ДЕЛО ПРОВОКАТОРА МАЛИНОВСКОГО

При разборе секретной переписки бывшего Департамента полиции и архива Московского охранного отделения среди документов была обнару 'Кена особая «Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюде ния», изданная в 1907 году и разосланная Департаментом полиции жан­дармским управлениям и охранным отделениям для руководства.

В числе секретных сотрудников бывшего Московского охранного отде­ления значился бывший член IV государственной думы Роман Вацла- н о в и ч Малиновский, председатель социал-демократической рабочей фракции думы и член Центрального комитета российской социал-демокра­тической партии (большевиков), избранный в Центральный комитет на пар­тийной конференции в Праге в январе 1912 г. Расследование сотрудничества Малиновского обнаружило следующие обстоятельства.

В свое время Малиновский трижды (в 1894. 1896 и 1899 годах) судил­ся за кражи со взломом; в дальнейшем он отбывал воинскую повинность я Измайловском полку, причем в этот же период, по показаниям бывшего директора Департамента полиции Белецкого, безвозмездно сообщал Петро­градскому охранному отделению о брожении в полку.

4.J

реле 1910 года партийный работник Макар предлагал ему войти о ЦК социал-демократической партии путем кооптации, а в ноябре 1911 года член партии Лобова предложила ему принять от Московского комитета кандида­туру в ЦК, который должен был быть переизбран на январской конферен­ции в 1912 голу в Праге. На конференции он был избран в состав ЦК, осенью 1912 года стал членом IV государственной думы, а осенью 1913 года был избран председателем думской социал-демократической фракции.

Одновременно развивалось сотрудничество Малиновского с органами охранки. По показаниям его жены, он еще в 1906—1908 годах, будучи аре­стован, получил предложение сотрудничать в охранном отделении; по данным вице-директора Департамента полиции Виссарионова, Малиновский уже с 1907 года добровольно сносился с охранным отделением и значился там под кличкой «Эрнест». В 1910 году по переезде в Москву Малинов­ский был арестован по подозрению в участии в революционном собрании, но вскоре освобожден и зачислен в секретные сотрудники Московского охранного отделения с жалованием 100 рублей в месяц.

По показаниям Белецкого Малиновский был «гордостью охранного отделения и его ценность определялась возвышением его в организации и проведением его в верхи партийной организации»; Виссарионов характе­ризует Малиновского как «весьма ценного сотрудника по осведомленно­сти в партийных делах и добросовестности». Что он в действительности был чрезвычайно полезен охранке, видно из ряда арестов партийных ра­ботников и разгрома партийных ячеек, произведенных вследствие указа­ний «Портного» (кличка Малиновского); так, он дал материалы для лик­видации возникшей в Москве группы «Возрождение», в результате чего были арестованы прибывшие из-за границы цептровики Милютин, Генгров и другие; осветил формирование в Туле русской коллегии ЦК, следствием чего был арест Ногина, Марии Смидович и других, дал подробные све­дения о Пражской партийной конференции (той самой, на которой был избран в ЦК партии), детально освещал деятельность ЦК и т.

В 1912 году Малиновский был выдвинут партией, не подозревавшей его провокации, кандидатом в члены IV государственной думы. Видя что материальная ценность его услуг охранке зависит от степени его влиятельности в партии, Малиновский прибег, для поддержки своей кан­дидатуры. к охранному отделению; последнее помогло ему скрыть преж­нюю его судимость, препятствовавшую его избранию, а когда оказалось, что временный ценз работы Малиновского в предприятии недостаточен и не дает права на избрание, то охранное отделение, по его просьбе, аре­стовало мастера Кривова (Крылова), настаивавшего на увольнении Мали­новского, и таким образом последний прослужил в предприятии (на за­воде Фермана) требующийся период времени. Характерно, что по этому поводу охранное отделение сносилось с местными своими агентами шиф­рованными телеграммами, требуя ареста Кривова «для обеспечения успеха Малиновского».

Став членом Думы, Малиновский, как еще более ценный для охран­ки сотрудник, начал получать жалование 500, а затем 700 рублей ежеме­сячно Кроме того, от Департамента полиции он получал «особые суммы» на поездку за границу и за счет полиции ездил к товарищу Ленину полу­чить от партийного центра руководящие инструкции для деятельности в Государственной думе. Все полученные указания он сообщил охранке, а работу в Государственной думе вел не по указаниям товарища Ленина, а Под руководством... Белецкого и Виссарионова В этот период он дал сведе­ния о товарищах Сталине. Свердлове и других, которые были по его ука­заниям арестованы. Дерзость Малиновского доходила до того, что он доставил на просмотр Белецкому партийный архив фракции, из которого 8 течение ночи охранка перепечатала все, что ей было необходимо, и за­тем архив был возвращен...

Состоя членом думы. Малиновский не только давал Департаменту по­лиции самую подробную информацию о деятельности революционного думского крыла, но и речи, намеченные к произнесению от имени социал- демократической фракции, давал Белецкому для предварительного про­смотра и редактирования. Такому же редактированию подвергались заявт ления и даже декларации, которые Малиновский должен был оглашать в Думе как председатель фракции.

С уходом Белецкого и вступлением в должность директора Департа­мента полиции Джунковского положение Малиновского ухудшилось. Джунковский потребовал ухода его из Думы; одновременно он же сооб­щил о провокаторе председателю Думы Родзянко, в результате чего, после демонстрации в Думе 8 мая, Малиновский сложил с себя полно­мочия члена Думы и. получив от Департамента полиции б тысяч рублей, спешно выехал за границу. Там Малиновский продолжал общение с пар­тийными организациями, потом участвовал в войне и находился в плену, а по установлении советской власти явился в Россию и отдал себя в руки советского правительства.

На основании данных следствия Р. Малиновский был предан суду Верховного трибунала ВЦИК по обвинению в том. что:

1) добровольно предложил в 1910 году свои услуги охранной поли­ции;

2) проникнув затем во все наиболее значительные партийные орга­низации. сообщил Московскому охранному отделению массу необходимых Для последнего сведений о партийных организациях, отдельных деятелях, их кличках, нелегальных складах, типографиях и прочее, в результате че­го были арестованы виднейшие партийные работники и систематически разрушались московские нелегальные организации;

3) не довольствуясь работой этого масштаба, принимал поручения ахранного отделения за границу, в частности на Пражскую конференцию в 1912 году партии большевиков, куда ездил как делегат МК партии н одновременно в качестве агента и за счет охранного отдмения, и затем, будучи избран в Цк партии, давал необходимые для охранки свегения о составе и деятельности конференции и ЦК партии, а также ряд обширных материалов о деятельности ППС лсвицы и правицы, бунда и польской Социал-демократической партии;

4) в целях денежного обогащения и личного честолюбия проник в Государственную думу в качестве депутата от рабочих г.

5) состоя членом Думы, давал Департаменту полиции детальную ин­формацию о партийных организациях Думы, сообщал подробные данные о заграничных партийных центрах, для чего выезжал за границу за счет ох­ранки и продолжал содействовать розыскным органам в арестах партий­ных работников; далее, по требованиям того же Департамента полиции, из­менял и смягчал свои выступления в Думе в качестве депутата, для чего предварительно давал на просмотр Белецкому заготовленные речи и этим заведомо ослаблял работу по использованию Думы в качестве революцион­ной трибуны, каковую задачу поставила себе социал-демократическая дум­ская фракция;

6) будучи разоблачен, принял денежное вознаграждение за свое пре­дательство (в сумме б тысяч рублей) и скрылся за границу без объяс­нения причины этого фракции и рабочим России, чем внес дезорганиза­цию в ряды революционеров и партийные группировки, посеял смущение в рядах широких рабочих масс и дал возможность использовать его пре­дательство врагам революции для клеветы на все рабочее движение и его вождей, и

7) будучи уже за границей и в плену, скрыл свое прошлое от пар­тийной следственной комиссии и продолжал свою якобы революционную деятельность в новый подрыв и дискредитирование революции и ее вож­дей в глазах трудовых масс.

Дело слушалось Верховным трибуналом ВЦИК 5 ноября 191В года.

Товарищи судьи! Обвинительный материал, изложенный в обвинительном заключении по настоящему делу, нашел себе до­статочное подтверждение в тех объяснениях, которые были даны подсудимым Исходя из этого, моя роль, как государственного обвинителя, представляется, собственно говоря, излишней. Ведь не перед судом же Революционного трибунала ВНИК доказы­вать, что вообще провокаторство есть преступление, что поэто­му подсудимый заслуживает наказания и, в частности, что по отношению к подсудимому Малиновскому — члену бывшей Го­сударственной думы, депутату социал-демократу и лидеру со­циал-демократической фракции Думы, члену Центрального ко­митета революционной пролетарской партии — может и должна быть применена самая суровая репрессия.

Преступление признано, смысл его ясен; естественна мера наказания, которую заслужил подсудимый; ясен и приговор, ко­торый мы ожидаем услышать от вас. И если я все-таки беру слово, то только в силу одного соображения.

Товарищи! Основным фактом, подлежащим выяснению в этом процессе, гвоздем процесса является только один вопрос: зачем, зная свои преступления, зная оценку их, — ту единствен­но возможную оценку, которую они встретят в революционной России, переживающей весь ужас гражданской войны, — зачем, в силу каких психологических оснований, на что рассчитывая, добровольно явился сюда и сам отдался в руки революционных властей провокатор Роман Малиновский Вот какой вопрос не­вольно встает перед нами в качестве первого, который каждый из пас, естественно, хотел бы разрешить. И так как этого вопро­са вы ни в коей мере не можете внутренне обойти при разреше­нии вопроса о мере наказания, я считаю своим революционным долгом па пего ответить, поскольку он выяснен судебным след­ствием и объяснениями самого обвиняемого. И так как от того, поверите вы или не поверите тому, что, только движимый

сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью, явился к нам подсудимый, зависит содержание вашего пригово­ра, то интересы республики требуют от меня сказать вам, како­во убеждение по этому поводу обвинительной власти, дабы ее слово было учтено вами при вынесении вашего решения.

«Верьте моей искренности, — сказал подсудимый. — Я еще мог бы жить, если бы попал опять в такую среду, в какой был, например, в плену, где меня не знал ни один человек, или если бы по мановению руки попал в Канаду или Африку... Но как я могу жить среди вас после того, что сделал, я не представляю себе... Приговор ясен и я вполне его заслужил...».

Так нам сказал подсудимый, сам требуя себе расстрела. Но так ли это, товарищи, искренность это или... неискренность? Со­знание своей вины или... новый расчет на что-нибудь? Вот во­прос, который стоит перед нами, и да будет мне позволено отве­тить па него, исходя не из факта добровольной явки Малинов­ского и его раскаяния, а исходя из анализа мельчайших дета­лей; они, быть может, поведают нам правду более искреннюю и более глубокую, нежели факт явки и все самобичевание здесь подсудимого.

Мы не слышали здесь целого ряда свидетелей, показания которых имеются в обвинительном акте; свои показания подсу­димый также стремился в значительной части строить на показа­ниях таких лиц, из которых одни уже умерли и не могут повто­рить здесь сказанного ими на предварительном следствии, а дру­гие не явились или находятся вне пределов нашей досягаемости. Я принужден остановиться поэтому на уликовой стороне, но не для доказательства основного обвинения — провокации, а для проверки каждого из частных заявлений обвиняемого; я хотел бы проверить каждое слово, сказанное здесь подсудимым, по­скольку это будет возможно; только вполне проверенному, или вполне доказанному, или, по крайней мере, неопровергнутому я буду придавать значение достоверного.

Идя этим путем, позвольте прежде всего остановиться на первом факте — на установленной здесь, перед трибуналом, прошлой судимости обвиняемого за кражу. Не мне, конечно, и не перед вами нужно доказывать, как мы смотрим вообще на су­димость по законам капиталистического общества и царского времени: в наших глазах каждое преступление есть продукт дан­ной социальной системы, и в этом смысле уголовная судимость не является в наших глазах тем фактом, который кладет раз на­всегда несмываемое пятно и от которого никуда нельзя уйти. Мы знаем много примеров, когда и в наших рядах находились лица, имевшие в прошлом подобные факты, но мы никогда не делали отсюда вывода, что необходимо изъять такого человека из на­шей среды. Человек, который знает наши принципы, нс может опасаться, что наличие судимости в прошлом угрожает поста­вить его вне рядов революционеров; этого не мог не знать и Ма­линовский. Между тем он в своих объяснениях указывал, что со-

ич

гласиться на службу в охранном отделении его толкнул только страх разоблачения, что он судился за кражу, о чем, мол, знала охранка. «Тут, *— говорит он, — для меня вопрос был уже решен, и я не испытывал никаких угрызений совести». Достаточно и это­го, чтобы оценить глубину натуры Малиновского и пролить свет на основные мотивы всей его последующей деятельности.

11о этого мало. Допустим, что в тот момент он не нашел в себе достаточно внутренней силы, чтобы преодолеть ложный стыд, и не поставим ему этого в особенную вину. А второй факт. Позвольте указать на строго формальные документы, ко­торые имеются в деле: на официальные справки о судимости; я говорю об этом не для того, чтобы ставить в вину Малинов­скому эту судимость, а только с целью восстановления истины и, г связи с этим, для оценки всей совокупности объяснений под судимого. Эти документы — сведения о судимости Малиновско­го, изложенные на бланке Московского охранного отделения; в них указаны даты судебных приговоров и сроки присужденных наказаний. Нет никаких оснований не доверять этим официаль­ным документам: они исходят не от Белецкого, который мог быть заинтересован в чем-либо, хотя бы в опорочении Малинов­ского; это — подробная справка, и она говорит нам не о двух, а о трех, даже о четырех судимостях Малиновского. Спрашивает­ся: зачем же обвиняемому отрицать то, что вполне установлено и основано на документе, которому мы не можем не доверять? Отрицание может быть нужно подсудимому только для одного: чтобы создать перед трибуналом определенную картину своего падения и прошлого, чтобы дать предпосылку для окончатель­ного вывода, чтобы создать окончательное впечатление.

Вы слышали, как он рассказывал здесь свою жизнь: «Я •остался сиротой и принужден был бродяжничать; случайно, про­ходя мимо чужого дома, я с товарищами вошел в этот дом, и мы взяли там хлеб, масло и 13 рублей денег.» Совсем картина из «Жана Вальжана» Виктора Гюго. Но это впечатление резко ме­няется, когда мы устанавливаем четырехкратную судимость Ма­линовского и когда перед нами оказывается совершенно извра­щенная натура, у которой поколеблены все понятия и уже не работают сдерживающие центры. Это — мелочь, но опа нужна обвиняемому, и поэтому он с таким упорством отрицал свое прошлое. Есть и еще одно объяснение: он не мог знать всего, что известно предварительному следствию, и, раз солгав в пер­вых показаниях, не мог уже признаться во лжи, чтобы оконча­тельно не подорвать доверие к себе; ему оставалось только упорствовать в отрицании.

Вог то, что я отмечаю из фактов самого первого известного •1ам периода жизни Малиновского. Обратимся ко второму перио­ду, когда подсудимый состоял рабочим на фабрике Лангензи- пена; и здесь, сопоставив ряд характерных мелочей, мы придем к совсем другому выводу, нежели тот, какой можно было бы сделать, слушая подсудимого. Втянутый в рабочее движение, он

увлекся, как он говорит, целиком; отдался весь, как только он пкооы умел это делать. Он был секретарем районного комите­та. секретарем районного союза, а затем почти в течение трех лет секретарем крупнейшей профессиональной организации — союза металлистов. Это было время самой тяжелой реакции, пе­риод Третьей думы, когда в партийных рядах шел основной спор следует или не следует ликвидировать старые подпольные организации, не лучше ли отказаться от приемов политической борьбы и строить лишь легальные организации для создания то­го. что В И Ленин называл «столыпинской рабочей партией»; а Малиновский утверждает, что вплоть до своего ареста в Москве он не имел достаточного соприкосновения с политикой и не входил в круг фракционных течений как активный деятель! Ис­ходя из практики революционного движения тех дней, трудно логически допустить, чтобы на деле могла иметь место такая аполитичность, такая политическая нндиферентиость, па которую ссылается подсудимый Я больше склонен думать, что Малинов­ский в течение этих лет прекрасно, отчетливо знал политические направления того периода, по крайней мере, в основном вопросе спора меньшевиков и большевиков о ликвидаторстве; недаром меньшевики с восторгом называли его «русским Бебелем», это — вывод, который сам с очевидностью напрашивается и который дает определенную характеристику ценности и этих показаний подсудимого Малиновский — деятель профессионального дви­жения Малиновский — меньшевик и работник в той области, которая более всего гарантирует от провалов, арестов и полицей­ских репрессий - вот картина второго периода его деятельно­сти К этому времени относится и его вступление на службу в охранку

Третий период наступает с момента, когда к подсудимом)' явился старый партийный работник Макар и предложил вступить в члены Пен трального комитета Вы знаете, товарищи, характер работы в Центральном комитете; вы знаете также, что в то вре­мя в Центральный комитет могли выбираться только люди, за которых все ручались бы головой, пользующиеся общим дове­рием и почему a prion можно сказать уже один факт пред­ложения Макара стоит в непримиримом противоречии с заявле­нием подсудимого, что он не соприкасался с политической рабо- той каь гаковой Но кроме этого соображения мы имеем и до­кументальные ,юказа1ельства, на которых можем базироваться. Эти доказательства — дело Департамента полиции за λ⅞ 202, сводка деятельности сотрудника «Нортhoiо» (кличка Малинэв- ского). которая была представлена вице-директором департамен­та Виссарионовым, там говорится, что «Портной» дал обширные сведения о «деятельности русской коллегии ЦК» Чтобы дать обширные сведения, нужно знать внутреннюю жизнь ЦК. Спра­шивается: может быть, вице-директор Департамента полиции Вис­сарионов лгал в своей сводке? Может быть, начальник Москов­ского охранного отделения Мартынов лгал? Виссарионов был по-

?о

слан для ревизии Московского охранного отделения; спросим се­бя, из каких побуждений человек, приехавший со специальной целью ревизии, будет вступать в противоречия с действитель­ностью? Этого не могло быть по соображениям элементарнейшей логики и, конечно, сводка Виссарионова была верна. Сведения «Портным» давались издавна; это доказывает, что Малиновский многое знал и о многом уже мог информировать охранку. Зачем же он лжет нам? И это понятно; он лжет потому, что должен объяснить свой последующий переход к большевикам и придать хоть какую-нибудь окраску искренности этому переходу, оправ­дав дальнейшее, сделав мотивы всех последующих шагов прав­доподобными; иначе—отрезывается всякий путь к отступлению...

Мы переходим теперь к основному моменту — вступлению Малиновского в LIK (большевиков) и к выборам в Думу. Здесь— всякое лыко в строку, всякая мелочь важна для характеристики подсудимого.

Малиновский говорил нам, что его поразило предложение Лобовой ехать на Пражскую конференцию большевиков; по его словам, он лишь там впервые узнал от Ленина о том, что его на­мечают в кандидаты в Государственную думу. Но показания свидетелей Козлова и Плетнева утверждают, что подсудимому уже ранее было известно предложение Ленина беречь его для предстоящих думских выборов. Какие же политические, психо­логические или иные основания могли быть у этих свидетелей, допрошенных еще в период правительства Керенского, говорить неправду?

Обратимся к другим показаниям тех же свидетелей; они заявляют, что Малиновский входил во все крупные профессио­нальные объединения, был видным деятелем и находился в связи с меньшевистскими организациями; подсудимый же здесь заяв­лял нам, что ушел от меньшевиков, так как по существу своей натуры, по искренним своим убеждениям был большевиком. Правду ли говорит Малиновский? Или он пошел к большевикам потому, что после 4 апреля 1912 г., после Ленского расстрела, когда вздымалась грозная волна рабочего движения, уже стало ясно, что политическое будущее принадлежит большевикам? А быть может, он пошел и потому, что для охранников Малинов­ский был выгоднее, «интереснее» у большевиков. Я не буду ут­верждать, что именно эти мотивы руководили подсудимым, и на основании фактов докажу, что личная корысть играла в его деятельности далеко не последнюю роль; но что во всяком слу­чае отнюдь не чисто классовая, инстинктивная тяга к большеви­кам. свойственная всякому честному пролетарию толкнула его на измену прежним фракционным друзьям и на переход к боль- цтАпикам, — это не представляет для меня никакого сомнения.

'^) Здесь выступает на сцену та черта характера Малиновского, которая вообще, по моему мнению, в нем доминирует и руково­дит им; это — самый бесшабашный и самый беспринципный, ру­ководимый исключительно личным честолюбием авантю-

л

ризм. Авантюризм и беспринципность толкнули Малиновского на первую кражу, они же заставили его согласиться служить в охранке; эти же свойства толкнули его к большевикам; те же авантюризм и беспринципность заставили его затем пойти на одновременный блок и с охранкой и с большевиками, чтобы пройти в Думу. И для осуществления своей цели Малиновский не останавливается ни перед чем.

На пороге в Думу стоит... его судимость, и мы видим совме­стную энергичную деятельность полицейских Заварзина. Белец­кого и Иванова для устранения этого препятствия; мы знаем зна­менитую телеграмму директора департамента полиции Белецкого о том, чтобы «не препятствовать естественному ходу событий».

Показания свидетелей утверждают, что Малиновский все вре­мя сам проявлял упорную инициативу попасть в Думу; этого не отрицает, впрочем, и сам Малиновский Дальше идет инцидент с Ферманом; вы помните, что у Малиновского нехватало двух не­дель до нужного для получения права быть избранным в Думу шестимесячного ценза работы в предприятии; Ферман хотел его уволить, на чем настаивал мастер Кривов; Малиновский не оста повился перед доносом и провокацией, тогда Кривова арестова­ли, и избрание подсудимого в Луму было обеспечено. Далее — подкуп конторщика фабрики и фиктивный отъезд Малиновского (за получением справки о несудимости), чтобы не быть рассчи­танным и не потерять избирательного ценза... «Зачем, — спра­шивал меня здесь подсудимый, — зачем обвинение хочет при­бавлять эти мелкие факты ко всей огромности суммы моих пре­ступлений?». Мне эго нужно, чтобы показать, насколько можно верить его раскаянию; мне это нужно, чтобы показать истинную сущность этого человека; чтобы показать, что для достижения своих целей он не останавливался ни перед подкупами, ни перед подлогами, всюду, где было нужно, он пользовался доносами и услугами охранки. Все это имеет значение и цену, и на все это я прошу трибу нал обратить внимание. Вот зачем мне нужны и эти мелкие, но подленькие факты.

С помощью охранки и Департамента полиции, с помощью провокации и доноса, используя и партийные и... полицейские связи, перейдя для этого к большевикам, Малиновский добился, наконец, своей цели и стал депутатом Государственной думы; с этого момента - он в этом прав — начинаются наиболее гнус­ные его преступления.

Какие итоги дает наш анализ его деятельности до этого вре­мени fПредставляет ли он собой человека запутавшегося и по­павшего в лапы охранки? Терзается ли он своим предательст­вом? Эти вопросы нам ну?кно поставить, чтобы правильно ре­шить другие, которые следуют за ними. На все эти предваритель­ные вопросы я отвечаю: гют и нет; данные анализа действий Ма­линовского говорят противное.

Человек без чести и без принципов, извращенный и амо­ральный с первых своих шагов, решившийся стать предателем,

как он сам говорит, «без угрызений совести»; человек, поста­вивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного че­столюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру,—человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвой­не, в сотню раз более опасный, чем кто-либо другой, не имею­щий никаких сдерживающих центров, кроме личных целей, — вот кто был Роман Малиновский в момент своего избрания в Ду­му! Вот с кем предстояло теперь иметь дело русским револю­ционным партиям, с одной стороны, и охранному отделению, с другой. Опасность Малиновского понимали сами охранники; об этом говорит Джунковский, первый решившийся ликвидировать его. В этот момент перед Малиновским была последняя возмож ность реабилитации путем разрыва с охранкой, ибо он был слишком крупен и связывал собой и охранку по рукам и по ногам.

Какую же позицию в эту минуту занял подсудимый?

Позвольте остановиться на показаниях жандармского пол­ковника Иванова, что в период своих наездов в Москву из Пите­ра Малиновский продолжал «по старой памяти» оказывать мел­кие услуги охранке, сообщая сведения о московских организациях и за это получая от Иванова подачки от 25 до 50 рублей. Под­судимый отрицает их, — еще бы! Признание этого сразу сведет его с пьедестала, и из Рокамболя нашего века он опять обра­тится в мелкого жулика, жадного на деньги, хотя бы это были только 25 рублей. Посмотрим далее на отчеты Белецкого и срав­ним отчет Белецкого с расписками, имеющимися в деле. Мы ви­дим, что в феврале в четыре дня Малиновским было получено 250—350 рублей; имеются расписки на 500—700 рублей, есть све­дения и документы, что на поездку подсудимого за границу бы­ло прибавлено 100 рублей к жалованью, а рядом с этим — рас­писка на 50 рублей. Эти расписки подтверждают справедливость показаний Белецкого, что Малиновскому выдавались наградные за его работу. Это тоже отрицается подсудимым, — и тоже по­нятно, почему: наградные даются только за усердную службу, даются как оценка особой рачительности верного служаки... Ка­кие же после этого особые «мучения и терзания» переживал Малиновский? Вспомним факты, касающиеся его несостояв- шейся поездки в Финляндию, на заседание ЦК; он был коман­дирован туда Департаментом полиции, ему были даны деньги, и расписки утверждают об этом с неопровержимой точностью. Слуга и холоп Департамента полиции, а не мучающийся своим предательством человек; слуга и холоп, не брезгающий лишним «четвертным билетом» и «красненькой», — вот черты Малинов­ского, которые обнаруживаются из этих фактов...

Возьмем еше одно характерное обстоятельство. Подсудимый говорит, что он никогда не отзывался дурно о В. И. Ленине и никогда никому не говорил, что Ленин — слуга австрийской по­лиции; подсудимый утверждает, что он никогда не нашел бы в себе силы сказать о Ленине что-нибудь подобное. Но мы имеем

противоположные показания Белецкого и Мартынова. Спраши­вается, зачем стали бы они лгать? Не Белецкий и Мартынов искажали истину, — ее сознательно искажает перед трибуналом Малиновский, чтобы создать более благоприятное впечатление. Позвольте теперь перейти к его думской деятельности.

Товарищи, всем известно, что исторически еще не решен вопрос, чего больше — вреда или пользы для революции — принес Малиновский объективно своей думской деятельностью. В этом — оправдание излишней доверчивости наших партийных центров: но это не оправдание для подсудимого. Предательство им Свердлова и Кобы, предательство им наших товарищей, унич­тожение нашей прессы — эти грехи подсудимого остаются толь­ко на нем и ничем не могут быть реабилитированы. Одинаково ничем не может быть заглажен и тот безграничный вред, который Малиновский нанес движению своим выходом из Думы, когда бросил всю работу партии, обманул доверие сотен тысяч рабочих, дал возможность расползтись грязным слухам о его нровокаторстве, растоптал и поругал надежды и веру сотен тысяч рабочих, когда он пошатнул веру в партию и нанес удар, от ко­торого мы все в свое время долго не могли оправиться Быть может объективно паше счастье было в том, что предательство Малиновского раскрылось только после революции: раскройся оно в тот момент, удар был бы еще тяжелее. Но все это. повто­ряю, лишь объективные плюсы, и они ни в какой мерс не могут смягчить вину подсудимого; обстановка же его выхода из Ду­мы, действительная, а не выдуманная им здесь, делает его еще преступнее.

Как на самом деле осуществился выход Малиновского из Государственной думы?

Вы слышали его показания, что якобы Белецкий, зная, как Малиновский терзался своим предательством, обещал ему «от­пустить его из Думы» еще за месяц до его выхода. Малинов­ский ушел из Думы 8 мая, следовательно, Белецкий разрешил ему уйти 8 апреля. Между тем Белецкий вышел в отставку еще в январе и никаких разрешений поэтому не мог ему давать, так как уже не состоял директором Департамента полиции. Так гово­рят объективные факты.

Опровергается рассказ Малиновского и показаниями сменив­шего Белецкого генерала Джунковского Последний, узнав о провокации Малиновского, потребовал его выхода, решив, как он говорит, «ликвидировать этот срам»; он дал ему шесть ты­сяч рублей и велел убраться из Думы. Малиновский, получив деньги (он подтверждает получение), должен был уйти Но как? Как сделать это? Ему приходилось спасать свою шкуру и итти на какой-нибудь кунштюк...

Дело ускорилось, так как председатель Думы Родзянко уз­нал от Джунковского, что предполагавшаяся к оглашению декла­рация трудовиков известна охранке и сообщена провокатором.

Родзянко сообщил Геловани, а тот нашел необходимым произ­нести расследование. Надо было решаться! Это было как раз 8 мая, когда авантюрист Малиновский после исключения ряда членов Думы на 15 заседаний, призывал всю фракцию бросить Думу и выйти на улицу. Для спасения себя он решил залить кровыо улицы!

Провокация, исключительная по дерзости, возбудившая в си­лу этого недоверие и... сорвавшаяся. И Малиновский разыгры­вает комедию усталости и истерзанное™, не посоветовавшись ни с кем, не сказав никому ни слова, он спешит в кабинет Родзян­ко, бросает ему заявление о выходе и... бежит из Думы.

Вот и вся картина его терзаний, его переживаний, его воп­лей о тупике... Тупик действительно был, но не тот политиче­ский тупик, о котором он говорил трибуналу, а тупик личный, куда его загнала двойная игра: приказ Джунковского и грозя­щие ужасы разоблачения.

Этим не кончилась, однако, деятельность провокатора Ма­линовского. В своих показаниях он говорил о том. как, приехав за границу к центрам нелегальных организаций наших партий, он первоначально хотел во всем сознаться, по крайней мере был готов сделать это, и не сознался потому, что ему... слишком ве­рили. Он увидел, что ему верят и решил... скрывать. Он думал уехать, благо были деньги, благо охранка ему гарантировала, что никто ничего не узнает, что все бумажки сожжены. Так ли это?

Ведь мы знаем, что подсудимый уехал не подальше из Рос­сии, а обратно, в Россию, поступил в армию, попал в плен и... снова, в лагере военнопленных, начал революционную работу, снова вошел в переписку с нашим центром Не похоже это ни на раскаяние, ни на желание отойти от дела. Так было до самой революции, до разоблачения его преступной работы. Чтобы оха­рактеризовать до конца личность Малиновского, я позволю себе остановиться еще на одном эпизоде его деятельности в Го­сударственной думе, без которого картина не была бы цельной.

Вы знаете, как нашим товарищам-революционерам приходи­лось работать в Думе и как подготовлялись все наши выступле­ния; взвешивалось каждое слово, обдумывалось каждое выраже­ние. Но теперь оказалось, что после нашей партийной редак­ции выступления Малиновского предварительно редактирова­лись сверх того... Департаментом полиции! Там. где каждое сло­во было написано кровыо рабочих и крестьян, грязные руки Вис­сарионова вычеркивали то, что не нравилось полиции, смягчали, редактировали выражения. И после такой «редакции» Малинов­ский выступал в Думе! Это ли не издевательство, не насмешка не только над думской работой фракции и над товарищами по работе партии, но и над кровью и потом сотен тысяч рабочих! Это — хладнокровное надругательство над святая-святых рево­люционного движения; это — циничное, превосходящее все пре­

делы, оплевание наших целей и понесенных жертв... Этого нельзя простить подсудимому, и дела его не вяжутся с его словами о ♦раскаянии» и «терзании».

Посмотрите, до какой виртуозности и изобретательности до­ходил подсудимый в своей двойной игре; посмотрите, с каким рассчитанным хладнокровием он действовал. Наиболее трудный для него момент был при чтении декларации оппозиции в 1914 году. Декларация вырабатывалась совместно всеми оппозицион ными партиями; это — не речь, произносимая экспромтом, из нее слова не выкинешь. А между тем Департамент полиции потребо­вал... смягчения; мало того: Виссарионов вычеркнул в деклара­ции 15 строк. Малиновский отстаивал, сопротивлялся, понимая всю серьезность положения, но, в конце концов, принял условия полицейских.

Вы помните, товарищи, как началось думское заседание. На­чинают читать декларацию; председатель предупреждает, тре­бует не читать, угрожает Малиновскому лишением слова. Мали­новский продолжает чтение, не обращая внимания на преду­преждение. продолжает, провоцируя новые предупреждения, так как все его спасение в том, чтобы его лишили слова... Но этого нет... И Малиновский, как бы впопыхах, пропускает роковые 15 строк, пропускает заведомо по соглашению с охранным отделе­нием. Только после этого Родзянко говорит: «Я лишаю вас сло­ва». Малиновский бросает: «Лишайте», — и гордо уходит, вы­полнивши свой долг перед революцией и... охранным отделе­нием.

Этого одного достаточно, чтобы подсудимый оказался сей­час на скамье подсудимых. Вот они «терзания» и «муки»! Цену им вы теперь легко можете установить...

Остается последний момент — и последний вопрос: зачем же он вернулся к нам?

Он говорит, что он знал об ожидающем его расстреле. Он говорит, что он все равно не мог бы жить среди нас, но не мог бы жить и вне нас Это — неправда! В его фразе, что в Канаде, в Африке он мог бы, пожалуй, жить, — в ней разгадка и ответ на вопрос, зачем пришел он к нам.

Это — его последняя карта и его последний расчет. Что даст ему жизнь в Канаде или в Африке? Ведь он мог уехать туда и не возвращаясь в Россию; но жить в бесславии, влачить дни под гнетом всеобщего презрения и ненависти... А вдруг — помилуют? А вдруг — выйдет? А вдруг — удастся последний кунштюк? Это — последняя карта и последний риск; и старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны, авось—вый­дет!

Товарищи! Декрет о трибуналах говорит, что задача рево­люционного трибунала—ограждать интересы революции Я пола­гаю, что все много сказанное в достаточной мере обрисовало, что представляет собой подсудимый по степени своей опасности, — и каждый из вас, кто согласится со мной, с моим анализом по­

ведения Малиновского и причин, которые опять толкнули его к нам. — каждый из вас будет далек от всяких колебаний при вы­несении приговора, который неизбежно ждет подсудимого.

Человек, который нанес самые тяжелые удары революции, который поставил ее под насмешки и издевательства врагов ре­волюции, а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстриро­вать свое раскаяние, — я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором; этот приговор — расстрел.

Верховный трибунал приговорил подсудимого Р В Малиновского к расстрелу.

Приговор был приведен в исполнение в ту же ночь.