтобы подобной защитой какимъ-нибудь образомъ не провести такой мысли, за которую онъ могъ бы покраснѣть потомъ. Разъ у него есть доля совѣсти, защитникъ не долженъ въ подобномъ дѣлѣ пользоваться весьма соблазнительными данными, которыя пред­ставляются въ дѣлѣ въ видѣ хараіоера и образа жизни того, за ко­тораго подсудимые привлечены на судъ. Не должно ни одной минуты играть на такихъ струнахъ, на какихъ играли торговцы Суздальскаго ряда, когда въ первый разъ увидали трупъ: они говорили, что чело­вѣкъ этотъ заслужилъ свою смерть. Никогда человѣкъ безъ суда _xстерли не заслуживаетъ, да еще не безспорно, заслуживаетъ ли онъ ее и по суду.

Поэтому, вопросъ о характерѣ убитаго Лебедева, вопросъ о его нравственныхъ недостаткахъ не войдетъ въ мою рѣчь, какъ обстоя­тельство, которое должно клониться къ выгодѣ подсудимыхъ.

Я этотъ фактъ прим)’ какъ данное для указанія того, что право­судіе не исчерпало всѣхъ путей для отысканія истины и слишкомъ поспѣшно пошло по одной дорогѣ, не разыскавъ другихъ путей, ко­торыхъ въ этой загадкѣ еще слишкомъ много.

Мнѣ, какъ отвѣчающему г. прокурору и отвѣчающему въ томъ положеніи, въ какомъ я въ настоящее время нахожусь, самый удоб­ный путь, это—иттн за прокурорской рѣчью. Если она была изви­листа, извилистъ будетъ и мой путь: преслѣдователь поневолѣ при­нимаетъ то направленіе, которое принялъ преслѣдуемый. Отвѣтная рѣчь есть преслѣдованіе, есть борьба.

Возражая прокурору, я долженъ сначала сдѣлать нѣсколько общихъ замѣчаній, потому что съ общихъ замѣчаній началъ г. про­куроръ.

Онъ указалъ намъ, что настоящее дѣло, въ отличіе отъ другихъ, которыя вами разсмотрѣны, коситъ тѣ характеристическіе признаки, что въ кемъ нѣтъ реальныхъ доказательствъ вины, что все обвиненіе строится на обстоятельственныхъ или косвенныхъ уликахъ. При этомъ, заявивъ вамъ объ этой особеннности дѣла, обвинитель поспѣшилъ высказать передъ вами убѣжденіе, что обстоятельственныя улики не

только играютъ важную роль. но что онѣ могутъ лаже спорить съ уликами прямыми.

Думаю, что такъ рѣшительно говорить о силѣ уликъ обстоятель­ственныхъ—это значитъ невѣрно понимать ихъ силу. Если англійскій судья, на котораго сослался обвинитель, сказалъ, что обстоятельства менѣе всего лгутъ, что скорѣе лгутъ люди — свидѣтели, то онъ за­былъ одно,—что сами обстоятельства, въ видѣ косвенныхъ уликъ, ни­когда, безъ помощи человѣческаго ума, не ведутъ ни къ какимъ вы­водамъ; но вотъ тутъ-то, когда человѣкъ начинаетъ прикладывать силу своего разумѣнія къ изученію обстоятельствъ, оказывается, что обстоятельства не ложны, но человѣческая обобщающая сила разу­мѣнія часто отличается неизвинительной и для себя самой непонятной ложью.

Въ этомъ отношеніи совершенно справедливо другое изреченіе, которое гораздо остроумнѣе опредѣляетъ значеніе косвенныхъ уликъ. Я думаю, въ этой же залѣ публика не разъ слышала колоссальнѣй­шую силу, посвятившую себя дѣлу зашиты,—я говорю о петербург­скомъ товарищѣ моемъ Спасовичѣ. Опредѣленіе косвенныхъ уликъ онъ выражаетъ такимъ афоризмомъ: „сколько бы бѣленькихъ бараш­ковъ ни привели, изъ нихъ одной бѣлой лошади не сдѣлаешь*.

Такимъ образомъ, при изученіи обстоятельствъ дѣла, при изученіи косвенныхъ уликъ, соглашаясь съ г. прокуроромъ относительно того, что онѣ не лгутъ, я буду обращать особенное вниманіе, не страдаетъ ли обобщеніе этихъ уликъ отъ группировки ихъ. Человѣческій умъ всегда склоненъ группировать самое незначительное количество фак­товъ и непремѣнно дѣлать какіе-нибудь выводы, часто неправильные: ошибаться свойственно человѣку.

Люди иауки нерѣдко борются противъ этого, и такой примѣръ мы видимъ здѣсь. Представитель науки, по нѣкоторымъ немногимъ дан­нымъ, какъ представитель науки, сказалъ: ,я не считаю этихъ фак­товъ, при всей ихъ безспорности, достаточными для извѣстныхъ вы­водовъ*. Но люди обыкновенной жизни противъ этого возразили: „не можетъ быть! Неужели наука безсильна дать намъ указаніе?* Въ угоду людямъ не науки человѣкъ науки высказалъ свои предположенія и заслужилъ благодарность, какъ за сущую истину.

Такимъ образомъ, умъ человѣческій отличается погоней за тѣмъ, чтобы поскорѣе связать немногія данныя въ одно цѣлое. Такимъ об­разомъ, создается общественное мнѣніе неособенно глубокаго свой­ства, а самое законное дѣтище его — это городская и деревенская сплетня.

Но чтобы свопмъ косвеннымъ уликамъ придать значеніе въ ділі, прокурорскій надзоръ сначала устранилъ естественное возраженіе противъ нихъ. Каждой изъ уликъ мы имѣемъ противовѣсъ въ пока­заніяхъ другихъ свидѣтелей, въ другихъ обстоятельствахъ, извлечен­ныхъ изъ свидѣтельства не нашихъ, а приглашенныхъ прокурорскимъ надзоромъ свидѣтелей, но яесовсѣмъ благопріятно ему показывающихъ.

Но онъ забылъ одно,—что городъ Егорьевскъ прислалъ сюда сви­дѣтелей, которыхъ можно назвать сохранившейся, отъ духа времени независимой группой, группой людей, принадлежащихъ именно къ тому міровоззрѣнію, которое отрицаетъ новшества. Люди эти живутъ по старинѣ и въ нихъ, вопреки новымъ идеямъ, живетъ, можетъ быть, даже болѣе крѣпко, чѣмъ слѣдуетъ, то міросозерцаніе, которое при­даетъ особенное значеніе религіею освященной присягѣ и всякимъ вопросамъ, опредѣляемымъ съ точки зрѣнія религіи. Большинство свидѣтелей этой группы принадлежитъ къ старообрядцамъ, къ лю­дямъ, которыхъ менѣе всего коснулась та язва, о которой прокуроръ говорилъ совершенно вѣрно.

Hc спорю, что общество наше въ настоящее время, преимуще­ственно въ людяхъ читающихъ, грамотныхъ, называющихъ себя обра­зованными, давно замѣнило ту скрижаль, которая учила отличать добро отъ зла, правду отъ лжи, другою скрижалью, на которой на­писаны имена Бокля и Дарвина. Но Бокля и Дарвина не читаютъ въ Егорьевскѣ, а читаютъ тѣ книги, къ которымъ многіе относятся пренебрежительно. Съ этой точки зрѣнія упрекъ прокурора—въ выс­шей степени ис жизненный, упрекъ анахроническій, который долженъ пролетѣть ииио г. Егорьевска, какъ гроза, которая хотя по какому-то велѣнію и налетѣла на городъ, но улетѣла въ пустыню, не причинивъ •городу вреда.

Для прокурора Егорьевскъ представляется какимъ-то Назаретомъ, по отношенію котораго стоитъ Наѳанаилъ, говорящій: ,неужели изъ этого порочнаго города можетъ быть добро?¹ Ной—указанъ. Это— исправникъ г. Егорьевска, добрѣйшій и честнѣйшій человѣкъ, пока­зывающій согласно съ обвиненіемъ, достовѣрнѣе котораго нельзя представить достовѣрнаго свидѣтеля на Судѣ.

Интересно мнѣ въ дальнѣйшей борьбѣ съ прокуроромъ изучить: что же это за типъ достовѣрнаго свидѣтеля? Оказывается, что онъ вполнѣ подходитъ подъ типъ достовѣрнаго лжесвидѣтеля, прекрасно изображеннаго Щедринымъ. Этотъ человѣкъ показалъ слѣдователю, что старикъ Лебедевъ написалъ дополнительное духовное завѣщаніе потому, что не хотѣлъ оставить ничего сыну—моту и пьяницѣ. Такъ, по словамъ его, говорилъ ему старикъ Лебедевъ, прося его подпи­саться свидѣтелемъ на завѣщаніи.

Читаемъ мы это духовное завѣщаніе и видимъ, что въ немъ ста­рикъ Лебедевъ ^s∕β состоянія своего оставляетъ этому самому сыну.

Вотъ образчикъ достовѣрнаго свидѣтеля, единственнаго Ноя, сохранившагося среди всеобщаго крушенія нравственнаго міра въ г. Егорьевскѣ. ^,

Во второмъ своемъ показаніи этотъ свидѣтель уже не былъ такъ рѣшителенъ и началъ говорить, что содержаніе завѣщанія не знаетъ.

По мнѣнію г. прокурора, нравственная тля г. Егорьевска такъ велика, что ей поддались не только старовѣры, но и люди интелли­гентные. Какъ на примѣръ, было указано на бухгалтера банка Раду­шна. Соглашаясь совершенно, что между показаніемъ этого свидѣ­теля, даннымъ на судѣ и внѣ суда, есть разница значительная, почти непримиримая, соглашаясь, что выраженіе Радугина, что слѣдователь сжалъ его показаніе тамъ, гдѣ нужно было сжать его, слишкомъ осторожно выражало истинную литературную дѣятельность Бѣлаго, я, однако, не соглашаюсь съ г. прокуроромъ въ томъ, что Радугннъ правду говорилъ передъ слѣдователемъ, а передъ судомъ началъ говорить неправду.

Во-первыхъ, я не вижу, чтобы личность Бѣлаго (при всемъ моемъ къ нему уваженіи) внушала къ себѣ въ глазахъ Радугина такое осо­бое уваженіе, передъ которымъ судъ народный, коллегіальный былъ бы ничтоженъ. Не могу не согласиться съ тѣмъ, кто имѣетъ за собою хотя маленькій авторитетъ, кому не откажетъ въ значеніи и г. прокуроръ, хотя онъ такъ сильно настаиваетъ на значеніи показанія, даннаго на предварительномъ слѣдствіи: составительУстава, которымъ мы пользуемся, мнѣнія г. прокурора никогда не раздѣлялъ. Онъ создалъ

судебное слѣдствіе, на которомъ провѣряется предварительное слѣд­ствіе, а не наоборотъ,—не показанія свидѣтелей, данныя на судѣ, при торжественной обстановкѣ, провѣряются показаніями, записанными слѣ­дователемъ, который составляетъ протоколы, хотя, быть можетъ и совер­шенно добросовѣстно, но въ такомъ состояніи, въ какомъ обыкновенно бываетъ человѣкъ въ борьбѣ. Такъ, одинъ свидѣтель, выслушавъ здѣсь свое показаніе, вспоминаетъ о какомъ-то крючкѣ, не о томъ крючкѣ, который знакомъ былъ прежде русскому человѣку, а объ обыкно­венномъ крючкѣ на дверяхъ; другой находить, что его показаніе является для него здѣсь сюрпризомъ; третій отрицаетъ, что это было имъ сказано.

Не такими протоколами слѣдуетъ провѣрять показанія, данныя при торжественной обстановкѣ суда.

Я, съ своей стороны, вѣренъ традиціямъ Судебныхъ Уставовъ и всю мою надежду возлагаю на то, что происходило передъ вами на судебномъ слѣдствіи. Думаю, что это единственное мѣсто, гдѣ рус­скій гражданинъ дѣйствительно получаетъ возможно большую гаран­тію для своей личности противъ напраснаго обвиненія. Я не могу не согласиться съ общимъ убѣжденіемъ, распространеннымъ въ обществѣ, что русское предварительное слѣдствіе носитъ характеръ совсѣмъ не слѣдствія.

Въ былыя времена русскій помѣщикъ, въ свободное отъ занятій время, любилъ, осгавив-ь сельское хозяйство, поохотиться за краснымъ звѣремъ; съ того времени, какъ выкупныя свидѣтельства стали при­ходить къ концу, охота въ отъѣзжемъ полѣ за краснымъ звѣремъ исчезаетъ, но зато охота за человѣкомъ. судебными слѣдователями распространяется зсе сильнѣе и сильнѣе.

Является это въ русской жизни съ того времени, какъ самостоя­тельная слѣдственная частъ стала уничтожаться.

Нерѣдко самый добросовѣстный судебный слѣдователь волей-не­волей, во время предварительнаго слѣдствія, является только піоне­ромъ прокурорскаго надзора, собирающимъ свѣдѣнія исключительно только въ интересахъ обвиненія.

При такихъ данныхъ у подсудимаго и у свидѣтелей, которые стоятъ въ такомъ положеніи, что по волѣ слѣдователя могутъ быть пожа­лованы изъ числа свидѣтелей въ чинъ подсудимыхъ, естественно является желаніе оградить себя, является вмѣсто простой передачи обстоятельствъ, которыя впослѣдствіи будутъ распредѣлены па ули­чающія и оправдывающія, указаніе только такихъ свѣдѣній, которыя защищали бы отъ судебнаго слѣдователя

Опытный человѣкъ, каковымъ я смѣю себя считать въ данномъ- случаѣ, долженъ сказать, что обыкновенный типъ судебно-слѣдствен­ной борьбы, съ маленькой, конечно, разницей, заключается въ томъ, что каждый хочетъ бросить свѣтъ на тотъ предметъ, который соста­вляетъ предметъ спора. Я сравниваю этотъ свѣтъ съ лучамп, исхо­дящими отъ чего-нибудь свѣтящагося. Когда подсудимый или свидѣ­тель, возражая противъ обвиненія, начинаетъ освѣщать предметъ, у слѣдователя есть одинъ пріемъ: онъ обыкновенно зажмуривается; когда же начинаетъ освѣщать предметъ слѣдователь, а подсудимый или свидѣтель хочетъ противъ такихъ данныхъ защищаться, то обы­кновенно ему говорятъ, что жмуриться передъ властью не слѣдуетъ. Результатомъ этого являются такіе протоколы, которымъ я не могу дать значенія, считая ихъ, по крайней мѣрѣ, незаконными, потому что слѣдователь долженъ составлять протоколъ о показаніи свидѣтеля, но не составлять за своею подписью того, что онъ полагаетъ, что говорилъ подсудимый или свидѣтель.

Но довольно объ этомъ,—я кончаю эту общую часть моей рѣчи и перехожу къ дѣлу.

У меня на рукахъ трое подсудимыхъ. Каждый изъ нихъ—отдѣль­ная личность, и каждый изъ нихъ имѣетъ право требовать, чтобы вниманіе ваше было посвящено ему въ отдѣльности и чтобы сомнѣнія, улики или несчастно сложившіяся обстоятельства, затемняющія лич­ность одного, никоимъ образомъ не служили основаніемъ для обви­ненія или предубѣжденія противъ другого.

Поэтому я въ своемъ объясненіи передъ вами буду говорить о каждомъ подсудимомъ особо, но порядокъ, установленный г. проку­роромъ, нѣсколько измѣню.

У г. прокурора порядокъ былъ таковъ: онъ нашелъ убитое тѣло, опредѣлилъ причину смерти, до извѣстной степени объяснилъ, какимъ образомъ это убійство совершено, и, когда фактъ не только смерти, но и убійства преступнаго выяснился, онъ сталъ говоритъ: отыщемъ причину и поспѣшилъ найти ее.

Я, наоборотъ, поищу прежде причину, и, думаю, имѣю на это ло­гическое основаніе. Дѣло въ томъ, что законъ причинности свой­ствененъ человѣческому разсудку. Человѣкъ издавна привыкъ думать, что безъ причины не бываетъ ничего. Но при изученіи всякаго дѣла, которое есть результатъ человѣческой мысли, преимущественно въ наукѣ, мы замѣчаемъ слѣдующее,—что, хотя факти природы были одни и тѣ же, но причины объяснялись людьми различно. Люди измѣ­няли съ каждымъ поколѣніемъ свои воззрѣнія, даже нерѣдко одно

поколѣніе нѣсколько разъ измѣняло свои убѣжденія. Другими сло­вами, когда данъ фактъ, то человѣкъ слишкомъ соблазняется поско­рѣй отыскать ему причину и причиной называетъ первый фактъ, ко­торый довольствуетъ его въ данную минуту, не задаваясь критической мыслью, не могъ ли этотъ фактъ произойти отъ другой причины и не слѣдуетъ ли эту другую причину изслѣдовать. Въ этомъ отноше­ніи человѣкъ сначала останавливается на вещахъ суевѣрныхъ, затѣмъ на легковѣрныхъ и, наконецъ, переходитъ къ болѣе точном}’ методу, по которому можно доказать, что извѣстная только причина могла произвести извѣстный результатъ.

Когда опредѣлили смерть, нашли убитое лицо при извѣстной обстановкѣ, когда задались извѣстною цѣлью, то —цѣль, которая пришла на мысль слѣдователю, натолкнула его я на причину.

Но изслѣдуемъ сначала причину’.

Здѣсь причина не есть отвлеченное понятіе,—она имѣетъ физіоно­мію живого человѣка, Гр. Н. Лебедева, который говоритъ: „я хочу быть не причиной, а подсудимымъ, и хочу, чтобы прежде, чѣмъ счи­тать меня причиной, разслѣдовали, дѣйствительно ли я человѣкъ вино­ватый? Такой ли я человѣкъ, чтобы на 49-мъ году жизни, при моей обстановкѣ и моихъ отношеніяхъ, во мнѣ могла зародиться и дѣй­ствительно притти въ исполненіе мысль о самомъ страшномъ изъ человѣческихъ злыхъ дѣяній,—посягательствѣ на жизнь того, кто далъ мнѣ жизнь, посягательствѣ на старика, который работалъ для меня 90 лѣтъ*?

Къ изученію этой причины въ смыслѣ жизого человѣка я и перейду.

Егорьевскъ, небольшой уѣздный городъ Рязанской губерніи, всѣмъ извѣстенъ за городъ торговый, за фабричный пунктъ. Изъ свѣдѣній, хоторыя, даже помимо научнаго пуги, мы можемъ получить отъ лицъ, здѣсь свидѣтельствовавшихъ намъ о г. Егорьевскѣ, можно видѣть, что тамъ зажиточные люди, фабриканты, принадлежать преимуще­ственно къ старообрядчеству. При этомъ отличительная черта этого города, стоящаго немного въ сторонѣ, только лѣтъ іо назадъ полу­чившаго свою спеціальную желѣзную дорогу, связывающую его съ Москвой,—та, что православныя семейства, церковники, и старовѣры другъ отъ друга складомъ жизни не отличаются. Строгая, патріар­хальная жизнь, строгіе семейные принципы въ этомъ городѣ суще­ствуютъ не въ одномъ семействѣ Лебедева, но и во всѣхъ другихъ семействахъ. Отцы считаютъ себя владыками дона; сынъ, несмотря ни на какой возрастъ, не стѣсняется стоять передъ отцомъ, при

C встрѣчѣ снять шапку и не надѣвать ее, пока не велятъ надѣть, бѣжать по первому зову изъ клуба или трактира, кидая свое личное дѣло или удовольствіе для требованій семейнаго долга.

Въ этомъ городѣ изъ свидѣтелей, здѣсь допрошенныхъ, можно сказать, только одинъ человѣкъ ушелъ отъ этого кружка,—это Pa- дугинъ. Онъ и констатировалъ эту строгость, указавши намъ на то, что такая строгость составляетъ общій характеръ города. Слѣдова­тельно, всѣ съ нею сживаются. По отношенію къ себѣ, тотъ же сви­дѣтель сказалъ, что такихъ тяжелыхъ отношеній онъ лично, можетъ быть, и не вынесъ бы, но Гр. Лебедевъ переносилъ ихъ соверщеняо покорно, несмотря на свои годы, когда онъ самъ былъ отцомъ и даже дѣдокъ.

Живутъ Лебедевы, какъ и прочія зажиточныя семейства, довольно просто, но сытно; сынъ имѣетъ отдѣльный домъ. Особенно роскошной жизни, московской, столичной, не замѣчается; по въ городѣ есть клубъ, куда заходятъ играть въ карты, есть трактиръ, гдѣ пьютъ чай.

Въ городѣ имѣются спеціальныя учрежденія разнаго рода,—при­сутственныя мѣста; были они замѣщаемы людьми по выбору, и под­судимый Лебедевъ признанъ былъ въ городѣ достойнымъ занимать сравнительно выдающуюся должность—предсѣдателя Сиротскаго Суда, т.-е. такого учрежденія, въ которомъ, въ особенности, если г. Егорьевскъ имѣетъ много зажиточныхъ семействъ, есть не мало сиротскихъ ка­питаловъ и гдѣ предсѣдатель, слѣдовательно, выбирается не для одного формальнаго отправленія своей должности, какъ выбирались засѣда­тели вгь старыхъ Палатахъ, а для дѣйствительнаго надзора за тѣмъ дѣломъ, которое ему ввѣрено городомъ. Слѣдовательно, Г. Н. Лебе­дева пустымъ человѣкомъ не считали, а считали человѣкомъ вы­дающимся, способнымъ занимать отвѣтственныя общественныя долж­ности.

Общій голосъ, насколько мы можемъ вывести изъ свидѣтельскихъ показаній, говоритъ также о томъ, что мы имѣемъ дѣло не съ за­булдыгой, не съ человѣкомъ, который шатается по трактирамъ, а съ очень обыкновеннымъ человѣкомъ, позволяющимъ себѣ отдохнуть, выпить и поиграть въ карты съ товарищами,— все это въ предѣлахъ умѣренности, не доходя до безобразій. Пьянымъ онъ домой не являлся, карточныхъ долговъ не имѣлъ, не слылъ за человѣка, который гдѣ- нибудь на сторонѣ дѣлаетъ долги, разсчитывая на будущее наслѣд­ство, который имѣетъ открыто легкія связи и т. д.

Таковъ былъ Гр. Лебедевъ.

Отецъ у него былъ очень престарѣлый человѣкъ, по мнѣнію боль-

шинства, строгій, сомнительно—скупой или нѣтъ (я склоняюсь на сто­рону прокурора и скаку, что скупости въ немъ было больше, нежели нескупости). Нѣтъ сомнѣнія, что нѣкоторые факты его жизни, объ­ясняемые прокуроромъ его скаредностью, можно объяснить лучше, какъ и объяснилъ вчера Гр. Лебедевъ. Его нечаепитіе, лежаніе на голыхъ доскахъ, когда тутъ же рядомъ лежитъ перина, можно при­знать аскетизмомъ, которому предаются на старости люди, готовя­щіеся перейти отъ временной жизни въ вѣчную. Конечно, не эту перину, которой вся пѣна рубль, берегъ онъ и не потому спалъ на голыхъ доскахъ.

Дома жизнь была проста, но строгости и скаредности не видно и въ той расходной книжкѣ, на которую указалъ прокуроръ. Затѣмъ общее мнѣніе таково, что, когда къ нимъ, хотя и рѣдко, приходили гости, пріемы не отличались отъ обыкновенныхъ пріемовъ гостей, какіе бываютъ въ другихъ зажиточныхъ домахъ.

Старикъ имѣлъ недурное состояніе, разъѣзжалъ самъ по ярмар­камъ. Можетъ быть, въ этомъ увидятъ доказательство, что этотъ домъ былъ таковъ, что старикъ трудился, зарабатывалъ, а сынъ только проживалъ. Но въ этомъ отношеніи г. прокуроръ долженъ уступить такимъ людямъ, какъ Серапіонъ Князевъ, въ знаніи обстоятельствъ торговой жизни и не можетъ серьезно возразить противъ того поло­женія, что разъѣзды по ярмаркамъ составляютъ болѣе легкое занятіе купца, если онъ торгуетъ произведеніями своей фабрики. Продать изготовленное, какъ говорить С. Князевъ, легче, чѣмъ пріобрѣсти матеріалъ вб-время, превратить его въ товаръ, найти рабочихъ, слѣ­дить за тѣмъ, чтобы каждый рабочій принялъ матеріалъ и обрабо­талъ, держать въ порядкѣ контору.

Жилъ старикъ Лебедевъ доха всего около мѣсяца въ году; слѣ­довательно, остальные и мѣсяцевъ Гр. Лебедевъ распоряжался со­вершенно самостоятельно. Какъ бы ни былъ строгъ отецъ, во вся­комъ случаѣ, если онъ такъ мало иіихъ въ Егорьевскѣ, то у сына были цѣлые мѣсяцы и цѣлые годы жизни, когда онъ могъ отдохнуть спокойно, когда онъ никакого отцовскаго гнета не несъ. Правда, ста­рикъ былъ требователенъ,—не могу этого отрицать по даннымъ дѣла, въ особенности по письму изъ Полтавы,— ко эта требовательность, какъ оказывается при болѣе внимательномъ чтеніи письма, не есть требовательность отжившаго свой вѣкъ старика, который не пони­маетъ ‘ самыхъ обыкновенныхъ требованій жизни, но который самъ, вѣроятно, въ молодости отдалъ дань этимъ требованіямъ. •

Его требовательность выражается ‘ большею частію въ обыкно-

венныхъ свойствахъ престарѣлаго возраста,—это методъ постоян­ныхъ нравоученій, постоянныхъ указаній, какъ слѣдуетъ поступать. Что это не есть дѣйствительное раздраженіе на человѣка дурного, видно изъ конца письма изъ Полтавы отъ 6 апрѣля і88о года. Когда проповѣдникъ или моралистъ дѣлаетъ вразумленіе человѣку потерянному, то вся его проповѣдь состоитъ только изъ правилъ и угрозъ, письмо же изъ Полтавы заключаетъ въ себѣ, помимо этихъ обращеній къ сыну, просьбу, чтобы онъ за своимъ младшимъ сыномъ, Ваней, смотрѣлъ, къ обученію его сгараніе прилагалъ, и ука­зываетъ на то, что въ это именно время, держа мальчика въ рукахъ, можно сдѣлать изъ него пригоднаго и семьѣ полезнаго помощника.

Очевидно, что отецъ только въ первой половинѣ письма давалъ нравоученіе, ибо содержаніе второй половшій свидѣтельствуетъ, что этотъ самый человѣкъ годенъ въ менторы подрастающему поколѣнію. Въ это обыкновенное содержаніе письма прокуроръ не вниквулъ, и потому для него представилось это письмо величайшимъ доказатель­ствомъ стѣсненій и строгости отношеній отца къ сыну, почти не вы­носимыхъ. Впечатлѣніе это, можетъ быть, образовалось вслѣдствіе того, что г. прокуроръ познакомился первоначально съ этимъ пись­момъ въ той выпискѣ, которую сдѣлалъ Бѣлый, а способность Бѣ­лаго въ дѣланіи выписокъ напоминаетъ католическаго священника, когда онъ споритъ съ другимъ,—у него тексты говорятъ то, что онъ хочетъ, а не то, что они содержать въ дѣйствительности.

Сорокъ восемь лѣтъ такой жизни Гр. Лебедевъ выносить. Мы не слышимъ отъ свидѣтелей никакихъ данныхъ, которыя говорили бы о томъ, что за эти 48 лѣтъ сынъ терялъ терпѣніе, что сынъ убѣгалъ изъ дому, что сынъ принималъ мѣры, чтобы имѣть самостоятельное состояніе, чтобы родственники или другія лица одинаковаго возраста съ покойнымъ Лебедевымъ приходили и убѣждали, увѣщевали его сына.

Словомъ, получается впечатлѣніе обыкновенной, сѣренькой, скорѣе хорошей, нежели дурной, патріархальной жизни русскаго обыкновен­наго человѣка, по преимуществу старообрядца. Есть строгость, кото­рая и другимъ людямъ не чужда, есть патріархальность, которая имъ обща, и патріархальность и строгость такого рода, что, я убѣжденъ, займи завтрашній день мѣсто покойнаго старика его сынъ, Григо­рій, какъ чрезъ годъ—два онъ будетъ такъ же строгъ къ своимъ дѣтямъ, потому что это—строй ихъ жизни, это—ихъ міросозерцаніе, а не характеръ личности, это—общественное понятіе г. Егорьевска_: подтвержденное здѣсь свидѣтельскими показаніями, которыя прокуро­ромъ огульно признаны лживыми.

Но всякое огульное обвиненіе само прежде всего лживо. Обще­ство г. Егорьевска, свидѣтельство всѣхъ лицъ говорить о правиль­ныхъ, даже завидныхъ отношеніяхъ отца къ сыну.

Яполагаю, что эти свидѣтельскія показанія, которыми надобно за­кончить характеристику отношеній отца и сына Лебедевыхъ, имѣютъ глубокое значеніе п смыслъ.

Если бы въ самомъ дѣлѣ въ Егорьезскѣ знали о странныхъ, не­хорошихъ, тяжелыхъ отношеніяхъ отца къ сыну, если бы внутренно чувствовали, что отецъ ставитъ сына въ такое положеніе, что сынъ могъ поднять свою или чужую pj^,Hy на своего отца, то именно по­тому, что въ Егорьевскѣ живать патріархальной жизнью, жизнью старообрядческой, въ которой семейная жизнь крѣпка,—этотъ городъ изъ всѣхъ человѣческихъ злодѣяній возмутился бы болѣе всего та- кшгь, какъ поднятіе pjτuι сына на отца, и мы не встрѣтили бы та­кихъ отзывовъ о подсудимомъ; н это тѣмъ болѣе, что между свидѣте­лями большинство представители того возраста, который приближается къ возрасту Лебедева-отца, и люди эти полагаютъ, что подобное по­ложеніе немыслимо, что при такомъ положеніи строй жизни уничто­жается, всякая IipaBCTDeuHOCTb исчезаетъ.

Между тѣмъ, здѣсь отцы, имѣющіе своихъ дѣтей и держащіе ихъ ташке въ страхѣ и почтеніи, ни на одну MHHjrry не задумались отдать свою симпатію Гр. H Лебедеву и свидѣтельствовали о томъ, что это семейство—правильно поставленное.

И вотъ изъ этой семьи исходитъ мысль сына отдѣлаться отъ отца, мысль, которой мотивируется преступленіе.

Разсмотримъ же въ отдѣльности каждый изъ мотизовъ.

Если сынъ стѣсняется строгостью отца, то мы уже знаемъ тотъ фактъ, что изъ года—и мѣсяцевъ сынъ пользуется такою свободою, какою только можетъ пользоваться человѣкъ въ его возрастѣ, имѣю­щій отца, занимающійся дѣломъ.

Если этотъ мотивъ будетъ духовное завѣщаніе, то здѣсь мы встрѣ­чаемся съ положеніемъ очень серьезнымъ.

Прокурорскій надзоръ знаетъ, что дополнительное духовное завѣ­щаніе сохраняетъ сыну ²/з состоянія; прокурорскій надзоръ знаетъ, что остальная ¹Iiу Гр. Н. Лебедева не отнимается, не отдается кому- нибудь постороннему, его врагу, а отдается его же роднымъ дѣтямъ. Правда, въ завѣщаніи сказано: „ты можешь жениться; у тебя могутъ быть дѣти, которыя не должны вступаться въ эту ¹∕β часть*, и про­куроръ можетъ разсуждать такъ: возмутилось сердце Гр. Н. Лебедева, что его будущія дѣти получатъ меньше, нежели дѣти настояния.

Ho такая отвлеченная любовь къ ненародившимся еще неизвѣстно отъ какой женщины дѣтямъ противъ дѣтей, несомнѣнно ему принад­лежащихъ и съ нимъ живущихъ,—-такая отдаленная родительская лю­бовь, по меньшей мѣрѣ, курьезна. И сію минуту Г. Н. Лебедевъ не знаетъ другихъ дѣтей, кромѣ тѣхъ, которыя живутъ съ нимъ, а не­извѣстныхъ, будущихъ, онъ не могъ любить настолько, чтобы под­нятъ на своего родителя руку изъ-за нихъ,--что не въ ихъ пользу составлено дополнительное духовное завѣщаніе. Вѣдь его же дѣти получаютъ эту часть, вѣдь дѣти его, Ефимъ и Иванъ, живущіе въ такомъ складѣ семьи, въ такомъ міросозерцаніи, гдѣ обыкновенная обстановка такова, что они находятся въ полномъ подчиненіи у отца, ве заявили бы сомнѣнія въ томъ, что родительская рука сохранитъ для нихъ имущество, какъ сохранилъ его покойный Лебедевъ для своего сына.

Такимъ образомъ, мотивъ—убить отца за то, что онъ изъ рубля сер., оставляемаго инѣ, 30 коп. оставляетъ моимъ дѣтямъ, будетъ мо­тивомъ, пожалуй, достаточнымъ для того, чтобы подуться на отца нѣсколько мннутъ, допускаю, чтобы огрызнуться, НО не ДЛЯ TOfO, чтобы купить убійцу и послать его задушить отца. Чтобы -предполо­жить этотъ мотивъ, нужно думать, что человѣческая природа такъ гадка, что люди не дѣлаютъ преступленій только потому, что руки ихъ и каждый палецъ закованы цѣпями закона, и цѣпи эти, въ лицѣ урядниковъ и полицейскихъ, охраняютъ Русскую Имперію моралью своей во вѣки вѣковъ.

Я думаю и другіе мотивы будутъ такіе же.

Г. прокуроръ говоритъ, что Лебедевъ выносилъ все, пока была жива его жепа; но вотъ его жена умерла, и съ того времени начались его подозрѣнія, что отецъ не позволитъ ему жениться и не позволить ему распорядиться своей жизнью по желанію.

И въ этомъ отношеніи забываютъ цѣлую массу свидѣтельскихъ показаній, не только данныхъ здѣсь, но и показаніе Маркова, опро­шеннаго на предварительномъ слѣдствіи, что противъ женитьбы прин­ципіально Н. В. Лебедевъ не возражалъ. Онъ давалъ только сво? совѣтъ, если можно, обойтись безъ брака, посвятить себя дѣтямъ, нс не возставалъ противъ женитьбы, потому что, по его строгому ВЗГЛЯД) на жизнь, безбрачныя, легкія отношенія представлялись такимъ грѣ хомъ, сравнительно съ которымъ неудобство вступленія во-второі бракъ можетъ быть исправлено незначительнымъ измѣненіемъ духов наго завѣщанія. Само это завѣщаніе свидѣтельствуетъ, что отеці смотрѣлъ спокойно на возможность второго брака.

Далѣе говорятъ, что разсказы о Н. В. Лебедевѣ свидѣтелей, кромѣ возлюбленныхъ прокуроромъ, неосновательны, что въ самомъ дѣлѣ отецъ смотрѣлъ на сына, какъ на пропащаго человѣка, и соотвѣт­ственно этому дѣлались распоряженія, такъ что 48-лѣтнему сыну не было довѣрія ни въ чемъ, —больше имѣлъ довѣрія внукъ.

И здѣсь неправда.

Если бы старикъ Лебедевъ не довѣрялъ сыну, если бы ему было очевидно, что онъ имѣетъ дѣло съ сыномъ-распутнымъ человѣкомъ и картежникомъ, то дополнительное завѣщаніе выразилось бы иначе. Мы знаемъ, какъ пишутся купеческія духовныя завѣщанія, когда со­бирающійся покончить съ земной жизнью старикъ видитъ, что все пріобрѣтенное имъ долголѣтнимъ трудомъ можетъ въ теченіе нѣ­сколькихъ лѣтъ улетѣть. Видя мотовство и погибшую жизнь сына, его лишаютъ наслѣдства, предоставляется это наслѣдство болѣе твер­дому члену семьи, въ данномъ случаѣ, напримѣръ, Ефиму Лебедеву, и говорится, что ,родному сыну моему такому-то выдавать на всю жизнь такое-то содержаніе, позволить ему жить въ отведенномъ ему помѣщеніи, нс допускать до такого-то занятія" и т. д.

Вотъ тогда бываетъ видно, что состояніе, которое составляетъ ре­зультатъ труда, которое извѣстный человѣкъ, если онъ былъ расчет­ливъ и скупъ, любить такъ, что считаетъ его единственной силой и смысломъ въ жизни, передается наиболѣе твердому члену семейства, а человѣкъ невѣрный устраняется или ему назначается такая ничтож­ная сумма, что прямо видно, что при такомъ положеніи дѣла лицо это должно считать себя оскорбленнымъ, и тогда можно говорить, что этотъ обойденный сынъ при данныхъ обстоятельствахъ купилъ убійцу.

Между убійствомъ, совершеннымъ въ Харьковѣ, и сыномъ, нахо­дившимся въ Егорьевскѣ, проводятъ связь только, такъ назызаемую, интеллектуальную.

Я хочу спросить обвинителя: разъ вы привели подсудимаго на судъ, обвиняете его въ такомъ ужасномъ преступленіи, въ самомъ неизвинительномъ, въ самомъ страшномъ по послѣдствіямъ, въ такомъ преступленіи, къ которому человѣческая мысль и совѣсть относятся съ содроганіемъ, въ такомъ преступленіи, за которое въ былые годы, когда существовала публичная казнь въ Россіи, считали нужнымъ, везя человѣка на казнь, закрыть ему лицо чернымъ покрываломъ, чтобы людямъ не стыдно было, что между ними нашелся человѣкъ, дошедшій до такого звѣрства,—обвиняя въ такомъ преступленіи, мно­го ли вы собрали данныхъ, чтобы видѣть, какъ же могла дѣйства-

тельно родиться такая дерзкая мысль у человѣка, какъ это онъ сумѣлъ выбрать людей и какъ онъ съ ними уговорился?

Прокурорскій надзоръ чувствуетъ необходимость подобнаго рода данныхъ, потому что связь между Егорьевскомъ и Харьковымъ до сихъ поръ оказывается только въ выгодѣ для Гр. И. Лебедева—совер­шенія убійства.

Но это выгодно и для его сына—Ефима Григорьевича; однако от­сюда не слѣдуетъ, чтобы Е. Г. Лебедева нужно было сажать на скамью подсудимыхъ.

Итакъ, кромѣ выгоды, надо видѣть, какъ родилась мысль, какъ стали извѣстные люди совѣщаться объ этомъ и т. п.

Прокурорскій надзоръ за бѣдностью почвы въ этомъ отношеніи отыскиваетъ все, что можно отыскать при данномъ судебномъ и пред­варительномъ слѣдствіяхъ, и говорить: „нашелъ!"

Гр. И. Лебедевъ бывалъ иногда въ трактирѣ съ Ивановымъ. Ива­новъ — приказчикъ. По.мѣстнымъ обычаямъ унизительно, говоритъ прокуроръ, хозяину съ приказчикомъ вмѣстѣ пить.

Слово „уппзителыю"—слишкомъ сильно. Не унизительно, а не совсѣмъ прилично водить компанію высшему сословію съ низшимъ.

Но я думаю, такое рѣзкое раздѣленіе сословій рождается совер­шенно при другихъ обстоятельствахъ.

Прежде всего, одно сословіе не ведетъ знакомства съ другимъ, если они получаютъ настолько неодинаковое воспитаніе, что, если посадить ихъ за одинъ столъ, получится нѣсколько личностей, другъ друга непонимающихъ. Но въ томъ мірѣ, гдѣ хозяинъ немного обра­зованнѣе езоего приказчика, гдѣ разница въ томъ, что хозяинъ ѣстъ пироги каждый день, а приказчикъ только въ воскресные дни,—тамъ, чтобы хозяинъ съ приказчикомъ, въ особенности съ чужимъ, не хо­тѣлъ посидѣть и чаю выпить,—этого не бываетъ.

Другая улика въ томъ направленіи, что приготовлялось соглашеніе относительно ярмарки, состоитъ въ фактѣ страннаго вызова Гр. Н. Лебедева въ трактиръ Филипповымъ, гдѣ они вмѣстѣ съ Ивановымъ пили чай.

Русскіе купцы, въ особенности нашей сѣверкой полосы, всѣ свои коммерческія и семейныя дѣла начинаютъ и кончаютъ въ трактирѣ, за чаемъ. Такъ какъ наканунѣ Филипповъ съ Ивановымъ оконча­тельно порѣшили породниться, то они вмѣстѣ были въ трактирѣ, а Гр. Н. Лебедевъ былъ въ родствѣ съ Филипповымъ,—вотъ почему послали и за нимъ. Пьютъ они вмѣстѣ чай, о чемъ они говорятъ— неизвѣстно.

Но судебный слѣдователь собираетъ объ этомъ данныя, и про­куроръ полагаетъ, что это была минута, когда совѣщались о томъ, какимъ образомъ убить на ярмаркѣ Н. В. Лебедева.

Такимъ образомъ выходитъ, что въ улику возводится слѣдующее обстоятельство: собрались люди и говорятъ неизвѣстно о чемъ, пре­держащія власти объ этомъ не слыхали, а потому, надо полагать, что говорили о противозаконномъ дѣяніи.

Признаться сказать, дальше этого подозрительность власти итги не можетъ.

Затѣмъ, если уже таково направленіе прокурорскаго надзооа, если онъ полагаетъ, что здѣсь, около Филиппова, группировались такіе люди, которые замыслили противъ Н. В. Лебедева, то долженъ же судебный слѣдователь по особо важнымъ дѣламъ, ѣздившій въ Егорь­евскъ, согласиться съ однимъ: кромѣ него есть судебные слѣдова­тели на Русской землѣ, до него этотъ институтъ былъ и послѣ него будетъ; если не саігь, то онъ долженъ былъ другому поручить именно эту часть хорошенько обслѣдовать. Осматривали воротникъ у Князева, осматривали царапины, осматривали ключи, а простой вещи по отно­шенію къ Лебедеву нс считали нужнымъ сдѣлать! Коль скоро Гр. Н. Лебедевъ совѣщался съ Ивановымъ черезъ Филиппова, здѣсь-то и нужно было собрать свѣдѣнія объ измѣнившемся образѣ жизни Фи­липпова. Разъ было совѣщаніе, слѣдовательно, предполагая комплотъ, нужно было разыскать въ домѣ, не найдется ли слѣдовъ достатка, который указывалъ бы, что постѣ извѣстнаго разговора Филипповъ разбогатѣть и имѣетъ деньги, происхожденіе которыхъ онъ не мо­жетъ доказать. Такіе факты, которые могли бы отвѣтить на вопросъ положительно, совершенно не изстѣдованы и взамѣнъ этого, путемъ соображеній и наведеній, связываютъ самые несвязуемые факты егорь­евской жизни съ харьковской.

За отсутствіемъ какихъ бы то ни было уликъ является учепіе о причинности, т.-е. опаснѣйшее изъ всѣхъ ученій, потому что при­чинъ даннаго факта умъ, подозрительно настроенный, можетъ найти тысячу.

Я думаю, что сегодня идетъ дождикъ потому, что атмосфера под­готовилась къ этому, а другой говоритъ, что причиной здѣсь то, что наканунѣ впереди стада шла черная, а не бѣлая корова. Это тоже причина.

Если идутъ на судъ съ ученіемъ о причинности, то пусть, по крайней мѣрѣ, скажутъ, что лучшаго метода для изслѣдованія истины не нашли...

Слѣдователь нашелъ по смерти старика Лебедева телеграммы и письма, которыя писаны отцомъ къ сыну, но у него нѣтъ никакихъ матеріаловъ, хотя бы отдаленныхъ, хотя бы такихъ, въ которыхъ видно било бы, что подсудимый скрывалъ свое намѣреніе, чтобы по отъѣздѣ старика Лебедева въ Харьковъ между Ивановымъ и Кня­зевымъ—съ одной стороны и Гр. Н. Лебедевымъ—съ другой шла ка­кая-нибудь переписка.

Напротивъ, изъ дѣла видно, что Гр. Н. Лебедевъ преспокойно за­нимался въ Егорьевскѣ своими дѣлами. Изъ дѣта видно, что теле­грамма о смерти старика поразила его,—по словамъ Остроумова, пора­зила такъ, какъ можетъ поразить сына извѣстіе о смерти 90-лѣтняго отца; что онъ выказалъ такую же печаль, какую обыковенно выказы­ваютъ люди въ тактъ случаяхъ,—положимъ, не особенно рѣзко, потому что, прп полученіи извѣстій о смерти человѣка, который отжилъ свой вѣкъ, котораго смерть была не особенно неожиданна, печаль не мо­жетъ выказываться въ такой рѣзкой формѣ, какъ при извѣстіи о смерти человѣка молодого, который подавалъ надежды на долгую жизнь.

Слѣдователь также не зтазалъ никакихъ данныхъ, которыя можно было собрать о томъ, что, если Филипповъ участвовалъ въ комплотѣ, то черезъ него и Иванова шла бы какая-нибудь переписка, что бы­ваетъ тогда, когда извѣстное лицо, задумавши совершить какое-ни­будь злое дѣто, поджидаетъ удобнаго момента, когда можно будетъ его совершить.

Но, говорятъ, по полученіи извѣстія о смерти подсудимый велъ себя дурно, и эту дурноту видятъ въ откошеніи его къ имуществу. Гово­рятъ, онъ скрылъ часть имущества.

Вопросъ, дѣйствительно, повидимому, очень серьезный и къ нему нужно перейти.

Вамъ, людямъ ашзни, конечно, извѣстно то общеупотребительное правило закона, что, когда люди умираютъ и оставляютъ духовныя завѣщанія, то эти завѣщанія представляютъ въ судъ для утвержденія; извѣстно вамъ также, что при этомъ судъ спрашиваетъ представившаго духовное завѣщаніе къ утвержденію: скажите по совѣсти, какъ велико имущество, вамъ оставленное? Предъявитель заявляетъ, секретарь записываетъ объявленную сумму въ протоколъ, взыскиваются извѣст­ныя издержки, и дѣто кончено.

Если бы представать себѣ такой небывалый случай, что въ извѣст­ный моментъ въ Россіи всѣ владѣльцы - собственники скончались и оставили духовныя завѣщанія своимъ наслѣдникамъ, въ одинъ и тотъ

же моментъ, во всѣхъ русскихъ судахъ эти завѣщанія были бы утвер­ждены, всѣ наслѣдники были бы спрошены о томъ, что имъ оставлено по этимъ духовнымъ завѣщаніямъ, — тогда Россія оказалась бы бѣд­ненькая: врядъ ли оказалось бы, что въ Россіи осталось больше мил­ліона— двухъ рублей, потому что въ это время не скрываютъ только то, чего нельзя скрыть.

Такимъ образомъ, изъ того факта, что скрываютъ имущества, вовсе не слѣдуетъ никакой посторонней цѣля, кромѣ той, что хотятъ отдѣ­латься отъ платежа пошлинъ.

При наслѣдствѣ законномъ этого не бываетъ, и я не долженъ скры­вать отъ васъ, что при наслѣдствѣ законномъ пошлинъ не берутъ, но зато здѣсь совершается другой фактъ.

Хотя законъ говоритъ, что послѣ смерти наслѣдодателя наличные наслѣдники, за сплою смерти, немедленно вступаютъ въ наслѣдство, хотя законъ о времени вступленія въ права наслѣдства другихъ ука­заній не даетъ, но нашихъ приставовъ мировыхъ съѣздовъ не убѣ­дишь никакими кассаціонными рѣшеніями, что ненужно опечатывать всего имущества. Есть законъ, который говоритъ: ,на случай явки наслѣдниковъ неизвѣстныхъ¹¹'. Пусть умретъ человѣкъ, которому отъ роду 19 лѣтъ, пусть будетъ видно, что онъ годъ тому назадъ всту­пилъ въ первый бракъ и, по естественному порядку, у него можетъ быть одинъ 3-мѣсячный ребенокъ, который тутъ же и пищитъ, вѣ­роятно, во время описи. Но по регламенту судебнаго пристава мо­жетъ быть иначе, и ожидая, что у 19-лѣтняго супруга можетъ быть еще 3—4 наслѣдника другихъ, онъ описываетъ гее и считаетъ тогда сюю юридическую обязанность исполненною.

Въ виду этого и при полученіи законнаго наслѣдства совершается тоть же фактъ, именно: неотдача всего состоянія въ руки судебнаго пристава."

Это ужасно для купца. Его имущество будетъ лежать нѣсколько мѣсяцевъ въ съѣздѣ послѣ 3-й публикаціи, пока онъ будеть утвер­жденъ въ правахъ наслѣдства; при быстротѣ русскихъ судовъ со­стояніе нерѣдко лежитъ 9-ю мѣсяцевъ, а между тЬмъ дѣло не тер­питъ, удобное время для торговыхъ оборотовъ теряется и въ виду этого, чтобы не все HMjτ∏,ecτBθ подверглось описи, часть его скры­ваютъ,—это явленіе общеупотребительное въ жизни. Иь-ь сотни на­слѣдствъ, я ручаюсь, въ 99-ти поступаютъ такъ, въ особенности, если налицо тоть наслѣдникъ, къ которому эго имущество перейдетъ. Другое дѣло, если человѣкъ умеръ и законный наслѣдникъ на сто­ронѣ. Тогда всякій порядочный человѣкъ укажетъ все имущество,

иначе это будетъ значить украсть, а самому у себя украсть нельзя. Гр. Н. Лебедевъ ни у кого не крадетъ, онъ беретъ въ силу смерти то, что переходить къ нем}'по естестзенному порядку.

Затѣмъ, думаю, впослѣдствіи, когда уже обозначился характеръ отношеній къ подсудимымъ судебнаго слѣдователя по особо важ­нымъ дѣвамъ, тогда при допросѣ была естественна эта нѣкотораго рода утайка со стороны Гр. Н. Лебедева.

До того времени, пока судебные слѣдователи не окрестятся но­вымъ крещеніемъ, пока вмѣсто крещенія во имя того, чтобы дѣлать все нужное прокурорскому надзору, они не окрестятся инымъ кре­щеніемъ,—новыхъ Судебныхъ Уставовъ: ,я, молъ, крешусь въ то кре­щеніе, чтобы собирать данныя какъ для обвиненія, такъ и для зашиты съ одинаковымъ безпристрастіемъ*,—до того времени правдиваго отно­шенія подсудимаго къ слѣдователю никогда въ Россіи не дождетесь.

Бумага, на которой записаны символическія цыфры гадалки, по­совѣтовавшей купить билеты за такими-то №№, случайно попавъ въ рукп слѣдователя, является уликой, что были такіе-то билеты и ихъ скрыли.

Но прокуроръ говоритъ: нѣтъ, тутъ просто вотъ почему не гово­рилось объ извѣстномъ количествѣ билетовъ: этими билетами запла­чено за убійство.

Я спрошу только, когда же заплачено?

Если до убійства, то вѣдь убійство могло п пе состояться. Н. В. Лебедевъ могъ воротиться еще въ Егорьевскъ. Наконецъ, какъ дать деньги впередъ за такое дѣло? Вѣдь могутъ и надуть.

Если же убійство состоялось, и тогда уже дали знать, что онъ мо­жетъ заплатить деньги, то вѣдь люди были немедленно заарестованы, и сношенія между ними не могли привести ни къ какимъ результатамъ.

Наконецъ, для Гр. Н. Лебедева одинъ фактъ имѣетъ важное зна­ченіе. ■

На минуту допустимъ (я прошу васъ талько не дѣлать изъ этого моего признанія), что Князевъ и Ивановъ во Есемъ виноваты. Вы помните, что, обвиняя ихъ, и судебный слѣдователь, и представитель обвинительной власти, за отсутствіемъ уликъ въ обстоятельствахъ дѣла н въ показаніяхъ свидѣтелей, прибѣгли, такъ сказать, къ ми­стическому способ}’ обвиненія, воспользовавшись тѣмъ, что наканунѣ допроса Князевъ былъ боленъ чѣмъ-то подходящимъ къ бѣтой ли горячкѣ, къ другому ли роду болѣзни и говорилъ какія-то вещи, ко­торыя судебный слѣдователь записалъ,—воспользовались этимъ мисти­ческимъ способомъ обвиненія и говорятъ: вотъ доказательство!

eγoplςbcraγo купца Λesueba.

67

Остановимся и мы на минуту на этомъ доказательствѣ п на одну -.минуту допустимъ, что Князевъ пли виноватъ, или знаетъ объ убійствѣ !!,смущенный CjACUHblirb слѣдователемъ, говоритъ о способѣ убійства, называетъ лицъ, говоритъ о такпгь обстоятельствахъ, что модою ду­мать, что онъ все знаетъ, что онъ присутствовалъ на мѣстѣ. Прн этомъ нѣтъ ни малѣйшаго намека на то, что это дѣлалось по почину, по желанію, въ интересахъ человѣка, для котораго все это убійство должно имѣть значеніе.

Такимъ образомъ, изъ мистическаго способа, къ которому при­бѣгло обвиненіе и пользуется имъ, слѣдуетъ, что MeHvQ'егорьевскимъ купцомъ Гр. Н. Лебедевымъ и событіемъ смерти въ Харьковѣ нѣть той связи, по которой люди совѣсти могли бы сказать: да, ты совер­шилъ отцеубійство, ты не пощадилъ еще двухъ совѣстей, которыя погибли, замаравшись въ крови твоего отца.

Для обвиненія въ такомъ страшномъ преступленіи прокурору до­статочно, что онъ не можетъ отыскать другой цѣли для убійства, со­вершенно достаточно, что нѣсколько сотенъ или тысячъ рублей при опнеа судебнаго пристава и при допросѣ судебнаго слѣдователя не представлено было Гр. Н. Лебедевымъ, достаточно, что Гр. Н. Лебе­девъ ходилъ когда-то съ Филипповымъ и Ивановымъ въ трактиръ, пилъ тамъ чай и о чемъ-то говорилъ, чтб судебному слѣдователю неизвѣстно.

Правда, Филипповъ человѣкъ очень опасный. Удивительно, какъ это еще до сихъ поръ г. Егорьевскъ стоитъ на мѣстѣ. Въ Губерн­скомъ Правленіи про Филпппова идетъ дѣло, что онъ словомъ или дѣйствіемъ оскорбилъ полицейскаго чиновника. Но я полагаю, что это не такое еще доказательство нравственной распущенности Филиппова, чтобы итгп за прокуроромъ п говорить, что это человѣкъ погибшій.

Затѣмъ, говорятъ—онъ пьянствуетъ и буянитъ. Но это выраже­ніе,—пьянствуетъ и буянитъ, заимствованное изъ свидѣтельскаго показанія Радугииа, должно быть сокращено въ виду его разъясненія здѣсь. Радугинъ говорить, что Филипповъ не пьяница, но иногда его прошибаетъ, иногда онъ позволяетъ себѣ выпить и, когда пьянъ, буянитъ,—-это двѣ вещи разныя.

Затѣмъ, если этотъ буянъ способенъ былъ на то, чтобы сосватать Гр. Н. Небедеву такое дѣло, какъ отцеубійство, найти такія руки, то, нѣтъ никакого сомнѣнія, онъ извлекъ бы для себя изъ этого выгоду.

Между тѣмъ, этотъ вопросъ совершенно не обслѣдованъ. Проку­рору достаточно, что кто-то проговорился, что этотъ человѣкъ—буянъ л пьяница, что онъ оскорбилъ полицейскаго чиновника, чтобы нари-

соватъ обликъ ужаснаго злодѣя. Однако можно полицейскихъ чинов- никовъ обижать съ утра до вечера, можно за это вѣчно сидѣть въ тюрьмѣ, но отсюда еще далеко до гнуснѣйшаго преступленія.

Этотъ выводъ обвинительной власти объясняется тѣмъ, что про­куроръ, вѣроятно, не видитъ разницы между оскорбленіемъ полицей­скаго чиновника и такимъ преступленіемъ, за которое и въ гробу человѣческая совѣсть не получитъ успокоенія.

По этимъ даннымъ я утверждаю, что Гр. И. Лебедевъ ничѣмъ не изобличается въ томъ, что, жизнью своей въ г. Егорьевскѣ доведен­ный до отчаянія, до невозможности выждать естественной смерти ста­рика отца, онъ рѣшился найти людей, которыхъ подкупилъ выгодами или обѣщаніями совершить въ его интересахъ гнуснѣйшее престу­пленіе. Я утверждаю, что между нимъ и харьковскимъ дѣломъ не было никакой связи и нѣтъ ни юридическихъ, ни нравственныхъ данныхъ для обвиненія, котораго не существуетъ, а существуетъ только одно предположеніе, самое странное, за которое уничтожить человѣческую жизнь и взводить на человѣка обвиненіе въ томъ, что оггь страшный преступникъ, не приходится.

Переходя къ Князеву, я только еще минуты на 2 остановлю ваше вниманіе на томъ предметѣ, о которомъ сію минуту говорилъ.

Защищая Лебедева, я отправлялся отъ положенія, что я не подни­маю вопроса, виноватъ ли Князевъ или Ивановъ, или нѣтъ, но не могъ нс замѣтить слѣдующаго: прокурорскій надзоръ особенно останавли­вается на мысли, что убійство это было бы полезно Лебедеву.

Въ какомъ смыслѣ?

Отъ человѣка скупого, скряги, который замки берегъ какъ слѣ­дуетъ, имущество перешло бы къ человѣку тароватому, не скупому, слабому.

Съ точки зрѣнія отыскиванія цѣли, я думаю, не помѣшало бы про­курору, если бы онъ предположилъ такимъ образомъ: Лебедевъ убитъ, съ цѣлью сдѣлать его сундуки легко отворимыми, съ цѣлью сдѣлать его имущество не такимъ крѣпкимъ, съ цѣлью поживиться этимъ иму­ществомъ. Просто могли найтись люди, которые не имѣли доступа къ старику, но хорошо знали, что измѣнись наслѣдникъ, будь помягче человѣкъ,—н тогда замки скрипѣть не станутъ, тогда многое, что ле­житъ въ этихъ сундукахъ, будетъ легко переходить къ нимъ, благо­даря тому, что новый хозяинъ будетъ человѣкомъ слабымъ, доступ­нымъ, котораго можно держать въ рукахъ...

Закончивъ, такимъ образомъ, слово мое о Лебедевѣ, я обращаю вниманіе ваше на. то, что при изученіи Лебедева въ смыслѣ разрѣ­

шенія вопроса, могъ ли онъ быть главой, душой этого отцеубійства, м останавливался главнымъ образомъ на такихъ фактахъ, которые рисовали домашнюю жизнь Лебедевыхъ, отношенія отца къ сыну, общественное положеніе сына и мнѣніе о немъ города.

Мнѣ могутъ сказать, что я, такимъ образомъ, вращался въ области пустыхъ вопросовъ, что у меня не было почвы подъ ногами, что при изученіи дѣла нужно останавливаться на реальныхъ фактахъ.

При изученіи человѣка и при сужденіи о человѣкѣ, способенъ ли онъ къ таком^’-то дѣлу вообще или къ данному въ особенности, ду­маю, что слѣдуетъ держаться точки зрѣнія, къ которой я ближе стою. Нравственнымъ уликамъ нужно давать предпочтеніе передъ веществен­ными. Нравственная улика при изученіи характера человѣка ближе разрѣшаетъ вопросъ.. У всѣхъ людей есть по 2 рубля, у всѣхъ по 5 пальцевъ, которые могутъ сжаться въ кулакъ и схватить ножъ; но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы всякая здоровая рука могла наносить удары; наноситъ удары только рука, привѣшенная къ такому тѣлу, внутри котораго живетъ духъ развращенный, ко­торый не знаетъ удержу передъ всякими страстями и всякими со­блазнами.

Я полагаю, что прежде всего нужно изучить человѣка, и, если эта натура долгой жизнью доказала, что это человѣкъ твердый, прямой доброты, зло различающій, живущій въ такомъ міросозерцаніи, кото­рое строго преслѣдуетъ всякаго рода проступки семейственности, то такой человѣкъ можетъ изъ честнаго гражданина сдѣлаться отцеубій­цей, но не по предположенію, а по тѣмъ несомнѣннымъ даннымъ, ко­торыя сказали бы: да, событіе совершилось, 47-лѣтнія убѣжденія по­гибли, вѣрованія потерялись, человѣкъ долженъ былъ сдѣлаться зло­дѣемъ и сдѣлался имъ.

Отъ подобнаго ученія о нравственныхъ уликахъ, которыя, по моему мнѣнію, берутъ перевѣсъ надъ реальными, я перехожу къ Князеву

Князевъ стоитъ къ данному преступленію въ другомъ отношеніи, нѣсколько болѣе соблазнительномъ: соблазнительность эта, такъ ска­зать, матеріальная. Онъ былъ въ день убійства не только въ томъ городѣ, гдѣ совершилось убійство,—онъ владѣлецъ той лавки, отно­сительно которой собраны наиболѣе компрометтирующія данныя; онъ владѣлецъ, хозяинъ и держатель ключей той лавки, черезъ двери ко­торой легче всего было проникнуть для совершенія преступленія.

Поэтому, при изученіи дѣла Князева наиболѣе было обращено вниманіе на улики реальныя, и безъ поглощенія вашего вниманія этимъ вопросомъ обойтись нельзя.

Но, я думаю, правильная постановка вопроса требуетъ остановиться и посмотрѣть: съ какпмъ человѣкомъ мы имѣемъ дѣло. Сначала, тахъ сказать, очертить самого человѣка; прежде чѣмъ задаться вопросомъ объ этихъ уликахъ, подойти къ этому человѣку и посмотрѣть, слѣ­дуетъ ли отвернуться отъ пего.

Дія совершенія убійства отыскиваются люди, которые не имѣютъ никакой причины бороться съ соблазномъ, которымъ терять нечего. Князевъ оказывается человѣкомъ молодымъ, сытымъ, принадлежащимъ къ семейству, въ которомъ цѣлыя поколѣнія пользовались добрымъ именемъ, почетнымъ положеніемъ въ городѣ, и жилъ такъ, что ему нуждаться въ чемъ-шібудь, продавать свою совѣсть за деньги, пред­лагать руки свои для преступленія—не приходилось. Между тѣмъ, онъ стоитъ по дѣлу въ такомъ соблазнительномъ положеніи.

Лавка Князева компрометируетъ его, какъ я сказалъ, всего болѣе. Но лавку эту занимаетъ не одинъ Князевъ. Въ ней есть работники и приказчики его, работника и приказчики его товарища по лавкѣ. Обвиненіе прежде даліе п направлялось противъ всѣхъ этихъ лицъ. Въ этотъ періодъ дѣта Князевъ долженъ былъ, сравнительно говоря, стоять въ болѣе благопріятномъ положеніи. Кажется мнѣ, я не по­грѣшу противъ истины, сети скажу, что его соціальное положеніе пред­ставляло меньше CCKjTBeHifi, чтобы впасть въ преступленіе, нежели его товарищей по лазкѣ, ихъ приказчиковъ и работниковъ.

Но одно обстоятельство ставитъ здѣсь вопросъ.Эго—обстоятельство, состоящее въ томъ, что, по мнѣнію обвиненія, пройти иначе, какъ черезъ эту лавку, убійцамъ было нельзя; а разъ нужно было пройти черезъ OTj'лавку, то слѣдуетъ предположить, что прошли только живущіе въ этой лазкѣ; а разъ живущіе въ этой лавкѣ—нужно опре­дѣлить характеръ преступленія, и, если это былъ не грабежъ, тогда представляется вопросъ: кому же жизнь Н. Лебедева могла помѣшать?

Съ этой точка зрѣнія, Дворничснко совершенно правильно осво­божденъ судебной палатой отъ преслѣдованія, и нѣсколько дней и часовъ, которые онъ провелъ въ тюрьмѣ, были днями, которые ему надо зачесть какъ дни, которые онъ напрасно томился, н я не позволю себѣ подымать сомнѣнія относительно этого лица. Но поведеніе этого лица, при сравненіи съ поведеніемъ Князева, послужитъ основаніемъ для нѣкоторыхъ выводовъ.

Итакъ, Князевъ привлеченъ къ дѣлу. Что онъ противъ этого могъ возразить? Онъ прежде всего могъ возразить: посмотрите на меня, принадлежу ли я къ категоріи тѣхъ людей, которые, не имѣя для себя прямой практической цѣли, свою волю и совѣсть, и даже весь вопрос^-ь

жизни предлагаютъ первому товарищу въ услугу, за которую берутъ деньга.

Но само обвиненіе нп одной минуты не останавливается на томъ предположеніи, что Князеву можно было что-нибудь заплатить за то, чтобы онъ совершилъ такое дѣяніе. Любимый сынъ у отца, чело­вѣка даже болѣе богатаго, чѣмъ Лебедевъ, Князевъ не стоялъ въ положеніп нуждающаго и изъ-за рубля не отдавалъ бы направо и на­лѣво свою совѣсть п руки для услуги.

Слѣдовательно, надо подыскать другія основанія. Эти другія осно­ванія видятъ въ слабости характера Князева, въ податливости раз­наго рода впечатлѣніямъ.

Но здѣсь обвиненіе забываетъ одно. Вообще подъ первымъ впе­чатлѣніемъ разговора пли сцены, гдѣ одно лпцо, по моему мнѣнію, въ высшей степени несправедливо поступаетъ съ другимъ, при ро­дившейся въ одну минуту мысли, что такого рода отношенія одного человѣка къ другому постоянны, подъ впечатлѣніемъ этой постоян­ной несправедливости можетъ зайти въ голову идея пожертвовать собою въ пользу такого-то лица для того, чтобы возстановить спра­ведливость и дать Бозмог.гаость человѣку жить. Но у впечатлитель­ныхъ натуръ, по мѣрѣ удаленія отъ такого впечатлѣнія, те­ряется н желаніе чего-нибудь достигнуть. Люди, которые при видѣ извѣстныхъ непріятныхъ фактовъ плачутъ, отойдя на извѣстное раз­стояніе оть предмета, раздражающаго ихъ, дѣлаются гораздо спокой­нѣе тѣхъ сосредоточенныхъ натуръ, которыя не слишкомъ плачутъ при горѣ, но зато долго его помнятъ.

Итакъ, если даже Князевъ былъ нѣсколько разъ въ Егорьевскѣ свидѣтелемъ отношеній отца къ сыну, которыя, по его понятіямъ, были тяжелы, если е:іу стало жалко Гр. Лебедева, то я полагаю онъ могъ бы принять участіе въ исторіи, которая совершилась бы въ тотъ же день, талъ, въ Егорьевскѣ. Но Гр. Лебедевъ съ отцомъ своимъ разстался нѣсколько дней назадъ; никакихъ сценъ, повиди­мому, между нпип не было; Гр. Лебедевъ остался полномочнымъ хо­зяиномъ на фабрикѣ, а отецъ уѣхалъ; и вдругъ черезъ S-іо дней у впечатлительнаго Князева явилась мысль освободить своего друга Лебедева отъ гнета родительскаго. Вотъ такого вліянія впечатлѣній на характеръ Князева—я нс признаю, тѣмъ бодѣе, что про Князева есть данная, извлекаемыя изъ предварительнаго слѣдствія, что у него всякое раздраженіе моментально проходить и онъ возвращается въ нормальное состояніе.

Когда онъ былъ вызванъ къ слѣдователю, когда давалъ тѣ пока-

заиія, которыхъ не подписалъ, о которыхъ свидѣтельствовалъ самъ слѣдователь, что онъ ихъ давалъ въ безсознательномъ состояніи, то, какъ говоритъ самъ слѣдователь, за этимъ показаніемъ черезъ 5-ю минутъ онъ успокоился и началъ разсказывать дѣло какъ

Чтобы такой человѣкъ, живя въ отдаленіи отъ Лебедева, ко* торому онъ сочувствовалъ, не видя никакихъ непріятностей между отцомъ и сыномъ, вдрать вздумалъ совершить отцеубійство, съ цѣлью освободить сына отъ гнета отца,—это представляется съ точки зрѣнія, которую принялъ прокуроръ, — съ точки зрѣнія соверше­нія преступленія изъ сочувствія къ человѣку, не выдерживающимъ

Такимъ образомъ, эта улика, по-моему, падаетъ. Другія реальныя улики противъ Князева представляются въ икомъ видѣ. У самого Князева нашли послѣ убійства одинъ слѣдъ, повидимому, борьбы. Это—маленькій порѣзъ на рукѣ. Я не спорю, что въ числѣ массы уликъ и такое обстоятельство можетъ играть нѣкоторую роль, но при изученіи ихъ прежде всего должно каждое взвѣсить отдѣльно. Я думаю, что царапина у человѣка, который и жизнь ведетъ не со* всѣмъ трезвую, который пріѣхалъ на ярмарку проводить время, какъ заѣзжій купецъ проводитъ его послѣ торговли, не зная куда зайти, у человѣка, который играетъ на билліардѣ, который ходить купаться, иногда выпиваетъ лишнее,—у такого человѣка, чтобы не было сса­дины на рукѣ или на тѣлѣ—вещь почти невозможная, и сама по себѣ царапина служить уликой противъ него не можетъ.

Но, говорятъ, эта улика идетъ въ связи съ другой. На другой день убійства въ первый разъ увидѣли Князева въ ночной рубашкѣ, а денную нашли подъ подушкой съ разорваннымъ воротникомъ. Отно­сительно этого обстоятельства надо припомнить одно. Я думаю, пред­положеніе, что Князевъ носилъ’постоянно голландское бѣлье, врядъ ли будетъ вѣрно, если мы примемъ въ соображеніе, что этотъ чело­вѣкъ пріѣхалъ на ярмарку всего съ 4 сорочками. Но, кромѣ того, вы вспомните, что этотъ день, въ который видѣли его въ ночной со­рочкѣ, играетъ особенную роль въ его жизни. Онъ жилъ напротивъ той лавки, въ которой совершилось убійство; во всемъ Суздальскомъ ряду онъ былъ самымъ близкимъ человѣкомъ къ семейств}’ Лебеде­выхъ; несомнѣнно, когда прошелъ шумъ о томъ, что въ лавку не достучались, что въ лавкѣ несчастіе, когда Князеву сказали объ этомъ, то Князевъ, несомнѣнно, долженъ былъ поспѣшить на мѣсто, и въ торопливости онъ, не переодѣваясь, пошелъ въ той ночной со­

рочкѣ, въ которой билъ. Да и въ Суздальскомъ ряду, видно не­особенно посѣщаемомъ большою публикой, большого вниманія на это не обратили бы и переодѣваться въ другую сорочку не приво­дилось.

Мы эту сорочку разсматривали. Въ ней есть сомнительный по­рокъ. Я просилъ бы васъ прежде всего представитъ себѣ, какое дви­женіе долженъ былъ сдѣлать тогъ человѣкъ, который, бросаясь на Князева, разорвалъ бы сорочку такимъ образомъ. Если бы человѣкъ схватилъ за воротъ и сталъ тянуть сорочку, то разорвалась бы пегля съ запонкой, потому’ что тогда точкой опоры было бы съ одной стороны то мѣсто, которое прилегаетъ сзади къ шеѣ, а съ другой—мѣсто, за которое тянетъ человѣкъ,— что слабѣе, то разо­рвалось бьп если сорочка будетъ ветка, то разорвется воротникъ сзади; если крѣпка, то петля представляется единственнымъ началомъ Лія разрушенія; но оторвать это мѣсто возможно только, спеціально схватившись за края воротника двумя-тремя пальцами.

Я не знаю, въ какомъ положеніи долженъ былъ находиться ста­рикъ во время борьбы, чтобы дяя пего было удобно бороться такимъ образомъ,—вытянувши свои старческія руки, ухватиться спеціально єа кончики воротника и надорвать понемногу съ одной и другой сторо­ны, Но примите во вниманіе, что Князевъ нс принадлежитъ къ такому элегантному обществу, которое въ движеніяхъ своихъ соблюдаетъ комфортъ: это—люда, которые по-товарищески толкнутъ другъ друга, выпивъ лишнюю рюмку вина или стаканъ пива, схвативъ другъ друга за руки; вообще это—сѣренькая, буржуазная жизнь, и я могу предста­вить себѣ цѣлую массу случаевъ въ ней, безъ всякаго вопроса объ убійствѣ, гдѣ эти порывы сорочки могли быть сдѣланы.

У Князева есть еще улика, и самая главная, состоящая въ томъ, что онъ не сумѣлъ, повидимому, доказать, гдѣ онъ находился въ моментъ убійства, такъ какъ убійство предполагается совер­шившимся черезъ его лавку. Я не намѣренъ объ этомъ умолчать, потому что не въ привычкахъ моихъ не возбуждать вопроса по та­кимъ частямъ судебнаго слѣдствія, которое, повидимому, заслужи­ваетъ наибольшаго довѣрія. Я самъ съ большимъ довѣріемъ отно­шусь къ тому, что путь, найденный судебнымъ слѣдователемъ, реа­ленъ. И потому иду около тѣхъ вопросовъ, которыми разрѣшается предположеніе: кто же долженъ былъ совершить убійство черезъ открытый судебнымъ слѣдователемъ ходъ.

Намъ говорятъ, что наше alibi, т.-е. нахожденіе въ другомъ мѣстѣ, совершенно не доказано. Мнѣ думается, что это не совсѣмъ вѣрно,

конечно, если не идти путемъ прокурора, который, когда дока­зываетъ, что какое-нпбудь событіе совершилось въ извѣстное время, дѣлитъ всѣхъ свидѣтелей на двѣ половины и утверждаетъ, что однимъ вѣритъ, а другимъ не вѣритъ. На такой почвѣ спорить нельзя. Не вѣря свидѣтелямъ, надо найти основанія къ недовѣрію въ нихъ самихъ.

Мелау тѣмъ, изъ дѣла війно, что свидѣтели—нѣкоторые съ вѣ­роятностью, а другіе положительно—утверждаютъ, что вечеромъ 6-го числа видѣли Князева. Я могу утверждать, что время отъ б до 8 часовъ положительно недурно доказано. Это признаетъ и самъ прокуроръ. Посѣщеніе Князевымъ своего родственника, посѣщеніе знакомыхъ на Чеботарской улицѣ, выходъ на Екатеринославскую улицу пли, по крайней мѣрѣ, направленіе туда, — все это'положи­тельно доказано.

Затѣмъ прокуроръ освобождаетъ меня отъ обязанности доказать поздній вечеръ этого дня: онъ самъ говоритъ, что конецъ вечера дока­занъ недурно, придавая значеніе тѣмъ свидѣтелямъ, которые говорятъ, что Князевъ ночевалъ и ужиналъ дома. Дѣто только въ часахъ. Я соглашаюсь съ тѣмъ, что полагаться на опредѣленіе часовъ по пока­занію кухарки, которая дѣлитъ время на часы до и послѣ ужина,— нельзя.

Такимъ образомъ, начало и конецъ вечера доказаны, середина представляется немного сомнительно доказанной.

Въ этотъ день, подобно другимъ, Князевъ гулялъ по Екатерино­славской улицѣ, въ этотъ день онъ игралъ съ Герасимовымъ на бил­ліардѣ, встрѣтился съ Смоленскимъ. Въ разсказѣ этихъ лицъ, при нѣкоторой неточности въ деталяхъ, главныя черты сохраняются. Обыкновенно неточность свидѣтелей служитъ порукой того, что ОНП говорятъ правду. Сомнительно, если 5—7 человѣкъ точно выдѣляютъ извѣстный день и съ необыкновенною точностью разсказываютъ о безразличныхъ для нихъ дѣяніяхъ. Человѣкъ не помнитъ своихъ безразличныхъ дѣяній, потому что, если они ему особенно не нужны, онъ, совершивши ихъ, забываетъ о нихъ; когда же нѣсколько человѣкъ о такомъ незначительномъ событіи говорятъ буквально одно и то же,— всегда можно заподозрить нѣкоторый камертонъ.

Относительно 6-го числа такого камертона не было. Между Смо­ленскихъ, Герасимовымъ и Тимофсевымъ не существуетъ такого плотнаго союза, чтобы они составляли одно цѣлое: они другъ друга даже не знаютъ. Между тѣмъ, Тимофеевъ свидѣтельствуетъ, что именно съ 6-го на 7-е число, когда онъ ходилъ по Екатеринославской

улицѣ, онъ встрѣтился съ Князевымъ и Ивановымъ и при этомъ со­общаетъ о встрѣчахъ съ такими лицами, которыя также съ своей стороны не отрицаютъ, что они тамъ были. Изъ нихъ Смоленскій, совершенно стоящій въ сторонѣ, приказчикъ Морозова, съ необыкно­венной подробностью разсказываетъ о порядкѣ своихъ встрѣчъ, о вре­мени прихода и ухода и выдѣляетъ для Князеза время до и часовъ. Онъ говоритъ, что хорошо не помнитъ, было ли это 6-го числа, но съ достаточною вѣроятностью полагаетъ, что въ этотъ же день онъ за­ходилъ въ лавку Пономаренко, гдѣ его звали смотрѣть портретъ Пушкина. Никакого портрета Пушкина въ то время въ Харьковѣ не показывали, но, по всей вѣроятности, это относится къ событію, о которомъ всѣ знали изъ газетъ,—что 6-го числа въ саду ,Тиволи" предполагалось отпраздновать въ скромномъ видѣ тотъ же праздникъ, который въ это время праздновали въ Москвѣ, гдѣ чествовали память Пушкина, было возложеніе вѣнковъ, было чтеніе стихотворе­ній у памятника поэта.

Вотъ, если теперь припомнить предположеніе Смоленскаго, что эти событія относились къ одному дню, то, установивъ, что событіе пушкинскаго праздника было 6 числа, мы должны предположить, что и прочій его разсказъ относится къ 6 числу; если же всѣ эта событія относятся къ 6-му числу, тогда и говорить нечего, что участіе Кня­зева въ убійствѣ не могло не совпасть съ пребываніемъ его на Екате­ринославской улицѣ со знакомыми до такого часа, который исключа­етъ возможность найти время на то, чтобы отправиться въ лавку Лебедева для совершенія преступленія.

Изъ лицъ, съ которыми Князевъ встрѣчался на Екатеринослав­ской улицѣ, Тимоѳеевъ утверждаетъ положительно, что это было 6-го числа. Въ томъ, что одни изъ нихъ помнятъ съ точностью, дру­гіе не такъ твердо помнятъ, что это было именно такого-то числа, я вижу поруку того, что мы имѣемъ дѣло съ житейскимъ явленіемъ, съ лицами, для которыхъ это дѣло было безразлично, которые бо­ялись сказать утвердительно, чтобы не ошибиться. Боялись они такъ настаивать на 6-мъ числѣ,—хотя во время предварительнаго слѣдствія всѣ прямо начинали съ 6-го чиста,—еще л по другой причинѣ. Пока­заніе Смоленскаго было здѣсь прочитано послѣ его личнаго допроса. Сначала и онъ прямо говорилъ о б-мъ числѣ, но затѣмъ подъ обык­новеннымъ капоромъ вопросовъ судебнаго слѣдователя относительно Есего, что въ началѣ утверждалось, начинаетъ говорить: ,кажется", ,можетъ быть". Эго вещь очень понятная. Было уже слышно по Харь­кову, что идетъ слѣдствіе, что забирается подъ арестъ народъ, что

Дгдо егорьевскаго купца Лебедева.

не мало и купечества попало подъ арестъ; и при грозномъ отноше­ніи слѣдователя къ свидѣтелю, который утвердительно скажетъ объ обстоятельствѣ, бывшемъ за нѣсколько дней, о которомъ онъ могъ тогда помнить, что это было 6-го числа,—не мудренно, что свидѣтель этотъ, встрѣтивъ отпоръ человѣка власти, съ которымъ ему не рав­няться, разъ эта власть настаиваетъ: ,можетъ быть, это такъ кажет­ся®, ей, этой власти, уступаетъ.

Мнѣ кажется, что началу показанія Смоленскаго, даннаго на пред­варительномъ слѣдствіи, самъ прокуроръ довѣряетъ. Мнѣ слѣдуетъ ду­мать, что я имѣю право утверждать, насколько эго г.о-человѣчески воз­можно, что Князевъ достаточно твердо указалъ, что 6-го числа вече­ромъ, послѣ закрытія лавки, онъ лично провелъ время не въ этой лавкѣ, а былъ на Екатеринославской улицѣ, гдѣ встрѣчался съ то­варишами, игралъ на билліардѣ и т. д. По свидѣтельству хухарки, которая подавала ему ужинать, ему было подано обыкнозенное коли­чество кушанья, и ей не бросилось въ глаза, чтобы Князевъ не ѣлъ. Мнѣ думается, что это незначительное обстоятельство бросаетъ езѣтъ на дѣло. Я думаю, что человѣкъ, не закоренѣлый убійца, у котораго на душѣ убійство и даже болѣе мелкое преступленіе, не могъ быть спокоенъ тотчасъ по совершеніи преступленія и съ аппетитомъ ку­шать. Врядъ ли это было бы съ человѣкомъ, который 8—9 числа» послѣ того, какъ видѣлъ трупъ Лебедева, послѣ того, какъ при немъ анатомировали его, ведетъ себя такъ, какъ больной, впадаетъ въ галюци­націю. Такой человѣкъ—проводить совсѣмъ спокойно время, не обра­тить на себя вниманія странностью своего поведенія тотчасъ по совер­шеніи преступленія не можетъ,—это представлялось бы въ высшей степени неестественнымъ.

Поэтому я о Князевѣ, съ точки зрѣнія реальныхъ уликъ, скажу, что въ этой лавкѣ, въ моментъ совершенія убійства, несомнѣнно, ему быть не представлялось никакой возможности. У него былъ ключъ, который можетъ свидѣтельствовать, что, кромѣ него, никто другой въ лавку npoHMKHj*Tb не могъ. Но относительно ключа вы должны по­мнить, что возможность пользоваться имъ съ Князевымъ одинаково раздѣляетъ и его товарищъ Ивановъ и могъ раздѣлить каждый изъ рабочихъ, которые приходили за ключами.

Дѣло въ томъ, что теперь на судѣ предполагается, что соблю. дался особенный какой-то порядокъ аккуратности: одинъ человѣкъ является за ключомъ, другом идетъ съ рапортомъ къ хозяину, кото­рый и выдаетъ ключъ. Въ дѣйствительной жизни, пока не стрясется бѣда, съ обыкновенными вещами такой строгости не соблюдаютъ.

Я думаю, не существовало правила, чтобы одинъ рабочій непремѣнно запиралъ заднюю дверь, а переднюю запиралъ бы такой-то рабочій, чтобы ключъ клался на такое-то именно мѣсто, чтобы на задней двери, которая выхозить во дворъ, непремѣнно осматривался замокъ. Все это для очистки совѣсти, для отклоненія всякаго рода сомнѣній асѣ теперь утверждаютъ; всѣ говорятъ, что каждый былъ при испол­неніи своихъ обязанностей, а въ дѣйствительности обязанности, вѣ­роятно, не такъ точно выполнялись. Бываютъ лавки, которыя вовсе забываютъ запирать.

Слѣдовательно, хотя изъ того факта, что ключъ былъ у Князева, для него и является большая возможность проникнуть въ лавку, во­все не слѣдуетъ, что не было возможности проникнуть туда кому- нибудь другому’, хотя бы кому-нибудь изъ товарищей его по лавкѣ: фактъ владѣнія ключомъ ничего не доказываетъ въ смыслѣ улики противъ Князева.

Говорятъ: Князевъ велъ себя очень странно на другой день около трупа, упрашивалъ власти не производить анатомированіе трупа. Здѣсь спрашивали свидѣтелей, не существуетъ ли у старовѣровъ ученія, во- спреиіаюйіаго, какъ грѣхъ, анатомированіе, и отвѣть полученъ отри­цательный.

Какъ религіознаго ученія, правилъ въ этомъ отношеніи не суще­ствуетъ, все равно, какъ вы не найдете въ ученіи старовѣровъ пра­вила о томъ, можно ли или нѣтъ ходить въ 7еатръ-буффъ, но у нихъ существуетъ извѣстное міросозерцаніе, которое не допускаетъ нов­шествъ. Все то, чего нс было, когда это ученіе устанавливалось, счи­тается нетерпимымъ. Въ этомъ отношеніи не одни старообрядцы, но п общество нсстарообрядческое очень недавно примирилось съ та­кимъ фактомъ.

Да что говорить о старообрядцахъ. Кто знаетъ исторію медицину тотъ знаетъ, что въ числѣ изгнанниковъ былъ медикъ Вецсль, кото­рый первый произвелъ анатомическое изслѣдованіе надъ тѣломъ че­ловѣка. Я знаю картину художника, гдѣ изображено около 20 чело­вѣкъ изгнанниковъ изъ отечества, боровшихся за истину, — между ними сидитъ тотъ медикъ, который произвелъ первое анатомированіе. Не только наши старообрядцы, но и вся образованная Европа нѣ­сколько столѣтій не могла примириться съ мыслью, что съ точки зрѣнія христіанства допустимо анатомированіе мертваго тѣла. Старо­обрядчество есть фиксированное православіе II вѣка. Они не захотѣла принять ничего новаго, что входило къ нимъ послѣ извѣстнаго пе­ріода, и жили тѣми убѣжденіями, которыми жили до іббб года въ

Россіи,—а въ то время, конечно, все русское общество смотрѣло на эти веши пренебрежительно.

Напрасно говорить прокуроръ, что этого не можетъ быть, что въ такомъ случаѣ невозможно изслѣдованіе преступленія—убійства у старообрядцевъ. Убійство преслѣдовали и въ то время, когда анато­мированіе еще не производилось; только находили возможнымъ собирать данныя объ убійствѣ другимъ путемъ, иенѣе совершеннымъ, нежели въ настоящее время.

Таккмъ образомъ, ходатайство Князева, знавшаго, къ какой сектѣ принадлежалъ Н. Лебедевъ, знавшаго, какъ встрѣтятъ это событіе въ Егорьевскѣ, ничего страннаго не представляло.

Затѣмъ говорятъ: Князевъ ведетъ себя очень странно у судебнаго слѣдователя. Я не могу не замѣтить, что, какъ защитникъ подсуди­маго, я не въ правѣ не остановиться на одномъ фактѣ. Если читать предварительное слѣдствіе, то выйдетъ, что бредъ Князева съ наме­комъ на доски и т. п., констатированный судебнымъ слѣдователемъ Бѣлымъ и свидѣтелемъ—приставомъ, который былъ здѣсь спрошенъ, предшествовалъ осмотру лавки; но, какъ защитникъ, я имѣю право сказать, что протоколу 8-го числа, подписанному судебнымъ слѣдо­вателемъ, мы, въ смыслѣ реальнаго доказательства, нс должны вѣрить. Такого рода протоколовъ, какъ настоящій, слѣдователь даже и не уполномоченъ составлять. Ботъ почему, несмотря на желаніе сто­ронъ, такой протоколъ не могъ быть и оглашенъ передъ вами. Мы прежде всего не имѣемъ ручательства, что онъ составленъ въ то время, къ которому относится; протоколы выемокъ, осмотровъ утверждаются слѣдователемъ потому, что при немъ находятся понятые; протоколъ же допроса свидѣтеля скрѣпляется подписью свидѣтеля, которая га­рантируетъ, что онъ спрошенъ именно въ число, значущееся въ за­головкѣ. Но личное воззрѣніе судебнаго слѣдователя, занесенное въ протоколъ въ формѣ повѣсти отъ отсутствующаго подсудимаго, никогда не имѣло значенія въ судебномъ мірѣ, и если мы будемъ придавать значеніе такимъ доказательствамъ, то будутъ такія пред­варительныя слѣдствія, въ которыхъ будетъ 4—5 страницъ допроса свидѣтелей и затѣмъ огромный томъ повѣсти: сочиненіе прокурора такого-то, просмотрѣнное судебнымъ слѣдователемъ такимъ-то и тщательно дополненное.

Поэтому я прежде всего юридически нс знаю, когда Князевъ го­ворилъ, и если Князевъ здѣсь нс подтвердилъ, ЧТО OlFL это говорилъ, то я до извѣстной степени сомнѣваюсь: все ли то онъ говорилъ, что тамъ написано.

Но даже допустимъ, что онъ говорилъ это. Опять обращаю ваше вниманіе на то, что при этомъ бредѣ онъ собственной своей роли со­всѣмъ не изображаетъ. Опять-таки не видать, что же онъ саиъ въ это къ случаѣ дѣлалъ. Даже самъ слѣдователь говорить, что разсказъ идетъ не то въ форьгѣ показанія, не то въ формѣ предположенія. Другими словами: не то въ формѣ воспоминанія о томъ, что было, не то въ формѣ предположенія, какъ другой человѣкъ дѣлалъ. А разъ возможно второе, значитъ, дѣлалъ тогда, когда меня не было, ибо, если я стоялъ тутъ, когда другой человѣкъ совершалъ, и видѣлъ подробности, то мнѣ не нужно предполагать, а я вспоминаю; если же предполагаю, то меня не было, но потомъ я стороною узналъ объ этомъ.

По поводу Князева мы должны остановиться еще на такомъ по­ложеніи: мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, который по своему соціаль­ному положенію принадлежитъ къ дому, вовсе не нуждающемуся добывать себѣ средства къ жизни путемъ продажи себя на пре­ступленіе.

Затѣмъ, мы можемъ сдѣлать выводъ, что Князевъ вовсе не нахо­дился въ такихъ отношеніяхъ къ Гр. Лебедеву, чтобы могъ для него погубить себя преступленіемъ. Если Гр. Лебедевъ раздражался до­полнительнымъ духовнымъ завѣщаніемъ, то надо припомнить, что для Князева точка зрѣнія должна быть другая. Князев}'Еф. Лебедевъ ближе, нежели Григ. Лебедевъ, потому что за вюгь его родная сестра замужемъ, и, слѣдовательно, для него фактъ отдѣленія части имуще­ства въ пользу внука, т.-е. мужа родной его сестры, не долженъ былъ представляться обстоятельствомъ, которое его раздражало настолько, чтобы онъ готовъ былъ предложить свои услуги Гр. Лебедеву.

Съ точки зрѣнія уликъ зъ Харьковѣ, самое большее вниманіе останавливали на Князевѣ — ссадина и сорочка, спеціально до него относящіяся, затѣмъ бредъ, которому придаетъ значеніе судебный слѣдователь. Но въ отношеніи къ бреду я уже упоминалъ, что нельзя останавливаться на его содержаніи: въ самомъ дѣлѣ, что это за странный бредъ, въ которомъ одинъ человѣкъ другого выдаетъ, а двухъ бережетъ? Одно изъ двухъ: или этотъ человѣкъ бредитъ, тогда онъ вспоминаетъ все, иля это не бредъ, тогда ему не нужно было выдавать и Иванова.

Что касается alibi, то, Mtrb кажется, око представляется доказан­нымъ, потому что относительно 6-го числа нѣтъ такихъ свѣдѣній, основанныхъ на какигь-нибудь твердыхъ данныхъ, при которыхъ про­курорскій надзоръ могъ бы доказать, что 6-го числа Князевъ тамъ

не былъ. Напротивъ, Герасимовъ и Тимофеевъ иа 6-е число указы­ваютъ точно; Смоленскій, хотя 6-е чисто ставитъ не такъ точно, но говоритъ о тѣхъ же событіяхъ, о которыхъ говорятъ Тимофеевъ и Герасимовъ, вспоминающіе 6-е чисто. Разъ вы соедините это, ока­жется, что Князевъ былъ 6-го чиста на Екатеринославской удицѣ, что видѣли его въ такомъ положеніи, въ какомъ врядъ ли бываютъ люди, которые черезъ часъ совершатъ преступленіе: развѣ обычная игра на билліардѣ, обычное питье пива, обычное гулянье подъ стать чело­вѣку, который убійство сдѣлалъ своимъ ремесломъ и который спо­койно разсчитываетъ отправить свою жертву на тотъ свѣтъ? На пер­вый разъ такое спокойное положеніе убійцы, принимая во вниманіе весь характеръ Князева, представляется въ высшей степени зага­дочнымъ.

За Князевымъ на скамьѣ подсудимыхъ сидитъ Изановъ, противъ котораго есть спеціальныя улики и общія противъ него и Князева. Вмѣстѣ съ тѣмъ у Иванова и Князева есть и такія улики, которыя пригодны для нихъ обоихъ вмѣстѣ, чтобы въ глазахъ вашихъ обви­неніе не было доказано.

Спеціально для Иванова я не могу представить такихъ данныхъ, при которыхъ я могъ бы нарисовать его образъ и доказать, что онъ принадлежитъ къ категоріи тѣхъ людей, которые неспособны на дѣло ему приписываемое. Происходить это не потому, что Ивановъ не имѣетъ такихъ данныхъ, а по причинѣ, въ которой онъ менѣе всего повиненъ. Жизнь дѣлить людей на состоятельныхъ и несо­стоятельныхъ; на людей, которые, благодаря состоянію, всѣмъ видны и замѣтны, и на людей, которые каждый день работаютъ изъ-за куска хлѣба; считаются они обыкновенно тысячами, а потому о вкхъ исторія молчитъ.

Ивановъ, простой приказчикъ, въ послѣднее время подучавшій достаточное вознагражденіе, рублей до 8оо, а прежде и менѣе того, не имѣетъ такого крупнаго знакомства въ Егорьевскѣ, чтобы можно было нарисовать его прошлое. Достаточно, если приведены дан­ныя, что онъ—скромный работникъ, приказчикъ, слѣдовательно мо­жетъ только представить аттестацію того, что онъ никогда не про­воровывался и хозяиномъ считался за хорошаго человѣка. Больше у него ничего нѣть. Поэтому ему всего труднѣе бороться съ уликами.

Но, борясь съ уликами, ему важно обратиться къ вамъ съ прось­бой: этотъ недостатокъ въ характеристикѣ не счесть за улику про­тивъ него и не считать бѣдности такимъ положеніемъ, которое обу­словливаетъ наше легкое отношеніе къ человѣку.

Возьмемъ его, какимъ онъ есть, и посмотримъ, какія данныя со* браны въ настоящемъ дѣлѣ противъ него и какія за него.

Въ числѣ доказательствъ, говорящихъ за то, что онъ въ данномъ дѣлѣ не участвовалъ, несомнѣнно первенствующее значеніе играетъ то, какъ онъ провелъ подлежащее время. До закрытія лавки онъ провелъ его, какъ и всѣ. Никто не говоритъ, что онъ изъ лавки отлучался; никто не говоритъ, чтобы въ послѣдніе дни онъ велъ себя такъ, какъ человѣкъ, приготовляющійся къ какому-то важ­ному дѣлу. Ни переписки его съ кѣмъ-нибудь, ни отсылки черезъ кого-нибудь писемъ въ Егорьевскъ, ни полученія сомнительныхъ пи­семъ въ лавкѣ,—ничего этого нѣтъ. Напротивъ, 6-го числа, послѣ за­крытія лавки, и 7-го числа, въ день обнаруженія убійства, онъ нс мѣ­няетъ своей обыкновенной жизни: спокойно уходитъ въ 8 часовъ купаться, гдѣ его видитъ Тимофеевъ, 7-го числа отправляется къ обы­кновеннымъ своимъ занятіямъ, предварительно выкупавшись. Такимъ образомъ, это время проведено имъ совершенно спокойно.

Матеріальныхъ уликъ противъ него, въ смыслѣ знаковъ, соби­рается еще менѣе. Находятъ у него незначительный кровопотекъ, очень сомнительно когда происшедшій, потому что лица, видѣвшія его на другой день утромъ, свидѣтельствуютъ, что этотъ кровоподтекъ имъ въ глаза не кидался. Онъ объясняетъ это такъ, что онъ могъ получить этотъ кровоподтекъ во время купанья, когда плавалъ въ общей купальнѣ, гдѣ возможны столкновенія. Такъ что самый крово­подтекъ не играетъ никакой роли.

Но ему говорятъ: ваше alibi не такъ ясно доказано.

Есть маленькая разница, но не настолько существенная.

Несомнѣнно, что и онъ въ этотъ вечеръ гулялъ на Екатерино­славской улицѣ. Притомъ весьма важно, что онъ никакого общаго, особенно уединеннаго отъ всѣхъ прочихъ знакомыхъ разговора съ Князевымъ отдѣльно не велъ. Онъ также участвовалъ въ общей бе­сѣдѣ, гулялъ по скверу, заходилъ въ ресторанъ. Правда, онъ раз­стался съ этими лицами раньше и часовъ, но, во всякомъ случаѣ, эдиігь изъ нихъ, Тимофеевъ, свидѣтельствуетъ, что въ лавкахъ го­рѣли огни, когда онъ окончательно довелъ его послѣ встрѣчи домой и при этомъ пригласилъ зайти въ погребокъ выпить вина или пива, но тотъ отказался.

Затѣмъ, другіе свидѣтели говорятъ, что онъ ужиналъ и ночевалъ дома. Правда, вырвать изъ этого времени около часу возможно, возможно также въ теченіе часа совершить то преступное дѣяніе, въ которомъ его лично обвиняютъ. Но здѣсь, какъ по отношенію е

къ нему, такъ и по отношенію къ Князеву, прошу обратить вниманіе на то, съ какой экономіей они должны были пользоваться всякой ми­нутой и твердо знать, что у нихъ есть опредѣленный часъ, въ кото­рый они должны совершить преступленіе.

Покойный Лебедевъ до конца 9∙r0 часа, несомнѣнно, былъ живъ; несомнѣнно, онъ, поужинавши, гулялъ по галлереѣ съ приставомъ, которому собщалъ имена владѣльцевъ лавокъ, и, только отправивши на желѣзную дорогу рабочаго Омельченко съ письмомъ и для встрѣчи своего внука, онъ отдѣлился отъ всѣхъ и вошелъ въ свою лавку. Въ это время сторожа ни Иванова, ни Князева около лавокъ не ви­дѣли. Очевидно, они должны были знать, что въ это именно время неудобно приходитъ; они должны были знать, что онъ будетъ гулять съ приставомъ и что останется одинъ часъ, въ который тоть будетъ въ лавкѣ одинъ.

Сторожа садятся пить чай: совершается какая-то благопріятная вещь для убійцъ. Всѣ сторожа, которые должны ходить кругомъ, въ этотъ только день собираются у воротъ пить въ неположенное время чай и сидятъ вмѣстѣ. Мало того, кромѣ одного неявившагося и, ка­жется, непривлеченнаго ни разу къ уголовному дѣлу сторожа Пого­рѣлова, прочіе даже утверждаютъ, что при этомъ тщательно были затворены двери изъ корридора въ ворота. Такимъ образомъ, сидя­щимъ внизу на площадкѣ въ этотъ разъ представлялась полная не­возможность видѣть человѣка, который проходилъ бы по коридору въ свою лавку.

Вотъ моментъ, въ который Ивановъ, будучи увѣренъ, что Омель­ченко дома нѣтъ, что онъ не только понесъ письмо на вокзалъ, но непремѣнно тамъ останется столько времени, сколько нужно, чтобы не только встрѣтить поѣздъ, но и пробыть до отъѣзда послѣдняго пассажира, чтобы убѣдиться, нѣть ли Ефима Лебедева,—Ивановъ смѣло идетъ, увѣренный, что въ этотъ именно день всѣ сторожа со­берутся у воротъ пить чай, увѣренный, что именно въ этотъ день пьющіе у воротъ чай закроютъ двери изъ коридора и не будутъ видѣть того человѣка, который пройдетъ по коридору. Со смѣло­стью, съ полнымъ убѣжденіемъ, что никто не помѣшаетъ ему, онъ одинъ, или въ сопровожденіи Князева, идетъ къ лавкѣ и отворя­етъ дверь, увѣренный, что шумъ, который раздастся, не будетъ слышенъ.

Останавливаюсь. Шу&гь этотъ, говорятъ, не могъ быть такъ гро­мокъ, какъ теперь: указываютъ на разницу въ деревѣ лѣтомъ и зимой; но одинъ изъ экспертовъ показалъ, что истинная причина стука не

въ деревѣ, а въ дребезжаніи стеколъ. Дребезжаніе же могло быть тогда и теперь.

Итакъ, Ивановъ долженъ былъ быть увѣренъ, что этотъ шумъ изъ лавки не будетъ слышенъ сторожами.

Говорятъ, его трудно было слышать въ этомъ мѣстѣ, такъ какъ улица эта проѣзжая и въ эту ярмарочную пору здѣсь проходятъ обозы. Но согласитесь съ другимъ фактомъ: сторожа, поставленные для охраненія извѣстнаго имущества въ извѣстномъ мѣстѣ, обладаютъ спеціальнымъ слухомъ; ихъ слухъ настолько примѣнился, что они легко различаютъ, при множествѣ постороннихъ звуковъ, звуки, про­исходящіе отъ предметовъ имъ ввѣренныхъ. Въ этомъ отношеніи они напоминаютъ собою сберъ-кондуктора во время хода поѣзда. Намъ кажется, что идетъ постоянный шумъ, совершенно одинаковый; однако бываютъ случаи, что при этомъ шумѣ оберъ-кондукторъ различаетъ, что происходить что-то особенное, и выбѣгаетъ счастливо потому, что происходитъ шумъ, соотвѣтствующій порчѣ поѣзда; онъ слы­шитъ особенный звукъ, а не тотъ, который мы, обыкновенные пас­сажиры, слышимъ. Точно такъ же люди, стоящіе близко къ извѣст­ному предмету, своп особые звуки умѣютъ отличать.

Какимъ образомъ этотъ человѣкъ идетъ смѣло къ своей лавкѣ, увѣренный, что, какъ онъ ни будетъ шумѣть,—его не услышатъ?

Затѣмъ, онъ долженъ явиться туда и быть умѣреннымъ, что даль­нѣйшая работа произойдетъ безъ всякой помѣхи.

Положимъ, производились опыты, и оказалось, что стука при от­крытіи потолка и забиваніи его не слышно съ того мѣста, гдѣ сидятъ сторожа. На это я скажу слѣдующее. Для того, чтобы этотъ опытъ былъ произведенъ какъ слѣдуетъ, нужно было изолироваться въ этомъ отношеніи такимъ образомъ, чтобы звуки эти производились въ то же самое время и, сравнительно, при такомъ же движеніи по улицѣ. Нѣть сомнѣнія, если въ 15—20 лавкахъ будутъ колоть сахаръ, никто на обратить на это вниманія, потому что двемъ звуки будутъ исходить, не возбуждая подозрѣнія. Но ночью малѣйшій шумъ слы­шенъ, и малѣйшій шумъ, происходящій въ зданіи, въ которомъ нѣтъ жизни, наводитъ всегда на сомнѣніе.

Какимъ же образомъ Ивановъ въ этотъ часъ могъ съ такой увѣ­ренностью въ себѣ продолжать дальнѣйшее дѣло, продолжать бить потолокъ и уйти, скрывъ слѣды преступленія?

Говорятъ, что, помимо слѣдовъ, которые найдены на потолкѣ, Ивановъ, какъ и Князевъ, изобличаются невѣрностью въ объясненіяхъ этого явленія: то они говорять, что потолокъ былъ прежде испор-