Дѣло князя В. П. Мещерскаго.

Дѣло князя В. П. Мещерскаго,

обв. М. А. Стаховичемъ въ клеветѣ.

Дѣло это было заслуігано въ засѣданіи Петербургскаго Окружнаго Суда 22 ноября 1904 года.

Камергеръ Высочайшаго Двора М. А. Стаховичъ, Орловскій предводитель дворянства, участвуя въ качествѣ сословнаго представителя въ засѣданіи Су­дебной Палаты по дѣлу объ истязаніяхъ, которымъ подвергся со стороны орловской полиціи саргь Ибрагимовъ, написалъ по этому поводу статью.

Статью эту М. А. Стаховичъ направилъ сперва въ ,Орловскій Вѣстникъ*, затѣмъ въ ,Петербургскія Вѣдомости" и «Право*, но эти изданія по разнымъ соображеніямъ статьи Стаховича у себя не помѣстили.

Спустя нѣкоторое время статья Стаховича появилась въ заграничномъ органѣ ,Освобожденіе', издававшемся П. Б. Струве, съ оговоркой редакціи, что статья печатается безъ согласія автора.

По этому погоду князь В. П. Мещерскій въ № 23 газеты ,Гражданинъ* за 1904 годъ помѣститъ замѣтку слѣдующаго содержанія:

,Куда же дальше на пути психопатической разнузданности и утраты пони­манія, что можно и чего нельзя, КТПН?

,Передо мною JS революціоннаго изданія „Освобожденіе*, и въ немъ статья за подписью Михаила Стаховича.

„Этотъ Михаилъ Стаховичъ—Орловскій губернскій предводитель дворянства ■ камергеръ Двора Его Величества.

„Статья эта, разумѣется, потому явилась въ , Освобожденіи ’, что она заклю­чала въ себѣ, по поводу преступленій по службѣ, совершенныхъ полицейскими чинами пятъ лѣтъ назадъ, язішй >т{ыгелъ г. Стаховича воспользоеаться згань единичнымъ случаемъ, чтобы набросить обвинительную тѣнь на нынѣшнюю административную власть.

,Я рѣшился обнародовать этотъ возмутительный фактъ съ цѣлью задать г.

„Неужели нн въ какомъ?

,Я принужденъ это думать, ибо поступокъ, совершенный г. Стаховкчекь, обличаетъ, что въ немъ не осталось уже ни одного чувства, ни одного прин­ципа, къ которымъ можно было бы обратиться, чтобы вызвать къ отвѣту его совѣсть.

,Къ патріотическимъ? Нѣтъ, ибо, если была искра въ этомъ человѣкѣ па­тріотическаго чувства, онъ бы не могъ въ такое время, когда Россіи и рус­скимъ людямъ трудно и когда долгъ любви къ родинѣ велитъ забыть всякіе личные интересы для общаго съ правительствомъ служенія своему Государю, своему народу, —онъ бы не могъ, говорю я, не призвать въ фактѣ сотруд­ничества въ ,Освобожденіи* оскорбленіе патріотизма, почти равное писанію сочувственныхъ телеграммъ японскому правительству.

,Къ дворянскимъ? Еще менѣе, ибо, чтобы въ должности губернскаго пред­водителя дворянства, во время войны, итти въ сотрудники ,Освобожденія*, надо плевать на все дворянство, избравшее его предводителемъ, надо плевать на самого себя, какъ на предводителя дворянства и какъ на дворянина.

,Итакъ, нельзя тронуть нн олной струны въ этомъ ваболѣлшемъ духовною анеміею человѣкѣ, въ надеждѣ вызвать пробужденіе совѣсти: всѣ струны за­ржавѣли*.

За эту статью М. А. Стаховичь возбудятъ противъ кн. В. П. Мещерскаго обвиненіе въ клеветѣ.

Дѣто слушалось въ отсутствіи какъ обвиняемаго, князя Мещерскаго, не явившагося на судъ к не приславшаго представителя, такъ и Я А. Стаховича, бывшаго въ это время на Дальнемъ Востокѣ.

Кахъ рѣчь Ѳ. Н. Плевако, такъ н приговоръ Суда, признавшаго кн. Ме­щерскаго виновнымъ въ клеветѣ и приговорившаго его, съ примѣненіемъ Вы­сочайшаго манифеста, къ двухнедѣльному аресту на гауптвахтѣ, были встрѣ­чены рукоплесканіями многочисленной публики.

Рѣчь представителя частнаго обвиненія, Ѳ.

Гг. судьи, я бы не хотѣлъ проронить ни одного лишняго звука въ моихъ объясненіяхъ и въ особенности не хотѣлъ бы быть непо­нятымъ. Поэтому позвольте мнѣ начать эти объясненія съ тезисовъ, которые я буду защищать.

Здѣсь уже установлено, что статья Стаховича помѣщена въ за­граничномъ русскомъ печатномъ органѣ ,Освобожденіе* безъ вѣдома л согласія автора.

Во і-хь,я буду утверждать, что не мѣсто, гдѣ опа появилась, а

самое содержаніе статьи вызвало со стороны кк. Мещерскаго тогъ натискъ, юридической оцѣнкой котораго мы заняты.

Во 2-хъ, я буду утверждать, что рознь между содержаніемъ этой статьи в статьею кн. Мещерскаго не есть рознь между чьимъ-либо поступхопъ и его юридической критикой, не есть голосъ права, оскорбленнаго беззаконіемъ разнузданной воли. Нѣть! Князю невы­носимы мысли и взгляды Стаховича, какъ противныя его міросозер­цанію и его своеобразному воззрѣнію на обязанности, историческое призваніе л нравственный долгъ дворянина.

Я буду утверждать, что озлобленіе противъ Стаховича, какъ носи­теля иныхъ взглядовъ на этотъ долгъ к иного пониманія образа слу­женія своему Царю и своей родинѣ, толкнуло кн. Мещерскаго на то дѣяніе, въ которомъ мы видимъ незаконное посягательство на не­прикосновенность нравственной личности обвинителя.

Я буду, далѣе, утверждать, что кн. Мещерски избралъ оружіемъ своего озлобленія печатное слово не въ формѣ литературнаго спора или критики взглядовъ противника, а воспользовался появленіемъ въ ,Освобожденіи’ ненавистной ему статьи к, хотя имѣлъ всѣ данныя къ тому, что статья эта напечатана безъ вѣдома автора и зналъ объ этической обязанности писателя не выдавать лжи за истину' и не счи­тать истиной свошгь завѣдомо невѣрныхъ искаженій факта,—припи­салъ Стаховпчу сотрудничество въ нелегальной прессѣ.

И, наконецъ, я буду утверждать, что князь обстоятельно сообра­зилъ въ моментъ своихъ нападокъ на Стаховича и то, что его статья можетъ тяжело отозваться на его врагѣ, можетъ вызвать въ однихъ лицахъ, и лицахъ сильныхъ въ сферахъ власти, убѣжденіе, что Ста­новить и впрямь измѣнникъ и врагъ строя и другъ враговъ его, а въ другихъ, его избранникахъ,—что онъ клятзопреступникъ и двое­душный общественный дѣятель.

Перехожу къ і-му тезису.

Михаилъ Стаховнчъ написалъ статью, продиктованную ему скорбью, которая выпала ему на долю: присутствовать въ качествѣ члена суда съ сословными представителями при разбирательствѣ дѣла о нанесе­ніи смертельнаго увѣчья сарту, проходившему по г. Орлу на пути въ священную для магометанина Мекку’.

Сартъ былъ виноватъ въ двухъ вещахъ: онъ думалъ, чго пять лѣтъ тому назадъ колено было, не рискуя жизнью, пройти по рус­скому губернскому городу, онъ думалъ, что въ случаѣ обиды отъ злыхъ людей, подонковъ общества, его спасетъ бдительность поли­цейской стражи.

Стаховичу пришлось убѣдиться, какъ судьѣ, что вѣра сарта была неправая: босяки его пощадили, а жизнь его была принесена въ жертву какому-то невѣдомому культу. Стаховичъ говоритъ, какъ бывшій судья по дѣлу, что его поразило не самое событіе въ рамкахъ процесса: преступленіе нижнихъ чиновъ полиціи понесло заслуженную кару. Ужасъ охватилъ его отъ картіпш правового убожества, царящаго въ воздухѣ повсюду: напрасная смерть человѣка никого не тронула, от­даленныя причины оставлены въ покоѣ, безъ послѣдствій, какъ буд­то все такъ и быть должно... Человѣческое, слишкомъ человѣческое, не навело никого на волнующія мысли, хотя бы въ томъ размѣрѣ, какъ вспыхнули онѣ, напримѣръ, при вопросѣ: американскій или рус­скій рысакъ стоялъ въ конюшнѣ спортсмена Шишкина.

Онъ не захотѣлъ остаться въ рядахъ равнодушныхъ и безвред­ныхъ, когда полезнымъ^- можно быть, и, движимый всѣмъ запасомъ нравственнаго негодованія, всѣмъ запасомъ судейскаго мужества, со­знаннымъ долгомъ представителя того сословія, которое езтубой борьбой за интересы младшихъ братьевъ смываетъ историческій грѣхъ свой передъ родиной, онъ взывалъ къ изслѣдованію по воз­никшимъ вопросамъ.

Не найдя отклика, онъ перенесъ свое мнѣніе на листъ бумаги и послалъ его въ ближайшій мѣстный печатный органъ, чтобы найти сочувствіе къ одушевляющему его идеалу: борьбѣ за право, истовое, дѣйствительное, живое, бодрящее, а не за тѣнь его, за мертвое тѣло, лишенное духа.

Отклика на мѣстѣ онъ не нашелъ. Правда въ своей безпощадной наготѣ жгла, ослѣпляла, пугала. Приниженнымъ умамъ казалось, чтс лучше замолчать ее, чѣмъ обнажить язвы. Лучше пусть немоще­ствуетъ законъ, чѣмъ негодуютъ сильные, думали одни; лучше πycτt будетъ повязка на глазахъ, чѣмъ обличающая истина—другіе.

Стаховичъ понялъ, что то равнодушіе, которое его возмущало осложнено запасомъ провинціальнаго расчета, трусости... И онт направилъ статью въ Петербургъ, гдѣ, мечталъ онъ,—иныя точкг зрѣнія. Тамъ, около нашей исторической народной святыни, околс правотворящей власти, дающей законы странѣ и требующей ихъ ис­полненія,—тамъ слуги ся велѣній поймутъ всю чистоту намѣреній, BCiC правоту средствъ, которыми истинный гражданинъ своей страны бо­рется съ неправдой, оглашаетъ ее и призываетъ къ исправленію.

Статья не нашла пріема.

Слѣдствіе установило, что редакторъ газеты ,Право" счелъ воз­можнымъ напечатать ее, но по разномыслію съ подлежащими цензур-

нами властями ее пришлось не выпускать, хотя десятин писаныхъ, а можетъ быть корректурныхъ оттисковъ успѣхи проникнуть въ

Содержаніе статьи Стаховича, адресованной въ „Право",— вотъ побудительная причина негодованій князя. Выйди она въ этомъ журналѣ, князь все равно ополчился бы па нее,—только тогда, быть можетъ, онъ былъ бы недоволенъ недостаткомъ средствъ для уничто­женія политическаго врага, и, быть можетъ, его умъ работалъ бы надъ иными взрывчатыми средствами, чѣмъ то, которое пущено ямъ въ ходъ въ настоящихъ обстоятельствахъ.

Я понимаю его: какъ знаменіе креста корчило фигуру Мефисто-' феля, такъ искажало черты княжескаго лица свободное слово Ста- ховича.

Служеніе отечеству истиной—непонятно ему.

Но Стаховичъ не одинъ; не одинокъ и князь Мещерскій. Въ стол­кновеніи ихъ—обнаруженіе борьбы двухъ теченій, не тѣхъ, на кото­рыя обычно дѣлятъ культурное міросозерцаніе,—либераловъ н кон­серваторовъ,—нѣтъ: это борьба иныхъ группъ.

Здѣсь встрѣтились два нашихъ русскихъ теченія, два лагеря вы­строили борцовъ. Изъ нихъ —одно я сравню съ общественнымъ строемъ московскаго уклада, съ земщиной, рвущейся послужить своему Царю-Отцу и своей землѣ, умѣющей умирать за нихъ по первому призыву Порфироносца, умѣющей въ потребный часъ вы­ставлять св. Филипповъ, мужественныхъ Гермогеновъ, благородныхъ князей Пожарскихъ, широкихъ сердцемъ гражданъ Мининыхъ и ве­ликихъ героевъ отъ сохи и сермяги—Сусаниныхъ.

Съ другой стороны — поклонники дьячества, выродившагося въ подьячество, видящіе спасеніе въ тихомъ и безмолвномъ житіи, въ спряженіи всѣхъ глаголовъ, въ которыхъ воплощается представленіе о дѣйствіяхъ ума и сердца въ однихъ только страдательныхъ фор­махъ. Крайніе изъ нихъ чуть ли не превозносятъ опричину временъ Ивана Грознаго и готовы канонизировать Малюту Скуратова, спи­савъ со счета святыхъ замученнаго Филиппа.

Первая живетъ вѣрою, что между отцомъ и дѣтьми нѣтъ и не должно быть средостѣнія.

Нѣть ничего естественнѣе, что домъ владыки охраняется отъ злого человѣка стражею и двуногою, и четвероногою, к похвально если стража недремлющимъ окомъ блюдетъ хозяина и добро его и съ самозабвеніемъ, не щадя себя, бросается на каждаго, преступно переступающаго священный порогъ.

Но нѣть ничего больнѣе, ничего мучительнѣе, когда та же стража разобщаетъ отца отъ дѣтей и бросается душатъ ихъ, идущихъ вы­плакать на родной груди свои многолѣтнія скорби.

Игъ антиподы не то: они ненавидятъ, что любятъ тѣ. Я сказалъ бы—и любятъ то, что ненавидятъ тѣ, ко я сомнѣваюсь въ ихь спо­собности къ любви.

Будь она у нихъ, они поняли бы, что взаимное недовѣріе, опоро­чиваніе и опозориваніе, литературный доносъ и искаженіе фактовъ не могутъ исходить изъ чистыхъ источниковъ. Они поняли бы, что это-та проклятая рознь, которая и въ XX вѣкѣ, какъ п въ печаль­ной памяти удѣльный періодъ нашей исторіи, парализовала и обезси­ливала русское общество.

И какъ она ужасна! Koiia Богъ посылаетъ намъ испытанія, когда, сознавая грѣхъ свой, мы хотимъ сплотиться и добыть славы и чести землѣ своей, язвы многолѣтней розни сказываются: мы принуждены удесятерять свои усилія тамъ, гдѣ, будь иное, намъ легко бы давался тогъ подвигъ, котораго ждетъ отъ насъ, отъ каждаго, по жребію его стоянія, и Царь, и Отечество...

И—апостолъ попятнаго движенія не вынесъ свободнаго слова. Онъ сказалъ свое въ намѣреніи смыть врага. Ему нужно кличъ кликнуть по всей землѣ о Стаховичѣ, какъ о человѣкѣ, достойномъ порица­нія и нравственнаго осужденія, какъ о человѣкѣ, способномъ, стоя на одной изъ высшихъ ступеней государственной лѣстницы, въ пер­выхъ рядахъ своего сословія, правой рукой изображать крестъ во свидѣтельство честнаго и вѣрноподданническаго служенія Державному Вождю, а лѣвой рукой стучаться въ клубъ революціонно настроен­ныхъ людей и шептать имъ: я вашъ, я тамъ лгу, я тамъ въ роли пе­редового развѣдчика вашего полка.

А для того, чтобы это опозориваніе честной личности было вѣс­ко, князь дѣлаетъ такой пріемъ: онъ не сообщаетъ читателю, что же въ самомъ дѣлѣ сказалъ Стаховичъ. Вѣдь появись въ органѣ „Осво­божденіе* чья-либо статья, въ которой русскій человѣкъ, не скрывая своего имени, упрашивалъ бы пишущихъ тамъ авторовъ и коррес­пондентовъ бросить ихъ затѣю, ігтти домой и вмѣсто волнующихъ и выводящихъ изъ колеи спокойной работы статей, отдаться той дѣя­тельности, которая, безъ скачковъ и подражаній, своими путями при­ведетъ насъ къ постепеннымъ культурнымъ успѣхамъ, если бы ав­торъ взывалъ не только къ русскимъ идеаламъ, но вплеталъ бы въ нихъ долю изъ міросозерцанія князя,—вѣдь такая статья не знаме­новала бы измѣны и ренегатства.

Князь Мещерскій знаетъ это и поэтому просить читателя вѣрить, что Становить—сотрудникъ этой газеты и, сотрудничая, порицаетъ русскую власть, сотрудничаетъ такъ, что изъ его поступка видно, что въ авторѣ не осталось ни одного чувства, ни одного принципа, къ которымъ можно было бы обратиться, чтобы вызвать къ свѣту его совѣсть.

Князь увѣряетъ читателя, что это сотрудничество таково, что знаменуетъ собой отсутствіе патріотизма, забвеніе долга, презрѣніе къ сословію м врученнымъ ему сословіемъ полномочіямъ.

Стаховичъ, по словамъ Мещерскаго, измѣнилъ завѣтамъ предковъ и даже клятвопреступникъ, ибо измѣнилъ присягѣ. Стаховичъ совер­шилъ вѣдомыя князю Мещерскому дѣянія, которыя обязываютъ его сеятьсъ себя и полномочія, и внѣшніе знаки оказаннаго ему Део- ромъ и сословіемъ довѣрія. Князь заканчиваетъ обращеніемъ къ дво­рянству, подсказывая ему, что игъ предводитель совершилъ дѣянія, несовмѣстимыя съ довѣріемъ ихъ къ нему.

Но этимъ не кончилась игра. Пріемъ князя, сверхъ того, завѣдо-' мо недоброжелательный. Вы помните, въ какое время появилось мни­мое разоблаченіе князя Я оцѣню значеніе этого момента въ данномъ дѣлѣ. .

Когда въ странѣ не все благополучно, носители власти озабочены умиротвореніемъ волнующихъ настроеній я нестроеній, они, подобно докторамъ у постели трудно больного, пробуютъ рядъ лѣкарствъ и рядъ медицинскихъ методовъ, въ надеждѣ хорошаго результата.

Я не повѣрю, чтобы между ними стояли желающіе смерти обще­ственнаго организма. Но между ихъ методами есть такіе, которые вмѣсто оздоровленія ведутъ къ ухудшенію недуга.

Общество же—что организмъ: оно бываетъ въ горячкахъ и лихо­радкахъ, въ параличѣ и съ увѣчьями, возбужденное или подавленное. И его лѣчатъ на разные лады, идущіе къ цѣли и ошибочные, удач­ные и неудавшіеся, своевременные и запоздалые, примѣнимые къ дан­ному организму и непримѣнимые. Между средствами есть и діэта, и предписанный послѣ утомленія покой, есть рекомендація путешествій ка берега морей, есть общій массажъ и ампутированіе больныхъ чле­новъ организма.

Который методъ правъ—не намъ и не въ настоящемъ собраніи судить. Для этого существуетъ судъ исторія и науки и спокойнаго общественнаго мнѣнія.

Но вотъ что важно. Въ пережитые нами года практиковался или пробовался на организмѣ хирургическій методъ. Все хажущееся за- г.»

раженнымъ или заражающимъ устранялось изъ организма: въ соб­ственныя оздоровляющія силы его потеряна была вѣра, и вмѣсто ги­гіены п обыденной терапія въ ходу были операціи и medicamenta heroica.

Повторяю: не намъ судить объ удачѣ или неудачѣ принятаго ме­тода. Но вотъ что несомнѣнно. Во времена, когда объявляютъ суще­ствованіе заразной болѣзни, а организмъ и отдѣльные молекулы его— неспособными къ борьбѣ за существованіе, крикъ: вотъ зараженный, вотъ зачумленный, вотъ человѣкъ идетъ въ одеждѣ, которую я вче­ра видѣлъ на заразно-больномъ—страшенъ и опасенъ. Врачи, оза­боченные оздоровленіемъ цѣлаго, легко справляются съ частичными случаями сомнительнаго состоянія: они удаляютъ изъ жилищъ съ за­разными и сомнительныхъ, они сжигаютъ въ дезинфекціонныхъ оча­гахъ и то, что заражено, и то, что кажется такимъ...

Въ такое время съ словомъ публичнымъ надо обращаться тре­петно и честно.

Я забылъ сказать, что, приписывая Стаховичу измѣну долгу и присягѣ, кн. Мещерскій сравнилъ его мнимый поступокъ съ сочув­ственной телеграммой русскаго подданнаго японскому микадо.

За это ядовитое сравненіе, за это отрицаніе въ Стаховичѣ права быть русскимъ и любить болѣе всего на свѣтѣ свое, князю Мещер­скому отомстила судьба,—и какъ отомстила!

Тяжелый годъ переживаемъ мы, сыны отечества: наша лучшая молодая кровь льется за дѣло страны. Орошена русская земля пото­ками слезъ и благословеніи, съ которыми провожали иы близкихъ сердцу на великое служеніе.

Но .между нами не всѣ только плакали и рыдали. Къ гордости и славѣ Русской земли, не исключительными единицами, а тысячами поднялись добровольные труженики, заявившіе, что сердца ихъ не тутъ, а тамъ, съ вѣдомыми к невѣдомыми сграстотеріщами-воинами.

Они полетѣли къ нимъ, они окружили своими заботами умираю­щихъ отъ ранъ. Не зная устали и утомленія, они вырываютъ у смерти ея побѣды, борются за эта чудныя жизни и нс думаютъ только о своей.

Мы гордимся ими и для нашего права на уваженіе потомства со­храняемъ списки этихъ великихъ людей. И что же: имени патріота князя Владиміра Петровича Мещерскаго мы не находимъ тамъ...

Но среди святыхъ гражданъ и гражданокъ страны внесено имя Михаила Стаховича. И развѣ одинъ Искаріотъ рѣшится своимъ змѣинымъ языкомъ изрѣчь хулу на ахъ подвижничество!

И это—измѣнникъ, и это—худшій сынъ сословія, это—врагъ земли родной!

Нѣтъ, сколько бы ни исписалъ бумаги князь, ке краснѣющій и безстрастный, онъ не докадетъ честно мыслящимъ русскимъ людямъ, что нежелательны Стаховичи и нужны только Мещерскіе. Довольно съ иасъ и одного Мещерскаго, дай Богъ побольше такихъ людей, какъ Стаховичъ. Тогда мы встрѣтимъ игъ и на ратномъ полѣ, уми­рающими за родину, и въ лазаретѣ, утоляющими раны и боли муче­никовъ, и въ мужахъ совѣта, говорящими смѣлую правду.

Отсутствіе князя Мещерскаго налагаетъ на насъ только одну обя­занность: предоставить суду опредѣлить мѣру заслуженной имъ кары, не внося въ этомъ смыслѣ ни одной прощальной фразы.

Осужденіе князя Мещерскаго нужно намъ, какъ символъ, какъ оправданіе пашей вѣры въ правосудіе, чтобы дышалось свободно честнымъ сердцамъ и задыхалось отъ собственнаго яда клеветъ не­добросовѣстное, лживое слово, на каком бы бумагѣ оно ни было на­писано, на сѣрой ли, изъ обихода мужика, или на глянцевой, съ кня­жескимъ гербомъ, какъ это сдѣлалъ князь Мещерскій.

Оцѣните же поступокъ князя, и къ его древнему имени пусть до­бавятъ и имя клеветника!

И никто никогда не смоетъ этого указанія на его подвигъ!..

XIX.