ДЕЛО ПРОВОКАТОРА ОКЛАДСКОГО

Обвинение, предъявленное Складскому, в резолютивной части обвини­тельного заключения формулировано следующим образом:

му, что она для оценки всего процесса и роли Окладского ения не имеет.

Но совершенно верно, что его поведение на суде является ючительным и с этой точки зрения оправдывающим гипоте- I задал вопрос: «Были ли уговорены предварительно роли?» здский не понял, что ему, пожалуй, было выгоднее отзетить, были уговорены такие роли, ибо и Тихонов смело высказы- свое отношение к существующему строю и он мог поэтому ать, что, мол, раньше было уговорено, чтобы два рабочих им образом держались.

На этом можно было построить оправдание своего поведе- и разбйть гипотезу т. Кона. Вместо того Окладский сделал •ую ошибку. Кто его тянул за язык говорить на суде насчет чения участи, когда прокурор ничего еще об этом не го- «л. Кто его просил в заключительном слове говорить: «Я не / смягчения своей участи», — как будто бы ему его уже (лагают, как будто бы оно лежало готовым на столе и он кен был его с гордым жестом отвергнуть. Если прокурор не )рил о смягчении, а настаивал па применении смертной каз- $сли в предыдущем не было никаких разговоров на эту тему,, мы здесь, кроме угрозы Плеве о том, что с рабочими рас­тятся так же беспощадно, как и с остальными, других (ых не имеем, — тем более странным представляется факт, человек сам начинает с того, что никакого смягчения не тре- Сопоставьте с гипотезой т. Кона этот факт, и чрезвычайно соматическое значение получит та часть показаний Оклад- о по процессу «шестнадцати», где он говорит, что только :зультате уговоров Гольденбсрга он согласился вступить на . цареубийства.

Это показывает двойственность и колебания у Окладского, 1и у него не было, было колебание и в ту if в другую сто- /, было нащупывание почвы, было искание путей, а это уже шжется с гордым повелением его на суде.

Теперь сопоставьте картину его поведения 30 октября на су- где он утверждал, когда его никто об этом не спрашивал: Не приму никакого смягчения и сочту это как оскорбле- , — сопоставьте это с картиной в ночь на 2 ноября, когда, донесению Комарова, он так обрадовался этому смягчению, даже туфли потерял, побежав в свою камеру, чтобы очу- ся от неслыханной, свалившейся на него радости. Сопоставь- го слова этому самому Комарову до момента, когда тот (вил ему о помиловании, когда Комаров только намекнул о возможности помилования, что он больше заслужил иоми-

кование, чем Квятковский. Чго значат эти слова? Почему кома­ров намекнул? За что?

Окладский ответил, как пишет Комаров: «Помилование всех едва ли возможно, ибо у Квятковского четыре преступления, а у него, Окладского, только одно». Что это значит? Расшифруйте. Это значит следующее: «Я во всяком случае заслужил больше помилование, чем Квятковский». Вот что значит эта фраза. Я заслужил больше, ибо я совершил только одно преступление, а Квятковский — четыре преступления. Вот что сказал в ночь со

2 на 3 ноября Окладский, и когда после этого Комаров ему объ­явил: «Вы помилованы», — он с радостью побежал в куртину» потеряв туфли. Сопоставьте это с картиной на суде, которая имела место за несколько дней, и сделайте выводы о существе поведения Окладского.

Теперь дальше, поставьте с этим в связь телеграмму, кото­рую послал Лорис-Меликов в Ливадию, где он присоединяется к ходатайству, чтобы была смягчена участь всех подсудимых. На эту телеграмму Окладский ссылается в своей автобиографии. Что и в какой степени опровергает содержание этой теле­граммы? Разве мог Лорис-Меликов в официальной телеграмме царю специально докладывать, кроме всего остального, и о пере­говорах с Окладским и о его согласии служить Департаменту полиции? Конечно, нет. Об этом он царю докладывать не мог. Но с момента первого разговора с Плеве Окладский мог все время трепетать и не знал, надуют ли его жандармы, как они надували многих, как они надули Рысакова, пообещав много, а

3 конце концов., повесят, или не надуют.

И все то, что мы говорили относительно стремления Оклад­ского преувеличивать свою роль в революционном движении, все это целиком совпадает с этим моментом, характеризующим его как неустойчивого, шатающегося человека, который, буду­чи в первый раз всерьез арестован. — я отмечал на судебном следствии, что прежние аресты на два-три дня не могут итти в счет, — очутившись непосредственно перед возможностью не­медленной насильственной смерти, не выдержал и сдал. Я ду­маю, что так и можно допустить, что это имело место на первом же допросе с Добржинским и Никольским, может быть, — ив непосредственной беседе с Плеве. Ибо уже при первой же беседе почва была нащупана как мягкая и уступчивая, которая и дала, в конце концов, что было нужно.

Дальше идет уже история самого предательства. Я останов­люсь здесь на трех моментах из того, что нам известно точно, на инциденте с Любатович, на инциденте с Тетеркой, на инци­денте с Христиной Гринберг. Окладский категорически отри­цает: «Нет, к Любатович меня не подсаживали», — хотя имеюг-

ся документы, утверждающие этот факт. Окладский утверждает» что к Любатович его не подсаживали. Почему же ему нужно ка­тегорически отрицать, что его к ней подсаживали? Потому что с Любатович, как он сам описывает, он жил, как брат с сестрой, в Туле, потому что признать, что он предал Любатович, это зна­чит — показать себя здесь перед нами в таком свете, что ни­каких других красок больше не будет нужно, тогда опустятся руки и захочется сказать: «Нет предела для человеческой мерзо­сти, нет предела для подлости в человеческой натуре».

Подсаживали его к Христине Гринберг; он также отказывает­ся это признать, хотя имеются об этом определенные свидетель­ские показания. Почему он это отрицает? Потому что с этим сопряжен другой очень позорный и тяжелый факт, на который обращали внимание и Швецов и Кон,—это предательство под чу­жим именем, предательство, которое вело к тому, что подозре­ние падало на другого человека, причем обвинение взводилось такое, которое человек объективно бессилен опровергнуть.

Вот почему признать такого рода факт значит — показать себя таким, что рассчитывать затем на смягчение >'части не при­дется, и этот факт он поэтому и не признает, как то же самое, хотя по другим причинам, отрицает в отношении Тетерки. Я об­ращал внимание на судебном следствии, почему такое значение имел арест Тетерки и факт подсаживания к Тетерке и почему Окладский говорит, что от Тетерки ничего ему не удалось раз­узнать.

Я позволю себе здесь в параллель ко всему тому, что рас­сказывает Окладский о том, как он себя держал на суде, о том, каким он себя рисует и каким в действительности был, противо­поставить его психологическому облику этого малограмотного рабочего, участника покушений. Тетерки. Я позволю себе огла­сить письмо, написанное Тетеркой к своим родителям тогда, когда он ожидал смертной казни, и в момент после объявления ему, что казнь заменена ему бессрочными каторжными работами.

Что говорит и как относится к предстоящей участи этот ма­лограмотный рабочий? Мы знаем, что многие и многие не вы­держали, когда перед ними встал призрак виселицы. Мы знаем, что очень многие из стойких революционеров в этот момент сда­вали. Тем более будет ценно эго письмо. Вот оно:

«11 марта 1882 года. Петербург. 8 часов вечера. Дорогие ро­дители. Здравствуйте. Я получил от вас писанное 4 марта пись­мо и спешу ответить на него. Вы пишете, неужели мать и отец меня заставляли входить с молодыми людьми в шайки. Дорогая матушка, вы меня никогда не заставляли... Я вам писал уже, что меня обвинили в государственном преступлении, т. е. я был участ­ником в двух покушениях на жизнь покойного государя: 25 фе­враля был прочтен в особом присутствии Правительствую­щего сената приговор, в котором десять человек приговорены к смертной казни, в том числе и я; 26 февраля меня перевезли в крепость, а ныне, в четверг, И марта, кончился двухнедельный

кассационный срок, вот почему я не могу, матушка, быть оправ­дан, а вы мне еще пишете разное поручение перед смертью, но прошу прощения, если в чем обидел или не так сказал...

Вот как писал Макар Тетерка накануне приведения приго­вора в исполнение. Он не считал себя вправе подавать кассаци­онное ходатайство, потому что его жизнь зависела не от него, а от того, как будет поступлено с десятью другими людьми.

Так писал этот малограмотный рабочий.

И вот как он отнесся к помилованию, когда ему, как и Ок- ладскому, объявили о том, что ему заменена смертная казнь бес­срочными каторжными работами:

«Здравствуйте, дорогие родители. Первым долгом спешу уведомить вас о том, что вчера, т. е. з пятницу, в 11 часов дня комендант крепости объявил мне следующее: «Знаете вы свой приговор?» — «Да, знаю», — сказал я. — «Какой?» — «Смерт­ная казнь», — отвечал я коменданту. — «Государь император даровал вам жизнь, с заменой бессрочной каторгой; молитесь богу». Я спросил, кому еще дарована жизнь, у его превосходи­тельства, т. е. я хотел спросить, скольким человекам государь даровал жизнь. Но его превосходительство мне ответил, что это не мое дело. Желаю вам встретить светлое воскресенье и про­вести его тихо, но с радостью. Когда будете писать, то, пожа­луйста, опишите, как вы живете и что с Надей, пишите, пожа­луйста, всю домашнюю жизнь.

Не так поступил Окладский. Он сказал, что если кому-ни­будь нужно помилование, то ему, потому что у него одно пре­ступление, а у Квятковского четыре. Вот вам фигуры — апофеоз героизма рядом с апофеозом предательства.

После этого сопоставления двух фигур позвольте перейти к конкретным делам, которые проделал Окладский.

Я возьму теперь, товарищи, другую из приобщенных книг, я возьму процесс «двадцати» и в этом процессе посмотрю на фа­

милии лиц, которые были привлечены к этому процессу. Я цити­рую по обвинительному акту: «Александр Михайлов, Николай Колоткевич. Михаил Тригони, Александр Баранников, Николай Суханов, Фердинанд Люстиг, Николай Клеточников. Михаил Фроленко, Григорий Исаев. Иван Емельянов, Петр Тычинин, Гри­горий Фриденсон, Василий Меркулов, Лев Златопольский, Айзик Арончик, Макар Тетерка, Николай Морозов, Мартын Лангане, Елизавета Оловенникова, Людмила Терентьева, Татьяна Лебедева и Анна Якимова».

Скольких лиц из этих мы можем установить, как лиц, кото­рые были арестованы по непосредственному указанию, по непо­средственным данным Окладского? Это аресты 24, 25, 27 января, это аресты Колоткевича, Баранникова, Фроленко, Фриденсона; немедленно за Кибальчичем был арестован Арончик, Тригони (читает): «24 января 1881 г. обнаружено, что по Казанской улице в д. № 38, кв. № 18. проживает неизвестное лицо под той же фамилией Агаческулова, под которой был записан жилец вы­шеупомянутой «конспиративной квартиры» №21, в доме № II по Подольской улице. По задержании этого неизвестного, с про­изводством у него обыска, по которому найдены разные проти­воправительственные издания, он оказался купеческим сыном Григорием Михайловым Фрнденсоном. Посредством учрежденно­го за его квартирой особого секретного наблюдения 25 января был арестован пришедший к Фрнденсону неизвестный человек, назвавший себя при задержании Алафузовым, а в действитель­ности оказавшийся дворянином Александром Ивановым Баранни­ковым. который разыскивается по обвинению в участии в убий­стве генерал-адъютанта Мезенцева и других преступлениях. По­средством такого же секретного наблюдения за квартирой Ба­ранникова, а затем и за всеми другими к-вартирами, в которых производились последовательные обыски аресты, были задер­жаны: 26 января в квартире Баранникова — Николай Николаев Колоткевич, а в квартире этого последнего 28 января — чинов­ник департамента государственной полиции Николай Васильевич Клеточников и 29 января — мешанин Лев Соломонов Златополь­ский. При производстве дальнейших розысков были получепы сведения о том, что одним из наиболее выдающихся руководи­телей преступной деятельности общества является ныне казнен­ный государственный преступник Андрей Желябов, dпостоян­ных и близких сношениях с которым находится лицо, пользую­щееся большим влиянием среди революционеров, которое носит прозвище «Милорда» и «Наместника» и проживает «легально» под своей настоящей фамилией.

Означенные розыски, направленные к задержанию Желябова и «Милорда», имели первоначальным результатом арест 28 янва­ря лица, которого Желябов и его сообщники снабдили приобре­тенными на средства сообщества лошадью и санями и которое должно было в качестве легкового извозчика содействовать ис­полнению их преступного замысла; лицом этим оказался прожи­

вавший в С.-Петербурге под фамилией Веселовского (он же Бе< резов) мещанин Макар Васильев Тетерка. 27 февраля розыски «Милорда» и Желябова увенчались успехом. Первый, оказавший­ся дворянином Михаилом Николаевым Тригони, был арестован в своей квартире по Невскому проспекту д № 66, кв. № 12, а в тот же день задержан явившийся в квартиру Тригони Андрей Желябов.

Того же 27 февраля в квартире Тетерки был задержан при­шедший к нему его соучастник, солдатский сын Василий Аппо­лонов Меркулов, проживавший в С.-Петербурге под фамилией Яковенко».

Все эти имена затем мы в той или иной связи, в том или ином сопоставлении тех или иных обстоятельств встречаем в свя­зи с предательством Оклалского. Тригони был опознан, согласно прямому указанию. Ряд этих лип арестован 25 февраля по сведе­ниям и справкам в связи с разоблачением квартиры на Подоль ской улице 11 Тетерка был арестован в январе, и сейчас же мы имеем документальные данные о том, что арест Тетерки и арест, впоследствии, Милорда-Наместника или Тригони был связан с этим арестом. Слежкой за квартирой Милорда была установлена квартира, на которой жили Желябов и Перовская После I мар­та. когда было совершено убийство Александра 11. первая теле­грамма. которая пошла, была телеграмма о розыске Фроленко, вторая телеграмма — о розыске Перовской, причем в отноше­нии ее мы натыкаемся на предположение жандармов, что это была Якимова-Баска, потому что она жила вместе с Желябовым, а Окладский показал, что перед Александровским покушением с Желябовым на квартире жила в качестве его жены или квартир­ной хозяйки Якимова И поэтому понятно, откуда у жандармов явилось подозрение, что женщина, которая разыскивается по по­кушению 1 марта, была Якимова. Может явиться подозрение, что эти данные дал Рысаков Я просмотрел показания Рысакова и установил, что допрос его был 2 марта, а телеграммы были по­сланы I марта И, наконец, мы находим более характерные до­кументы, которые имеют непосредственное отношение к делу.

Окладский был затем использован для опознания арестован­ных Несколько дней просидел Окладский в этой комнате, при­прятанный в секретном отделении.

Пам теперь ясны слова из всеподданнейшего доклада Лорис- Меликова. где говорится о том, что благодаря Складскому им опознаны основные работники 1 марта.

Таково последнее окончательно венчающее всю его преды­дущую деятельность показание. И мы теперь вправе спросить: в какой же мере Окладский приложил свою руку и к тому, чтобы расшифровать деятелей 1 марта? Зашита здесь на судебном след­ствии пыталась установить, что провал Тригони и опознание Тригони не могли быть между собой связаны, потому что шпики за Тригони уже следили до ареста. Шпики следили, когда Три­гони вышел, куда Тригони пошел и т. д. Зачем же надо было

опознавать Тригони. когда 1ригони шпики знали? Какой же бы смысл его опознавать, раз 24-го он был шпикам известен? Может быть, логика защитника сильнее, чем логика Лорис-Меликова или Комарова, но те зачем-то Тригони предъявили Окладскому. Но это уже дело Лорис-Меликова. Значит, нужно было предъ­являть.

Но мы можем подойти к этому вопросу иначе. Мы найдем, при желании, следующие указания относительно того, зачем нуж­но было предъявлять Тригони (читает): «При производстве ро­зысков были получены сведения о том, что имеется лицо, кото­рое носит прозвище Милорда, проживает легально под своей на­стоящей фамилией».

Что значит эта фраза? Это значит, что некто сообщил: вот революционер, его зовут так-то, он носит такую-то фамилию и он именно известен в революционной среде под прозвищем Ми­лорда. После этого нужно было установить наблюдение за ли­цом, носящим такую фамилию, причем лицо, ранее арестованное, могло сказать: это лицо носит фамилию Тригони, — а затем по­сле ареста Тригони должно было сказать: это лицо есть «Ми­лорд» и «Наместник» Вот «то нужно было сделать, и это было сделано 28 февраля, согласно донесению Лорис-Меликова. Теперь ясна картина важности показаний Складского.

Если мы теперь посмотрим на судьбу лиц, которые по его предательству были арестованы 26 февраля, 28 февраля и 17 марта, когда был арестован Кибальчич, когда был арестован Фроленко, опознание которых было проделано Окладским, как об этом говорят официальные документы, и взвесим всю объективную ценность этих арестов, мы увидим, что правы были эксперты-ветераны и эксперт Щеголев, которые говорили, что удельный вес (Складского не может итги в сравнение с удельным весом других подобных ему лиц.

Вот судьба тех лиц, которые были осуждены по процессу «20»: «Суханов, Михайлов, Колоткевич, Исаев. Фроленко, Емель­янов, Тетерка, Клеточников, Лебедева и Якимова — к смертной казни через повешение; Морозов, Баранников, Арончик, Лангане и Меркулов — в каторжные работы без срока; Тригони. Теренть­ева, Люстиг, Златопольский и Фриденсон — в каторжные рабо­ты на 20 лет, причем суд постановил ходатайствовать о смягче­нии для Фриденсона — на 10 лет, для Люстига — на 4 гола.

Александр III, уважив ходатайство суда относительно Фри- ленсона и Люстига, заменил смертную казнь для всех, к ней при­говоренных, за исключением Суханова, ссылкою в каторжные работы без срока. Суханову повешение было заменено расстре­лянием. и 19 марта он был расстрелян в Кронштадте. Михайлов, Колоткевич, Исаев, Фроленко, Тетерка, Клеточников, Морозов, Баранников, Арончик и Лангане, вместо каторжных работ, были заточены в казематы сначала Алексеевского равелина, а потом Шлиссельбургской крепости, где. за исключением М. Ф. Фро­ленко, Н. А. Морозова и М. Н. Тригони, все они и окончили дни

свои. М. Н. Тригопи, после ‘20-летнего заключения в Шлиссель­бурге, был сослан на Сахалин; М. Ф. Фроленко и Н. А. Моро­зов освобождены из Шлиссельбурга лишь после 17 октября 1905 г.; Емельянов, Лебедева, Якимова, Златопольский, Люстиг и Фриденсон были отправлены в Карийскую каторгу, где Лебедева умерла, а остальные переведены в разное время на поселение в Сибирь. Люстиг потом возвратился в Россию. Терентьева скон­чалась в тюрьме еще до отправления ее на каторгу».

Вот содержание удара, нанесенного Окладским. Вырвано было ядро, вырваны были наиболее крепкие, устойчивые люди. Это было до 1 марта, а после 1 марта уже в порядке опознаний, когда он сидел два дня в этом секретном отделении рядом с Ры­саковым, по его указаниям .установлены и опознаны и остав­шиеся главнейшие деятели 1 марта.

Вот существо этого предательства, и после этого понятно, почему ему в порядке высочайшей милости заменена была смерт­ная казнь каторжными работами в Восточной Сибири и почему в дальнейшем Сибирь была заменена ссылкой в Закавказский край.

Мы имеем затем, кроме того, указания на то, что и в даль­нейшем, вплоть до его путешествия в Харьков, — и там пытался его использовать Суденкин и предъявил ему для опознания Веру Фигнер, а еще раньше — Морозова, — он был лучшим и верней­шим в этом случае орудием для розыска.

Я позволю себе после анализа этих обстоятельств остано­виться очень кратко на рассмотрении мотивов, которые его к этому привели. Конечно, не пытки, хотя мы здесь реабилитиро­вать царское правительство не собираемся. Но Окладского-то вовсе не нужно было пытать, не было необходимости. Были дру­гие средства. Его можно было сманить легко обещанием свобо­ды, и он пошел за этим обещанием, пошел на предательство. Только и всего.

Я обращаю внимание суда на те документы, которые гово­рят о том, каким образом он был отправлен на Кавказ. Эти до­кументы мы здесь мало обследовали. Но они сами за себя го­ворят. Это документы о том, с какой тщательностью и внима­нием к нему относились жандармские власти всех степеней, когда его отправляли на Кавказ. Начиная с того, что его имя бы­ло вычеркнуто и замарано Третьим отделением. Здесь всякий на­мек старались удалить о том, кто он и что он. А от Плеве в Харьков, Тулу и Тифлис летели телеграммы с приказом срочно сообщить, привезен ли арестованный Иван Иванов. Сам Плеве пишет генералу Ганецкому, что такого-то, мол, имейте в виду, сейчас от вас возьмут. В дальнейшем Плеве в шифрованных те­леграммах пишет прямо, что этот арестант не только оказал ус­луги, но может опасаться мести со стороны злоумышленников- революционеров. Его нужно скрыть, скрыть его имя, ему должно быть дано другое имя, он должен называться Иваном Ивановым. Когда же Иван Иванов приезжает, то перепуганный, терроризи­

рованный начальник жандармского управления Тифлиса не знает, как обращаться с этим Ивановым, не знает, что с ним делать, как нужно с ним цацкаться, и с испугу посылает его в крепость.

Когда Окладский заявляет, что его, чорт побери, послали п ссылку, а не в крепость, начальник жандармского управления говорит: «Виноват, я не при чем, я маленький человек, вот при­едет светлейший, он разберет». Но и Дондуков-Корсаков не знает, как быть с Окладским, который изъявил сегодня желание быть в Тифлисе, — а что если он завтра изъявит желание быть в другом месте, что делать в этом случае? И Плеве пишет: «Не препятствовать», — пусть живет, где хочет, но следить за тем, где он. так как он человек нужный.

Вот какая переписка имела место. Похоже ли это на то, как говорил Окладский, что на него топали ногами, кричали, трети­ровали всячески? Ничего подобного не было. И, наоборот, со­вершенно правдоподобно донесение жандармского полковника, что Окладский не только изъявил желание быть в Тифлисе, но и изъявил желание получать сверх того 50 рублей. 50 рублей ему тоже были даны Но тут маленькое расхождение. Имеется ука­зание на посещение его жандармским полковником Судейкиным, который приказал-де ему явиться в жандармское управление и предложить свои услуги Судейкин приказал. Похоже ли это на правду? Или вернее сообщение жандармского управления, что Окладский явился по своей инициативе и по своей инициативе предложил служить за 50 рублей?

Этот тифлисский период для меня важен в одном отноше­нии. Здесь важно отметить три момента Это период большой, от 1883 по 1889 год. Почти шесть лет И здесь три эпизода привле­кают наше внимание: встречи с Оржешковской и с Семеновым и поездки Складского в Баку. Относительно Оржешковской счаст­ливый случай помог нам, и мы имели возможность установить, что в отношении Оржешковской показание Складского совпа­дает в том отношении, что действительно встреча с Оржешков­ской была.

Окладский говорит, что Оржешковская узнала его и сказала: «Ты не Александров, а Окладский», — и он об этом сообщил сейчас же Тифлисскому жандармскому управлению Правильно. А Тифлисское жандармское управление, как говорит Окладский, Сообщило в Департамент полиции И в результате, когда Оржеш­ковская уехала из Тифлиса, она ио дороге была арестована. Че­рез четыре месяца. Но нс так легко, когда человек уехал, его разыскать. Сразу не разыщешь, надо время, и если через четыре месяца жандармы нашли се в Сибири, то наверно были и этим довольны Во всяком случае, факт имеет место. Лицо, разоблачив­шее, арестовано Вот что важно и что верно А все остальное— ложь. Из этого ясен тот факт, почему разговоры о его преда­тельстве прекратились Там. в Сибири, в ссылке, как показывают наши свидетели, слухи о провокаторстве и предательстве Оклад- ского и о том, что он на Кавказе, начали ходить и затем заглох­

ли, ибо источник был прерван. Эти слухи в частичной мере со­ответствуют той версии, которая вытекает из показаний нашей случайной свидетельницы. Слухи же, что он был найден, опознан и убит, показывают, куда направлялась мысль революционеров при разрешении вопроса, что надлежало бы сделать с Оклад- ским, если бы он был узнан. Но это были слухи, правда, весьма правдоподобные, но не соответствовавшие действительности, ибо правда и правдоподобность в этом случае, к сожалению, не сов­падали. Вывод: Окладский своей работы не прекратил.

Перейдем теперь к сообщению относительно Семенова и Ба­ку. В Баку он ездил? Ездил. Одно имя признал? Признал. Остальные отрицал, но его отрицаниям мы цену знаем. Он отри­цал документы, которые писали Комаров, Лорис-Меликов и дру­гие деятели, с ним действовавшие. Возможно, что Симский был болтун. И разве нам важно, что Симский был болтун? Важно то, что Окладский его выдал. А был он болтун или не болтун, — это нам не важно, это нас мало интересует. Важен факт работы, пусть слабой, но работы его там, когда он был в Тифлисе.

И тут мы подходим к последнему моменту, — это его пу­тешествие в Петербург в 1889 году по делу Истоминой и Фой- ницкого. История найдет время для того, чтобы проанализиро­вать этот эпизод революционной жизни. Те документы, которые имеются в распоряжении суда, найдут свою оценку в свое время и в своем месте; мы в нее входить не будем и не будем анализи­ровать, насколько серьезной деятельницей была Истомина, како­во было ее поведение на суде, у жандармов. Не в этом суть про­цесса. 11о это был террористический кружок. Вот что важно. Важ­но установить характер, важно установить, что с этим кружком был связан провокатор Гаксльман, важно установить, что в по­мощь ему для ликвидации был направлен старый террорист — Окладский. Окладский был связан с кружком Миллером-Гакельма- ном; Окладскому была предъявлена фотография Истоминой, и он ее опознал. Встретились старые приятели,. встретились как приятели, и принялись за дело как приятели. И вся болтовня Окладского относительно того, что он в этом отношении не имел задачи провокации террористов и террористических актов, остается только одной болтовней.

В области террора Окладский был единственным лицом, ко­торое имелось в полном распоряжении Дурново; он нужен был для этого и только он мог эту помощь оказать. Он был вызван и дело свое сделал, когда вошел в сношения с Бруггером, Исто­миной, и «всю правду» рассказал Дурново, как отметил т. Кон.

Нам остается перейти к анализу последнего периода. Здесь говорили о пробеле, который отличает этот период, и говори­ли о том, что в распоряжении обвинения нет данных, которые могли бы установить деятельность Окладского в этот период. Я должен сказать, что объективных данных нет.

Нет данных сейчас, кроме факта получения 150 рублей, кро­ме косвенных указаний двух свидетелей, косвенных предположе-

лий и косвенных улик, не имеющих документальной доказательной силы, но здесь мы имеем такое совпадение: Складского зовут Иван Александрович Петровский и провокатора зовут Иван Алек­сандрович Петровский. Дело идет о терроре, террористической деятельности, и мы видим, что в этом деле был использован Пе­тровский, а не другой провокатор. Все это в своей совокупности, и то, что 150 рублей продолжают выдаваться, в сопоставлении с фактом, что во главе Департамента полиции стоял В. К. Плеве, все это вместе, — я не говорю о годах после того, как Плеве был убит, — все это вместе показывает, что имелись все пред­посылки для построения гипотезы, что и тут работал Окладский^ но я говорю, что это — гипотеза, и поэтому я готов уступить защите этот период

А вот что совершенно случайно вскрылось в последние ми­нуты следствия. Я попрошу обратить внимание на показания монтеров, устанавливавших вместе с Окладским электричество в- квартире Дурново и у всех остальных в Департаменте полиции.

Все они говорили: «Бог его знает, что за человек. Вхож к ним, со всеми чуть не за панибрага, мы не знаем, как держать себя по отношению к нему и вместе с ним работать».

Вог впечатление, которое было у других монтеров. И когда случайно зашел разговор о том, чтобы поручить ему «электри­фикацию» Департамента полиции, тогда один из этих деятелей высказывал опасение: «Ну, а если вдруг он взорвет всех? Все- таки бывший террорист».

Все эти замечания чрезвычайно характерны для определения того положения, которое он занимал в этих недрах. Свой чело­век! И тот факт, что в 1924 году он пошел на квартиру к дочке Дурново, — правда, он пошел к ней спросить, не даст ли она ему работы, — но факт, что он пошел к ней в 1924 году, пока­зывает, как крепка связь, связавшая его тесными узами с ними, насколько, действительно, свой человек он был в доме дирек­тора Департамента полиции Дурново. Это характерно. Эти харак­терные черты, может быть, объясняют и то, почему его держали за панибрага в качестве электромонтера и смотрели сквозь паль­цы на получение им до конца 150 рублей жалованья.

Я остановлюсь теперь на его поведении после революции, поскольку этот эпизод, не имея с точки зрения объективно ули­ковой особого значения, имеет кардинальное и решающее значе­ние с точки зрения основных принципов Общей части нашего Уголовного кодекса и определения степени общественной опас­ности Окладского в настоящий момент С этой точки зрения имеют значение всякие мелочи, определяющие фигуру и физио­номию Окладского после революции.

Кто он был в момент революции? Рантье, па крови револю­ционеров построивший свое благополучие, рантье, имеющий-* пожизненную пенсию ог царизма в 150 рублей, имеющий доба­вочный заработок в 120 рублей и имеющий маленький собствен­ный домик в пять комнат, верх которого он сдавал менее со-

стоятельным жильцам. Российский рантье от Департамента поли­ции _ осп что такое он был до революции.

Спрашивается: что же, когда революция отобрала от него 150 рублей, отобрала от него 120 рублей, отобрала домик в пять комнат, что у него осталось? Злоба и ненависть в отношении революции и страх и ужас перед революцией, заставившие его сделаться постоянным подписчиком «Былого». Зачем он изучал «Былое»? А вдруг раскроют, а вдруг установят и расстреляют? Пять револьверов хранил он при себе. Правда, два револьвера у него взяли революционные солдаты, когда они по пролетарско­му революционному нюху пришли к нему с обыском, и третий револьвер он сам разобрал на части и спрятал, а четвертый и пя­тый передал: один—своему знакомому, у которого в доме он жил, а другой — тестю для того, чтобы вооружить домовую охрану.

Мы знаем, что собой представляла эта охрана. Это была своего рода «гард-мобиль» перепуганной буржуазии, которая ду­мала, что сейчас придут пролетарии ее резать. Тогда всякий сброд, начиная от прежних радикально настроенных студентов и кончая хитрованцами и различными служками церковных приходов, организовал эту домовую охрану, а соответствующие лица принимали меры для их вооружения и использования в надлежащее время и в надлежащем месте. Я не думаю, чтобы Окладский и его знакомые задавались такими высокими целями. Это едва ли, но что они представляли собой соответствующий кадр для пополнения этой охраны, — это верно. В то время бур­жуазия и обыватели были вообще панически настроены в отно­шении революции. Окладский был панически настроен вдвойне: и вообще — как мелкий буржуа, у которого революция взяла все, и как бывший провокатор, боявшийся, что его убьют.

Вот с какими чувствами он встретил революцию, и вполне понятно отсюда вытекает, что он делал затем. Он устраивал собеседования за чашкой чая с людьми, которые, по его соб­ственному описанию, были люди, «слабо в революционном отно­шении настроенные». Наконец, он вошел в соприкосновение с теми, про которых он прямо сказал, что «они склонны были быть черносотенцами». Так осторожно выразился Окладский. Вот среда, в которой он в дальнейшем вращался. Затем он по­ступил па железную дорогу в качестве начальника мастерской, и там его служба окончилась тем, что он был исключен из про­фессионального союза, так как среди рабочих было крайнее не­довольство им за его возможную близость к бывшей полиции и за то, что он, по всей вероятности, черносотенец или член союза «Русского народа». Эти слухи заставили органы ГПУ обратить на него внимание и потребовать анкету, и в этой анкете, под рубрикой: «к какой партии принадлежит», он сказал, что он при­надлежал к партии «Народной воли», судился, сидел в крепости в 1882 году.

Это заинтересовало всех, он был вызван в ГПУ и сначала признал ложность заполненной им анкеты. Признал, что он ни-

2G

когда ни в какой партии не состоял и написал это только для того, чтобы его оставили на службе.

Я спросил его, одновременно ли с этим ходил он к дочке Дурново искать службу. Оказывается, что одновременно. Итак, с одной стороны, ходил к Дурново, а с другой стороны, писал в анкете, что он народоволец.

Чрезвычайно характерен по цинизму был его дальнейший ответ, данный им в ГПУ; он полагает, что в общей борьбе за ре­волюционное освобождение нашей страны есть доля его работы и что он с презрением отвергает мысль, что он мог состоять в союзе «Русского народа». Наоборот, он вместе с революционе­рами помогал освобождению трудящегося класса и много сделал для его торжества. Я не знаю пределов цинизма, я не могу пред­ставить, что возможно большее надругательство и издевательство над всем, что есть лучшего, чем то, до какого дошел Окладский, когда он грязными руками предателя пытался вписать свое имя в ряды борцов за торжество революционных идеалов.

Товарищи, мне думается, что эти мелкие факты в высшей степени характерны для разрешения вопроса, что делать с Ск­ладским. Я начал с указания на то, что самым характерным эпи­зодом нашего процесса был момент, когда старые народоволь­цы перед пролетарским судом победившей революции давали свои показания для обличения предателя, предавшего и продав­шего их. Я сказал, что и наше торжество отразилось в этом моменте постольку, поскольку этим фактом революционная ра­бочая масса воздала должное первым поборникам революцион­ной борьбы и вместе с ними и при их помощи поставила своей задачей оградить революцию на будущее время от предателей, подобных Складскому. Наше отличие от народовольцев и от ме­тодов и форм их борьбы в том, что мы уже можем не бояться Складских как таковых.

Мы всегда знали и знаем, что революционное движение масс в самом себе несет гарантию против опасности отдельных прово­каторов и их действий, что массовое движение рабочих, покон­чивших со старым режимом, уже в силу своей грандиозности и мощности не может быть объято и подорвано отдельными людь­ми, что мы можем поэтому итти смело вперед, ибо мы победили благодаря тому, что мы, как движение масс рабочего класса, по­шли всем строем, и не было сил и препятствий, которые могли нас остановить. Это, конечно, говорится не с тем, чтобы в какой- либо степени поставить под сомнение заслуги «Народной воли». Это говорится как историческая параллель двух методов. Ибо уже наступил момент в объективной истории развития револю­ционной борьбы, который решил дело окончательно, и возврат невозможен. Но эти исторические параллели, на которых мы учимся и воспитываем поколение будущих борцов, которым пе­редаем свое дело, эти исторические параллели не избавляют нас от ежечасной и ежедневной обязанности бдеть строго над инте­ресами революции как таковой.

История Складского показывает, что историческое сплетение нетей, случайностей в объективной реальной жизни представляет тонкую канву переплетающихся отдельных моментов, и в ней отдельные лица и отдельные их действия имеют также свой удельный вес. И история «Народной воли» это лучше других по­казала, и история предательства Складского лучше других де­монстрировала это, и мы не можем поэтому, как орган пролетар­ского суда, оставить сейчас без внимания эти факты, пройти мимо деятельности Складского и сказать ему: «Иди и впредь не греши». Если бы здесь Окладский дал нам хотя бы в какой- нибудь мере, хотя бы в какой-нибудь степени доказательство того, что к его словам, к нему можно отнестись с какой бы то ни было дозой доверия, мы могли бы поставить вопрос иначе. Но перед нами человек с совершенно опустошенной душой, с душой, где не осталось ни капли от элементарных понятий об обязанностях человека по отношению к другим, по отношению к своим братьям, по отношению к революции в целом и к рабоче­му классу, из среды которого он вышел. Человек, который умеет и сейчас использовать свое революционное прошлое и свое рево­люционное имя для личной выгоды, который в состоянии сего­дня итти к дочке Дурново, а завтра, если бы ему удалось быть за границей, быть может в порядке новых секретных поручений, притти сюда с особыми задачами и целями, готовый для лично­го благополучия в настоящем или в будущем продать все,— такой человек не может быть нами третирован только как исто­рический хлам, который нам не опасен и мимо которого мы мо­жем пройти только с выражением презрения. Нет, мы здесь дол­жны поставить прежде всего вопрос об общественной опасности Складского как такового.

Я еще раз кончаю так же, как я много раз на этой трибуне кончал свою речь государственного обвинителя: пусть смотрят консулы, чтобы какого-либо ущерба не потерпела республика, не потерпело наше дело, не потерпела пролетарская революция, ибо никаких нет гарантий, что в той или иной обстановке, при тех или иных обстоятельствах Окладский будет безвреден. И на во­прос: что сделать с Окладским, — я отвечаю одним словом: расстрелять.

Верховный суд РСФСР приговорил:

Гр. Ок л а ясного. Ивана Федоровича, его же Петровского, по cT∙ 67 Уголовного кодекса к высшей мере наказания и конфискации всего имущества.

— Однако, принимая во внимание давность совершенного преступления а Hpv-.лонный возраст. Верховный суд находит возможным заменить выс- M∣yιo меру наказания десятью годами лишения свободы со строгой изо­ляцией.