15 Полис: проблема государственности

Э. Ч. Л. ван дер Влит

Университет Гронингена

В данной статье я рассматриваю природу государственности в горо­дах-государствах Древней Греции сквозь призму трех, на мой взгляд, фундаментальных, аспектов государственности: монополии на наси­лие, системы институтов и возможностей государства.

В данной работе мое внимание сконцентрировано на греческом полисе - во-первых, на классической афинской демократии и, во- вторых, на ранней эволюции полиса. В отношении Афин акцент сде­лан на управлении в них, в особенности управлении флотом и разра­ботками Лаврийских рудников, а также административных задачах Совета в целом. В отношении раннего полиса центральными пунктами являются формирование институтов, контроль над должностными ли­цами и законодательством. Следовательно, управление законодатель­ством и место судебной системы в полисе является важными пунктами дискуссии о государственности полиса. Римская республика рассмат­ривается кратко в тех же аспектах.

Вследствие ключевой позиции понятия раннего государства и спо­ров о трансформации вождества в государство в эволюционной антро­пологии заключительная часть данной статьи посвящена системному сравнению классического города-государства с ранним государством.

ВВЕДЕНИЕ. ПРОБЛЕМА ГОСУДАРСТВА

Ответ на вопрос, можно ли называть определенное историческое обще­ство или политическую систему государством, зависит от того, как мы определяем государство. В данной дискуссии можно выделить два про- іивоположньїх подхода. Согласно первому, мы можем говорить о го­сударствах только в ранней современной Европе, откуда государство распространилось по всему миру (см.: d'Entreves 1969; Van Creveld ван дер Влит Э.

1999; Vincent 1987). Под вопросом также, являются ли Соединенные Штаты и современная Англия государствами в правильном понима­нии! (Hansen 2002: 18) Другой подход - антропологический. Он исхо­дит из антропологического различия между безгосударсгвенными об­ществами (такими, как племена, системы бигмснов и вождества) и го­сударственными обществами. Здесь дискуссия концентрируется, в ча­стности, на различиях между вождссгвом и государством в плане ти­пологии и стадии эволюции, определенных Сервисом и Фридом (Service 1975; Fried 1967; ср. Ёрл в: Johnson, Earle 1987; Lewellen 1983). В данном исследовании понятие «раннее государство» четко соответствует определению, данному Классеном (Claessen, Skalnik 1978). Впрочем, недавно Маркусом и Фейнманом (Marcus, Feinman 1998) было предложено гораздо более узкое определение государства. Независимо от дискуссии среди антропологов и археологов, сущест­вует множество определений государства. Уже в 1931 г. Чарльз X. Ти­тус насчитал 145 определений, и он отмечал, что «менее половины определений в общих чертах совпадают. Даже данное утверждение основано па допущении, что если два автора употребляют одни и те же слова, они подразумевают одно и то же; и я сомневаюсь, что дан­ное утверждение полностью обосновано» (Iitus 1931: 45). Последние слова - преувеличение. В том же ключе наблюдение Фрида: «Невоз­можно предложить унифицированное определение государства, кото­рое удовлетворило бы хотя бы большую часть гех, кто серьезно зани­мается данной проблемой» (Fried 1968: 145). Совсем недавно Ван Кре- вельд заметил просто: «Определения государства очень различаются» (Van Creveld 1999: 1).

Причину отсутствия согласия в определении государства нужно искать в сущностной амбивалентности (двойственности) государства. С одной стороны, реальность институтов, посредством которых госу­дарство функционирует, неоспорима, но, с другой стороны, само по себе понятие исключительно абстрактно. Ιaκ, д'Антреве (dΕntτeves 1969: 1) говорит о «мистической, но вездесущей сущности, о неопре­деленной силе, которой невозможно сопротивляться».

Полис: проблема государственности 389

Государство, по мнению Поджи, «отчасти формирует... модаль­ность более широкого феномена - институционализации политиче­ской власти», которая является причиной «растущей деперсонализа­ции властных отношений» и «увеличивающейся формализации» (Poggi 1990: 18, ср.: 33, ссылка на Popitz 1986: 69). Материализация государства предполагает нечто большее. Государство становится са­моцелью и существует, чтобы гарантировать собственное продолже­ние (Krader 1968: 104—110, особенно с. 108). Таким образом, главным пунктом дискуссии становится, по мнению Истона (Easton 1971: 108), разграничение «общества» и «государства», «государства» и «прави­тельства» и «общества» и «правительства». Основная дискуссия здесь вокруг вопроса, является ли различие между государством и общест­вом реальным, и если является, го значимо ли оно. Если государство идентифицируется с государством-нацией, это, я считаю, только за­трудняет исследование. Когда «не определяются конкретные структу­ры ...государство, примыкая к обществу, растворяется в универсаль­ности» (Fried 1968: 143; ср.: Vincent 1987: 24). С другой стороны, Вин­сент справедливо отмечает (Vincent 1987: 29-32 и в особенности с.

«Государство есть ...институт политического управления» (Krader 1968: 10, 106-107). Нс следует полностью концентрироваться на том, что сущность государства есть присущие ему «1 lerrschaftsverhaltniss», как утверждал Вебер (dΕntrcves 1969: И, ссылаясь на Friedrich 1963: 180, π. 1; см. также: Hansen 2002: 21). Английский эквивалент немец­кого «Herrschaft» - это «власть». Власть, как точно отмечает Фридрих (Friedrich 1963: 180), «это институционализированная политическая сила». Институционализация есть важный аспект формирования госу­дарства. Существование определенных институтов, которые постоян­ны и посредством которых может быть использована легитимная власть, доказывает, по моему мнению, наличие государства. Эти ин­ституты могут различаться по времени и месту, в зависимости от ис­торических условий. Такими институтами могут быть средневековые королевства, которые существовали, даже когда не было живого коро­ля (Kantorowicz 1957), а также институт гражданства греческого поли-

са. Решающее значение имеют два аспекта - принуждение и легитим­ность. Кроме того, государство связано с территорией и соответствен­но с населением на данной территории. Здесь я придерживаюсь опре­деления, данного Абелье (Abeles 1996: 529).

Такие рассуждения позволяют нам сформулировать критерии, по которым мы можем судить, были ли города-государства и граждан­ские государства античной Греции «настоящими» государствами или нет . Во-первых, там должны были существовать стабильные и постоянные политические институты. Эти институты должны образо­вывать четкую систему и быть формальными, безличными, так как Винсент утверждает (Vincent 1987: 21), что «государственная власть формально отделена от правителя и подданных». Институты должны согласовываться и объединять общество. Под согласованностью я подразумеваю, что «(их) решения формально согласованы друг с дру­гом» (Tilly 1975, цит. по: Poggi 1990: 19). Таким образом, наличие стержневого центра для делегирования и согласования является не­обязательным. Система может также иметь иерархическую форму, хотя форма ничего не скажет о ее сущности. Политические системы с гетерархической формой организации также могут быть государства­ми (определение гетерархии дано Крамли [Crumley] 1995: 30). В такой гетерархической системе институты должны быть взаимозависимы и функционально дополнять друг друга. Для институтов нет необходи­мости быть централизованными в иерархическом порядке, чтобы под­креплять друг друга и функционировать как когерентная политическая система (см.: Friedrich 1970: 22). Ключевым моментом, по моему мне­нию, является веберовский принцип легитимности монополии на на­силие, которую можно также обнаружить среди институтов или в их дополнительности.

Все это наводит меня на мысль об организационной роли государ­ства (см. об этом понятии: Jackman 1993). Как я уже говорил, легитим­ность и степень легитимности появляются из возможностей рассмат­риваемого режима (Jackman 1993: 121)⁵. Они тесно связаны с разме­ром государства, степенью его сложности и социальным форматом.

Полис: проблема государственности 391

Самое главное, институты должны быть постоянными. «Действитель­но важнейшей чертой Государства, которая наиболее последовательно и достоверно прослеживается во всех государствах, является го, что это есть постоянная государственная власть» (Vincent 1987: 21). И ин­ституты, и их функции должны стать, как говорит Вебер, «vertallta- glicht», или рутинизироваными (общепринятыми) (Jackman 1993).

ПОЛИС и полисы в

Что определяет греческий полис как государство? Недавно Берент в ряде публикаций выразил сомнение в гом, что полис был государством (Berent: 1996; 2000а; 20006; 2004). Хансен довольно эмоционально от­ветил на это, сделав акцент как на деятельности полиса как института, так и на управлении правосудием и применении наказания властями полиса (Hansen 2002). Ранее он высказывался, что «греческий полис был самоуправляемой общиной, центрированной на городе: но был ли он государством в нашем понимании? И да, и нет» (Hansen 2002). Во­прос в том, как интерпретировать фразу «в нашем понимании». Как я указал выше, мы можем выбирать между широким антропологическим определением и более узким современным, гоббезианским концептом государства, исключающим ранние проявления государственности в Европе (в средние века, например, и в Древней Греции), а также многие государства, определяемые антропологами в качестве таковых. Раннее государство, например, не является государством в этом узком ракурсе. Кроме того, необходимо рассмотреть наличие государственной власти и форму институтов, формирующих государство.

С другой стороны, дело усложняется тем, что между «большими», «средними» и «малыми» полисами существуют серьезные отличия, которые затрагивают уровень их государственности и даже ставят во­прос, можно ли их вообще называть государствами. Даже если нет сомнений, является ли определенная греческая община полисом, оп­ределяемым по наличию типичных институтов полиса, уровень госу­дарственности, развившийся в ней, может быть различным. Наиболее отчетливы различия в размере территории и численности населения (Glotz 1953: 32-34). Это могло повлиять на внутренние социальные отношения и структуры власти. Например, классические Афины V в. Ю н. э. практически стали империей, доминирующей почти над всеми островными полисами и полисами на побережье всего Эгейского мо­ря. Эти полисы были зависимыми союзниками, а с другой стороны, они сохраняли в (очень) высокой степени внутреннюю автономию. Сравните классические Афины с современными им небольшими поли­сами на Крите, а средние полисы, начиная со Спарты с ее относитель­но большой территорией и зависимой Мессенией и ее населением, с такими городами-государствами, как Аргос, Коринф, Хиос, Митилена, Фивы и Мегара, которые, по-видимому, были внешне и внутренне слабыми. Но, несмотря на их небольшой социальный формат и оче-

видные непосредственные связи в обществе, критские полисы, такие, как Дрерос и Элефтерна, отличались не только четко определенной территорией и независимостью, но особенно своими письменными законами, которые определяли и предписывали политические инсти­туты, что является очевидным признаком их государственности. Во­прос масштаба - это не только вопрос пространственного масштаба, но и временного. Таким образом, вопрос уровня государственности становится ключевым, когда мы обсуждаем развитие безгосударст- венного дополисного общества до уровня полиса-государства.

Главная проблема здесь, впрочем, в трудности определения леги­тимности и ее наличия. Как мы отмечали во многих дискуссиях по ран­нему государству, легитимность проявляется тем или иным способом. Рассуждая в том же ключе, мы можем, таким образом, сделать вывод, что наличие государства также проявляется в том, чего его политиче­ская система очевидно способна добиться. Это будет моей отправной точкой в обсуждении сначала государственности классических Афин и затем раннего полиса. Далее я прокомментирую подход Берента и сде­лаю некоторые замечания о государственности Римской республики. Данную статью я закончу сравнением полиса и раннего государства.

КЛАССИЧЕСКАЯ ГРЕЦИЯ

На протяжении V в. до н. э. власть Афин распространилась почти на все Эгейское море и побережье, за исключением Крита. Это доминиро­вание было утеряно в IV в. до н. э. не в результате ослабления Афин­ского государства, но из-за появления соперников, таких как Спарта и Фивы, усиления полисов, таких как Византий, Хиос и позже образо­вавшийся (путем синойкизма) Родос, и - не в последнюю очередь - подъема Македонского царства. Доминирование Афин было основано на обладании флотом из 200 военных кораблей с экипажем из 170 че­ловек на каждом. Маневрирование на этих кораблях требовало профес­сиональной подготовки, гребцами были в основном граждане. Впро­чем, Афины были не единственным полисом, обладающим флотом. У других полисов, таких, как Коринф, Хиос и Митилена, также был флот, хотя и с меньшим количеством (40-60) кораблей. Различие обусловле­но огромным благосостоянием Афин. Это процветание приобреталось и поддерживалось афинскими властями - ежегодные «взносы», кото­рые должны были выплачивать союзники Афин, превратились для них во второй половине V в. в регулярный напог. В Афинах выплаты при­нимались, регистрировались и оглашались Советом 500. К запазды­вающим союзникам принимались меры (Meiggs, Lewis 1988: 46, 49). Кроме того, Афины посылали своих представителей (архонтов) в раз­ные районы союза, чтобы держать их под контролем, впрочем, не вме­шиваясь открыто во внутренние дела (Meiggs 1972: 205-254). Флот и архонты, впрочем, были не единственными афинскими орудиями гос­подства. Флот, кроме того, также использовался, чтобы гарантировать

Полис: проблема государственности 393

обеспечение зерном, которое требовалось Афинам, в основном через Ьосфорский пролив из южной части России и Крыма.

Постройка военных кораблей была обязанностью отдельных со­стоятельных афинских граждан, которые должны были регулярно вы­полнять эту задачу по очереди в течение года. Это регулировалось и строго контролировалось властями (Gabrielsen 1994). Афинский Совет инспектировал состояние постройки кораблей на верфях. Кроме того, одной из обязанностей Совета было строительство новых кораблей для поддержания мощи флота (Aristotle, Ath. Pol. 46,1). Составлялись списки, кто из «триерархов» несет ответственность за какой корабль, его состояние и ремонт. Однако, флот не был единственным инстру­ментом поддержания и выражения могущества Афинского юсударст- ва. Как и многие другие полисы, за известным исключением Спарты, юрод Афины был защищен оборонительными стенами. Но здесь так­же были разительные отличия в размерах. В начале V в. были постро­ены так называемые Длинные Стены, соединяющие город с Пиреем, гаванью, на расстоянии около 6 км. Позднее коринфяне тоже построи­ли подобные оборонительные сооружения. Во второй половине V в. символическим выражением могущества и богатства Афин было строительство монументального Парфенона на Акрополе, а на ею пропилеи была воздвигнута огромная статуя богини Афины из золота и слоновой кости. В этой связи также необходимо отметить, что не деятельность как таковая была исключительной, но ее масштабы. Го­воря о государственности полиса, важнее отметить организацию и управление. Источники информации по этому аспекту, к сожалению, почти все утеряны, но те, что остались, дают нам четкое представле­ние о детально проработанном администрировании, об использован­ных материалах - и оставшихся - и о выплачиваемых вознаграждениях (например: Meiggs, Lewis 1988: 54, 59, 60). Власти должны были при­давать огласке свои расходы и отчитываться за них.

Подобным же образом мы информированы о разработке Лаврий- ских серебряных рудников, одном из важнейших источников дохода Афинского государства. Разработка рудников была отдана в аренду индивидуальным предпринимателям, гражданам Афин, которые раз­рабатывали свои концессии с помощью рабов. Различные концессии были четко разграничены между собой и, по-видимому, должны были регулярно возобновляться. Из добытого серебра афинские власти че­канили монеты, и определенное количество доставалось концессионе­ру в качестве дохода. Регулирование деятельности подобного рода (как и косвенные налоги, эксплуатация общественной собственности, сооружение общественных зданий) посредством долгосрочной аренды ыло обычной практикой в классической древности, как во времени 1 реции и Рима, так и в поздние периоды, когда государственность бы­ла, вероятно, более развита. В Афинах были отданы на откуп также гостиницы в гаванях и торговые пошлины. Уровень налогов, пошлин

на экспорт и импорт, например, был фиксированный, а на рынках кон­троль системы весов и обмен иностранной валюты инспектировались и контролировались властями (Rhodes, Osborne 2003: 25).

Контроль был ключевым понятием для функционирования поли­тической системы афинской демократии. Регулярно проводились го­лосования по доверию различным служащим и должностным лицам. Когда заканчивался срок пребывания в должности, обычно через год, они должны были представить отчет, чтобы народ мог их проконтро­лировать. В частности, в IV в. существовали специальные комитеты для проверки таких отчетов и особая процедура на случай жалоб и судебной ответственности (Aristotle, Ath. Pol. 48; а также повторяю­щиеся указания в надписях). Этот аппарат состоял не из бюрократии в чистом виде, к которой мы привыкли, но из комитетов граждан, кото­рые в таком качестве были равны друг другу, выбирались и назнача­лись посредством системы самовыдвижения, а затем выборов по жре­бию. Многочисленные механизмы контроля уравновешивали непро­фессионализм должностных лиц и в то же время были инструментом против злоупотребления властью. Сущность гражданства, по мнению Аристотеля, заключалась в том, чтобы занимать пост и таким образом иметь возможность как управлять, так и быть управляемым (Pol. 1275а: 22-33, 1277а: 25-28).

Невозможно представить, что весь этот аппарат управления мог функционировать без администрирования и архивов. У нас есть доста­точно свидетельств их наличия. Общественные договоры, публичные торги, списки кораблей, списки граждан, различного рода инвентар­ные списки и т. д. Все свидетельства подобного рода управления за­фиксированы в надписях. Большая часть их утеряна, включая все, что не было высечено на камне. Но мы знаем, что афинский Совет имел в своем распоряжении архивы, которые хранились в Метрооне - строе­нии, прилегающем к зданию, где собирался Совет 500 (Francis 1990: 116-120). И Совет, и народное собрание имели секретарей, которые, помимо всего прочего, заботились о формулировке законов. Эти сек­ретари были гражданами и избирались и назначались на свои посты посредством известных процедур самовыдвижения и выборов по жре­бию. Они менялись ежегодно. Мы не знаем, был ли у них и у других должностных лиц в распоряжении постоянный штат административ­ных помощников, своего рода бюрократии, сколько человек туда вхо­дило, и кто составлял этот штат. Кажется очевидным в последнем слу­чае думать об общественных рабах, но рабов обычно привозили из других областей и греческий не был их родным языком, и, возможно, они не рассматривались как подходящие для подобного рода задач. С другой стороны, мы находим бывших рабов среди банкиров. Впрочем, афиняне определенно имели полицейские силы из общественных ра­бов - со скифами-лучниками. В начале комедии Аристофана «Ахарня- не» председатель народного собрания приказывает: «Лучники!», -

Полис: проблема государственности 395

чтобы те удалили из народного собрания кое-кого, не имеющего права участвовать в заседании. Его приказ немедленно выполнили, как и должно быть в нормальном государстве (стих. 54-59).

В данной статье не место для детального обсуждения администра­тивного аппарата Афин. Гораздо важнее рассмотреть, как он развивал­ся или, скорее, как мог бы развиваться в рамках постоянно действую­щих институтов. Институты были строительным материалом для соз­дания полиса. Полис находил свое выражение через институты. Фор­мирование полиса и создание его институтов были взаимодействую­щими процессами, двумя сторонами одной медали. Одновременно с формированием полиса внутри него происходило формирование госу­дарства. Создание институтов было инструментом упорядочивания политических и социальных отношений и в то же время инструментом для установления и поддержания этого порядка посредством принуж­дения к послушанию. Очень часто, хотя и не всегда, они устанавлива­лись в письменных законах. В одном анекдоте рассказывается, как сосланный спартанский царь объяснял персидскому царю, что есть только одна вещь, которую спартанец боится больше, чем подданные персидского царя боятся своего Господина и Хозяина, - это Закон (Herodotus VII: 104). Впрочем, мы должны быть осторожными и избе­гать интерпретировать греческий закон в современном значении, но смысл институтов в распоряжении легитимной власти, уходящих кор­нями в законы, очевидно присутствует.

Кроме того, мы не должны забывать, что институты афинского полиса - придерживаясь Афин, как самого известного примера - не ограничивались наличием общего народного собрания граждан муж­ского пола. Порядок и повестка дня народного собрания были подчи­нены установленным правилам. Совет 500, переизбираемый каждый год, готовил принятие решений, занимался управлением и устанавли­вал повестку дня собрания. Секретари Совета и народное собрание упоминались выше. Большая часть административных задач и ответ­ственности были переданы, как бы мы их теперь назвали, подкомите­там Совета. Такая система со временем была тщательно проработана (см. детальное описание в «Афинской Политии» Аристотеля: 47-54). Но Совет и Народное собрание были не единственными органами управления. В V в. ежегодно избираемые 10 стратегов - военачальни­ков — или по крайней мере один из них обладали большим влиянием и властью. Кроме них мы находим 9 «архонтов», или «правителей», с «секретарем» в качестве десятого члена, которые начиная с 487 г. до н. э. выбирались по жребию и чьей основной задачей была органи­зация судебных процедур, но у которых также имелись индивидуаль­ные специфические задачи, в том числе и важные культовые. Ответст­венность различных должностных лиц устанавливалась законами. Важная роль здесь отводилась так называемым народным судам, чья деятельность также определялась законами (см.: Hansen 1991).

Влияние и размер Афин и, следовательно, сложность администра­тивною аппарата были исключительными, но это не означает, что сущность и виды власти также были уникальными. Подобного рода базисная политическая структура, включающая народное собрание, Совет и специальных должностных лиц, была в любом полисе, хотя каждый полис мог развивать свои собственные институциональные формы, которые часто были исторически предопределены (описание см. в: Rhodes, Lewis 1997). Спарта, оказавшаяся гораздо примитивнее со своим архаичным двоецарствием и специфической социальной ор­ганизацией граждан, была в не меньшей степени, чем Афины, способ­на, как только появлялись необходимые финансовые средства, иметь сильный флот из триер, чтобы доминировать в большей части грече­ского мира, собирать «дань» с союзников в форме «взносов» и кон­тролировать их внутренние политические отношения посредством своих правителей. Очевидно, аппарат спартанского государства был готов выполнять эти задачи, когда подвернется случай. Ранее спартан­цы уже управляли огромной территорией Мессении и ее покоренным населением. Главная сила спартанского государства, по крайней мере, с начала V в. была сосредоточена в руках ежегодно назначаемых 5 эфоров помимо Совета старейшин и народного собрания (Link 1994, особенно 64-71 - о структурной силе эфората). Также более мелкие полисы, такие, как Фивы, Коринф, Аргос, Мнтилена, Хиос, Халкида, Гортина, К носе и др., внутренне функционировали как государства подобным же образом (см. также важное собрание исследований: Brock, Hodkinson 2000). Наконец, греческие полисы на практике вза­имно признавали свою автономию, как европейские государства дела­ли в соответствии с Вестфальским миром.

РАННИЙ ПОЛИС

На острове Крит мы наблюдаем два явления, характерных для грече­ского полиса. На Крите было много маленьких и автономных полисов, особенностью которых было наличие значительного числа образцов публичной письменной законодательной деятельности, многие из ко­торых сохранились, поскольку были выбиты на камнях. Последний феномен так часто отмечается па острове, что его можно рассматри­вать как типично критский. На Крите, точнее в Дрсросе, мы также имеем первое свидетельство в виде надписи с законом, регулирующим конституционный порядок полиса (Meiggs, Lewis 1988: 2; ср.: Ehren­berg 1965). Закон ясно ограничивает длительность срока полномочий на высшем посту (косма) до одного года и запрещает повторное из­брание по крайней мере в течение 10 лет. Косм был уполномочен на­лагать и собирать штрафы. Это становится очевидным из наказания, которое полагается в случае, если он не оставит свой пост по истече­нии года. Закон закрепляется клятвой, принесенной «Двадцатью По­лиса». Был ли этот закон эффективным (Hoebel 1954: 26) и использо-

Полис: проблема государственности 397

валось ли при необходимости принуждение для подчинения ему? Пока у нас нет дополнительной информации, однако нег и указаний, что он был принят без особых для этого причин.

В Афинах, которые были гораздо больше, чем Дрерос, в VI в. кон­ституция не могла соблюдаться вопреки амбициям отдельных состоя­тельных аристократов. Число выдающихся людей было невелико, но их личное богатство и влияние были гораздо больше, чем, возможно, могло быть в небольшом полисе и, следовательно, демос, народ, не имел возможности их контролировать. В Афинах внутренние и, в ча­стности, социальные конфликты были предпосылкой и причиной по­явления Законов Солона. Помимо таких мер, как освобождение про­данных в рабство за долги, «возвращение» тех, кто был продан за пре­делы Аттики или сбежал, Солон также «писал законы» («thesmous egrapsa», см. 36W: 18-20). То, чего он достиг, он достиг, связав вместе «право и силу» (fr 36W: 15-17). Для того чтобы иметь право выпол­нять эту задачу, он был избран архонтом («правителем) и наделен не­ограниченными полномочиями на необходимый период времени. Это была не то чтобы совсем необычная процедура для Древней Греции, как мы знаем, Аристотель называет подобное пребывание в должности (в основном эсимнетов), тиранией (монархией) по общественному вы­бору (Aristotle, Ath. Pol. 5,21; Aristotle, Pol. 1285a29-bl, b25-26, 1295a7-17). Впрочем, законодательство Солона не сразу установило стабильную конституцию, или государство. Когда Солон завершил задуманное, то отошел от общественной жизни. Вскоре один из его последователей па посту архонта, Дамасий, отказался покинуть свой пост по истечении срока пребывания на нем. Через два года народ вы­нудил его оставить пост. Постепенно, согласно традиции, пребывание на посту архонта стало подчиняться более строгому регулированию в отношении тех, кто занимал этот пост, но это не решило проблему (Aristotle, Ath. Pol. 13, 2). Соперничество между тремя богатыми людьми за первенство в Афинах привело после многих лет борьбы и меняющихся коалиции к установлению силой тирании единовластия без законных на то оснований одного их них - Писистрата. Очевидно, его правление было личным и без соблюдения формальностей, в то время как под его контролем, а также под контролем его сыновей и преемников постоянные должности продолжали функционировать (Thucydides VI, liv 5-6 Meiggs, Lewis 1988: 6). Это, несомненно, давало должностным лицам законную власть, которая сохранилась и после того, как тираны были смещены. И мы можем сделать вывод, что фак­тически тирания Писистрата создала власть государства и ею инсти­тутов и, таким образом, заложила основу для развития в V в.

В Спарте не было письменных законов. Спартанская «консти­туция», то есть правила, которые формировали спартанский полис и которыми предписывалось, как он должен был функционировать, передавались и сохранялись устно. Но слова тоже имеют власть -

возможно, даже более эффективную и длительную, чем сила. Слова могли мобилизовать людей к действию, если люди были готовы моби­лизоваться, то есть в случае с формированием государства если для этого есть конструктивные условия. Устная традиция, скорее всего, сохранялась и передавалась в форме поэзии. Так, спартанская «консти­туция» передавалась и, помимо прочего, через слова спартанского поэта Тиртея, который, должно быть, жил во время или немного позднее ее установления (Tyrtaaios fr. 4W; Plut., Lyc. 6; Meier 1998). Солон также убеждал афинян посредством своих стихотворений. Это весьма важно, поскольку поэты в Древней Греции имели исключи­тельную харизматическую власть. Также повсюду в Греции люди, имевшие большое политическое влияние и игравшие важную роль в политических конфликтах, которые привели к институционализации полиса, были поэтами, например, Алкей с Лесбоса. Рассматривая Спарту, необходимо также отметить, что формирование спартанского государства шло вместе с завоеванием и подчинением соседней стра­ны Мессении, где, как я думаю, процесс формирования полиса и госу­дарства начался слишком поздно, чтобы мессенцы могли оказать эф­фективное сопротивление спартанской экспансии. Решающим факто­ром в окончательном завоевании Мессении, по-видимому, стало при­менение спартанцами своего нового оружия - гоплитских фаланг. Да­лее я кратко остановлюсь на этом аспекте.

Об архаичных законах (VII в. до н. э.), затрагивавших различные вопросы, мы узнаем из надписей из Тиринфа, небольшого полиса на Пелопоннесе. Текст сохранился довольно фрагментарно, и мы остаем­ся в неведении относительно точной сущности упомянутых в нем должностей, но сейчас понятно, что здесь имеет место регулирование полисом культовых вопросов, что было важным для функционирова­ния полиса как политического института. Сюда в основном входило наложение штрафов на должностных лиц, пренебрегающих своими обязанностями. Окончательное решение было за обществом и инсти­тутами полиса (Osborne 1997: 75). Имеющееся свидетельство относи­тельно раннегреческого законодательства показывает, что в разных полисах дело регулировалось различными способами в зависимости от местных условий и имеющихся конфликтов (Holkeskamp 19926; 1999; van der VIiet 2003; и сборник законов в надписях Koerner 1993; van Ef- fenterre, Ruze 1994-1995). С другой стороны, и это важно, очевидно, что эти законы устанавливали образ действия, определяли и ограничи­вали компетенцию должностных лиц, короче говоря, происходил про­цесс институционализации (Huntington 1968: 8-12), когда полис фор­мировал государство внутри и посредством самого себя. Это было не легкое или само собой разумеющееся развитие; оно было преднаме­ренным и должно было преодолевать противодействие. Часто оно со­провождалось конфликтами, как в Митилене, где Алкей со своими друзья ми-аристократам и противостоял - и не безуспешно - избранию

Полис: проблема государственности 399

эсимнетом не менее аристократичного Питтака, или как в Мегаре, где, как оказалось, целая социально-политическая конструкция однажды временно разрушилась (Plut., Мог. IV, Quaest. Graec. 295C-D; 304E-F)

КОММЕНТАРИИ К ВЫСКАЗЫВАНИЯМ БЕРЕНТА

В мои намерения не входит детаяьно отвечать здесь на аргументы Ве­рен га (это уже убедительно сделал Хансен в 2002 г.), я лишь ограни­чусь основными пунктами его подхода. Из первой части настоящей статьи ясно, что я не поддерживаю его в использовании ограниченно­го, гоббсовского определения государства при изучении греческого полиса. Но, по крайней мере, еще важнее его избирательное использо­вание источников. Главным его основанием при рассмотрении госу­дарственности полиса является анализ Аристотеля. Таким образом, впрочем, он не замечает специфические намерения Аристотеля при описании полиса. В целом, Аристотеля в меньшей степени интересует сущность внутренних властных отношений (хотя он подчеркивает не­обходимость их стабильности), чем этика как моральная основа чело­веческого общества. И лишь затем появляется вопрос, как этого дос­тичь через практическую политическую деятельность. Это приводит к определенному акценту в исследовании Аристотеля, когда подчерки­вается сущность полиса как сообщества граждан и важность согласия вместо использования принуждения. Берент пренебрегает эпиграфи­ческими источниками, которые позволяют нам заглянуть на внутрен­нюю сторону функционирования полиса как политического целого и, по моему мнению, государства, показывая, какой аппарат управления они фактически имели. Этот материал источников, в частности, пока­зывает, на что был способен полис как политический организм, чего он мог достичь. И данные аспекты, по моему мнению, должны быть ключевыми при ответе на вопрос, был ли полис государством или без- государствеї і н ым обществом.

Греки имели и использовали понятие архэ. Эго означает власть, и, в первую очередь, власть над другими, но также и власть внутри поли­са. Официальным самым высоким постом в Афинах был без преуве­личения архонт, «правитель». Это может не быть решающим доказа­тельством наличия государства, но очень близко подходит к этому. Кроме того, сн существует не сам по себе. Впрочем, в аргументации Берснта есть два элемента, которые требуют более детального ответа. Первый касается того, как полис вмешивался или не вмешивался в юридические процедуры и, в частности, в исполнение приговоров. Второй - это общество граждан как общество воинов.

В плане содержания и исполнения законов мы лучше и больше всего информированы о практике в Афинах, и таким образом, я возьму афинский случай в качестве отправной точки. Примечательно, что, по- видимому, власть не вмешивалась в исполнение судебных приговоров и оставляла это за победившей стороной. Кроме того, не было системы

общественного обвинения, и обвинение было инициативой отдельных граждан. В этом отношении, впрочем, практически нет большой раз­ницы между классическими городами-государствами и ранним совре­менным государством! Но это не умаляет того факта, что в полисе бы­ли детально определены юридические институты и процедуры, кото­рые использовались и, таким образом, через практику формировались далее (Hunter 1994: 185-189; Hall 1996). Кроме того, Береит исходит из современного или, скорее, модернистского взгляда на то, что есть за­кон и как следует управлять правосудием. Для греков обращение в суд было в большей степени способом затянуть конфликт между сторона­ми, чем способом разрешить его. Таким образом, поиск справедливо­сти был серией связанных конфликтов. Совсем другое дело, когда происходило осквернение общества убийством со злым умыслом или непредумышленно, тогда полис имел санкции действовать. С обыч­ными преступниками, если их ловили в процессе совершения преступ­ления, имели дело и без промедления наказывали ответственные вла­сти. Но «гражданские» процессы были agoon,«игрой». Тодд убеди­тельно показал эту общественную сторону, «сферу» афинского закона (Todd 1993). У того, кто хотел обвинить кого-то, в распоряжении был выбор орудий правосудия, и он скорее выбирал тактику в дополнение к цели. В таком контексте, само собой разумеется, что исполнение приговора оставлялось выигравшей стороне. Но юридические проце­дуры были установлены законом, магистрат решал вопрос о законно­сти оснований обвинения, а суды были институтами государства. Об­винение было оставлено отдельным гражданам (ho boulomenos) также в случае, если были затронуты общие интересы полиса. Власти как таковые не выдвигали обвинений. Но рассматривать это как свиде­тельство отсутствия государства - значит отрицать сущность грече­ского гражданства и специфический характер полиса как города- государства. Индивид действовал как гражданин, то есть он представ­лял общие интересы (Rubinstein 1998). Нс специальный государствен­ный орган, но отдельные граждане в совокупности были ответственны за поддержание законов. Из этого не следует, что такая система была менее эффективной - возможно, даже наоборот.

1 Іаконец, проблема общества граждан как общества воинов. 1 Іель- зя отрицать, что быть воином, тяжело вооруженным гоплитом, и быть членом общества считалось важнейшим, если не основным элементом гражданства (Raaflaub 1997). Но способ формирования гражданской армии гоплитов значительно отличается своего рода самоорганизаци­ей по сравнению со способом и обстоятельствами, при которых соби­рались военные отряды в племенных группах или сегментарных ли- ниджах (греческая система родства состояла не из объединенных ли- ниджей, но из патрилинейных ядерных групп). I оплитские фаланги были, в первую очередь, отражением и выражением порядка, то есть организованной дисциплины. Эта дисциплина появлялась не автома-

Полис: проблема государственности 401

гически из внутреннего содержания, но она навязывалась извне, или сверху. Мы склонны забывать об этом, когда читаем описание Ксено­фонтом леї кости формирования такой боевой линии из 10 тыс. воинов (Anabasis 1, vii, 15-18), не осознавая, что вместе с Ксенофонтом мы очутились в конце давно существовавшей традиции и в компании хо­рошо обученных и опытных наемников, профессиональных солдат.

Сущность битвы между греческими армиями гоплитов в том, что они происходили между массивными, тяжело вооруженными - с щи­тами, копьями и в доспехах - формированиями. Боевой строй был тес­но сомкнут, и согласованность линии фронта имела решающее значе­ние. Они сходились, атакуя в беге. Та линия, которая нарушалась, про- иірьівала. Вот такой был способ борьбы, требовавший, в первую оче­редь, дисциплины, а дисциплина предполагает принуждение. До этого, в архаичный период, военные отряды, вероятно, состояли из немного­численных тяжело вооруженных элитных воинов, которые могли при­крывать друг друга щитами (Smgor 1988: 300-302). Гоплитские фалан­ги появляются с полисом. Помимо круглого щита, который служил для защиты воина слева, обеспечивая ее со стороны воина справа, особым наступательным оружием гоплитов были длинные копья, которые ис­пользовались людьми против людей - щит против щита, шлем против шлема, как говорилось у Тиртея (фр. 11W, 29-34). В настоящей статье нет возможности для обсуждения, где, когда и почему появились гоп­литские фаланги, но мне импонирует предположение Осборна, кото­рый говорит, что это дало возможность вооружать большое число гра­ждан-воинов, потому что защита, даваемая коллективом, делала менее необходимым каждому отдельному воину иметь дорогое вооружение (Osbome 1996: 175-176). В любом случае, это создавало армии, вну­шавшие ужас. Их появление можно было сравнивать с созданием так же внушающих страх и разрушительных армий зулусского короля Ма­ки в XIX в., которые также основывались на замене метательного копья на коро і кое разящее копье для боя на ближней дистанции и в боевом порядке (Otterbein 1967). Эффект был ошеломляющий, и эти армии сметали все на своем пути. Эти изменения в военной сфере были тесно связаны с одновременно протекавшим процессом формирования госу­даре іва. В Древней Греции единственной эффективной защитой про­тив фаланги гоплитов была, по-видимому, фаланга гоплитов, а без вла­сти государства они не могли быть сформированы.

СТАСИС

Одной из наиболее специфических черт греческого полиса был стасис - явление, которое, по-видимому, было настолько свойственно полису, что даже кажется, что греки рассматривали его как институт полиса (van Effenterre 1985: 25, 266; см. в общем: Gehrke 1985). Стасис — это конфликт между двумя частями полиса, разделенного, как правило, на простых граждан (демос), с одной стороны, и элиту (почти то же, что и

402

ван дер Влит Э. богатые) - с противоположной стороны. Стасис мог обостриться до такой степени, что выливался в открытую гражданскую войну, в кото­рой победившая партия могла сослать противников (но они еще могли вернуться!), если все не заканчивалось резней. Последняя, экстре­мальная, форма известна из Пелопоннесской войны в конце V в., когда впервые это случилось в Керкирах (Тисид, III, lxx-lxxxιv). В первые десятилетия IV в. стасис был свойствен полисам на северо-востоке Пелопоннеса. Может показаться естественным интерпретировать ста­сис как своего рода расщепление политической системы и, таким об­разом, подтверждение отсутствия государства. Но это не так. Стасис был, безусловно и несомненно, борьбой за обладание властью в поли­се. Это предполагает наличие государства. Олигархическая конститу­ция имеет иные институциональные формы, чем демократическая, но в обеих конституциях полис остается одинаковым (ср. дискуссию по данной проблеме у Аристотеля [Pol. I275b34-76bl5], где трудности его подхода очевидны). Проблема конфликта между олигархами и де­мократами была в том, кто из граждан получит право управлять граж­данами, короче говоря, борьба за власть в государстве. Наличие ста- сиса в подобной классической форме следует отличать от борьбы ме­жду группировками аристократов и их сторонников в древние перио­ды, что было частью процесса формирования полиса, - напротив, есть четкое указание, что рассматриваемый полис стал государством.

РИМСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Если греческие полисы были государствами, то и Римская республика, конечно, была государством. Размеры города Рима в конце царского периода (±500 г. до н. э.), протяженность римской территории и экс­пансия Рима до тех пор, пока территория, где римляне прямо или кос­венно доминировали, не стала включать всю Италию южнее равнины реки По, их правление и эксплуатация провинций за пределами Ита­лии, начиная с 241 г. до н. э., сложность римскою общества, его мно­гоуровневая стратификация (формально на всадников и пять имущих классов, граждан и не-граждан, свободных и рабов) - все это указыва­ет на то, что Рим был государством с самого начала Республики (см. последние авторитетные исследования раннего Рима: Cornell 1995; Drummond 1989а; 1989b). Но это нс самый важный аргумент. У рим­лян существовало понятие «государство», абстрактно выраженное в Res publica, дело народа., народа как коллектива, состоящего из от­дельных elves_yграждан, и отличающееся от концепта Res private, «ча­стные дела» (Meyer 1961: 251). У Римского государства не было пись­менной конституции - в отличие, вероятно, от большинства греческих полисов, но оно было строго привязано к традициями (mos maiorum), как будто последние были писаными законами. Традиции регулирова­ли как магистраты, так и сенат, а с течением времени они были опре­делены и дополнены настоящим и записанным законодательством.

Полис: проблема государственносги 403

Таким образом, и способ назначения магистратов (посредством выбо­ров народом), и законодательство регулировались и ограничивались. Эволюция Римского государства в первые века Республики характери­зуется, с одной стороны, постепенной дифференциацией и увеличени­ем числа магистратов, а с другой стороны, увеличивающимся законо­дательством, которое ограничивало их полномочия.

Высший магистрат, консул, имел неограниченную власть управ­ления, империй (imperium), но только «mihtae», то есть командир гра­ждан как воинов, и только за пределами помериума - священной гра­ницы, которая отделяла город от остального мира. Кроме того, все действия консула могли быть аннулированы равным ему консулом (collega). Внутри помериума (domi) действия консула были подчинены потестас (potesfas),и в них мог вмешаться (и таким образом отменить) народный трибун. И империй магистрата, и потестас народного три­буна предполагали легитимную монополию на использование силы со стороны государства. Они обладали правом coercιtio(применения си­лы), «правом и обязанностью устанавливать общественный порядок» (Lintott 1999: 97). Власть Римского магистрата была символически вы­ражена в его регалиях: отороченной тоге, кресле (sella curulis) и в осо­бенности ликторами, которые сопровождали его, неся его таблички, жезлы и секиры, обозначавшие его власть отдавать приказания, нака­зывать и приводить в исполнение приказы (Lintott 1999: 96). Народ­ный трибун не имел подобных знаков и инструментов власти (которая была иного рода, чем империй магистрата), но это не означало, что у него было меньше фактической власти. Их неприкосновенность (sacrosanctus) защищала их от любого действия магистрата. По срав­нению с положением должностных лиц в греческом полисе в Риме поражает открытая неприкосновенность и священная легитимность политической власти. Это подразумевает, что все действия должны были соответствовать и ограничиваться строгими ритуальными пра­вилами. Кроме того, истоки римского закона необходимо искать в сфере, разделяющей sacra (священное) и publica (общественное) (Tho­mas 2002: 1440--1447). В историографической традиции по внутренней истории первых веков Римской республики доминирует повествова­ние о «борьбе социальных групп», когда плебс (то есть граждане- непатриции), шаг за шагом требовал исключительных прерогатив - политических, юридических и ритуальных, - как у патрициев. Патри­ции, вероятно, своего рода аристократия по рождению (Cornell 1995: 249-258; Drummond 1989а: 167-171), сталкиваясь с римским плебсом, конечно, старались стать эндогамной группой, подтверждали их осо­бые прерогативы своей сакралыюстью, без которой магистраты и священные функции не могли осуществляться (Livy VI, xli, 4-11; ср.: Stewart 1998). Мы встречаемся с подобной стратификацией элиты и простых людей также в (сложных) вождествах и ранних государствах.

404 ван дер Влит Э.

Очевидно, впрочем, что продуманная и могущественная политическая система раннего Рима была больше, чем таковая в вождестве.

Самостоятельность отдельных аристократов, даже если они не были магистратами, действовать и вмешиваться по своей собственной ини­циативе и полномочиям от имени общественного интереса могли бы быть аргументом против характеристики Римской республики как госу­дарства. 'Гак, «клан» Клавдия (род Клавдия), который в период ранней республики целиком (патроны и клиенты, всего 5000 человек) обосно­вался среди римлян и стал их частью, оказывается, долгое время имел своего рода «особое положение» (status aparte) (Liv. II, 16, особ. 4-6; Dion. Halic., Rom. Aπtiq. V, 40, 2-5). Наиболее ярким примером в исто­рии ранней республики является «личная война», которую вел род Фа­бия, все его члены и клиенты, от лица римлян против этрусского города Вейи, в которой все они, кроме одного, погибли (Livy II, 48,8-50,11). Даже в конце истории Римской республики сенатор (и экс-консул) Сци- пиус Насика по своей собственной инициативе вмешался в события, чтобы прекратить беспорядки и споры, окружавшие переизбрание Тибе­рия Гракха народным трибуном (Plut., Ті. Gracch, xix, 2 4; Арр., В. Civ. I, ii, 16). Еще позднее император Август также хвастался, что, будучи молодым, он вмешался в дела государства как «частное лицо» (privatus), собрав собственную армию (Res Gestae I, 1). Можно привести еще по­добные примеры. Римский гражданин, в особенности гражданин Рима высокого ранга, действительно имел право насильственного вмешатель­ства, если он считал это необходимым в интересах Римского государст­ва. Но можно ли использовать это как аргумент против государственно­сти или наличия государства в Римской республике? Это другой вопрос. Одним из основных понятий как римского общества и римской полити­ки, гак и применения власти и силы является «фидес» (fides). Фидес - это гораздо больше, чем предполагает английский перевод «честность». Каждый римский магистрат действовал «ut ci с re publica fidequc sua videtur»: «wie es ihm den Staatsinteresse und seine eine Achtung zu entspre- cħen scheme» (в государственных интересах, как в своих собственных) (Meyer 1961: 257). Основой «фидес» является взаимное доверие. Оно может выражать отношения граждан между собой и, таким образом, быть обоюдным, но чаще характеризует отношение неравноправия и зависимости. «Se in fidem populi Romani dedere» - так говорится о тех. кто сдается римлянам без всяких условий. Это предполагает серьезные обязанности со стороны зависимых. В случае магистрата его «фидес» определяет его положение по отношению к Res publιca и ее гражданам, которое, таким образом, является обязывающим. Вытекающая из «фи­дес» обязанность предлагать защиту и помощь тем, кто находится в подчинении, не является необременительной для занимающих более вы­сокое положение. Без этого невозможно правильно понять римскую по­литику. Исполнение обязанностей в интересах «фидес», таким образом, не имеет ничего общего с наличием или отсутствием государства.

Полис: проблема государственности 405

С другой стороны, вмешательство частных лиц (privatus) в обще­ственные интересы законно, только когда оно санкционировано, ино­гда задним числом, властью сената. Без такой санкции частное лицо могли объявить врагом общества. 300 сенаторов назначались на осно­ве рождения и должности. Однако здесь нет возможности детально описывать, как избирались и назначались сенаторы, и как эта проце­дура со временем изменилась. Основной принцип в том, что каждый, кто имел магистратуру, автоматически получал право быть сенатором. Обозначение сенаторов вместе взятых как «patres conscript!», по- видимому, означает, что изначально основная их часть, или даже они все, были сенаторами по праву наследования, как патроны (отцы) пат­рицианских родов (Liv. II, 1,11; Festus 3044L; Cornell 1995: 247; Drummond 1989b: 181). Выражение, известное в поздней республике, что в отсутствие консула в государстве - когда оба умерли, например, - «управление возвращается к патронам» (Cic., ad Brut. I, 5-4), может означать, что власть над государством тогда в конечном счете принад­лежала сенаторам. Однако неясно, является ли такая интерпретация правильной. В конституции Римской республики, какой мы ее знаем, сенат не имел власти, а лишь avtocritas(авторитет, влияние). Автори­тет сената много значил и обычно был решающим. Он распространял­ся на всю общественную сферу. В конечном счете именно сенат ре­шал, какие особые задачи (provincialбудут у каждого магистрата, об­ладающего империем, в год его пребывания на должности. Среди ис­ключительных прерогатив сената было вести дела с иностранными властями и контролировать государственные финансы. Сенат мог спо­рить, но представлял свое мнение как единогласное. Предполагалось, что мнение сената выражало интересы государства. Это объясняет, почему римскому аристократу разрешалось действовать как «частно­му лицу (privatus)» от имени государства, если имелась санкция сена­та, выданная иногда позднее.

Римские магистраты имели в своем распоряжении аппарат «пре­торов» (Mommsen 1887: 320-371, особ. 332-355; Meyer 1961: 144). Они были слугами государства и оплачивались из казны. Этот адми­нистративный аппарат есть начало административного бюрократиче­ского аппарата, который со временем увеличился. К сожалению, наши источники не интересовались деятельностью и развитием такого низко­сословного института, и, таким образом, мы остаемся в неведении о многих связанных с ним вещах. Но это не означает, что в политиче­ской системе Римской республики отсутствовало то, что мы могли бы назвать своего рода бюрократией. Как в случае классической Греции, односторонность и неадекватность наших источников в этом отноше­нии есть большое препятствие для наших знаний о развитии государ­ства. Мы знаем, что существовал чиновничий корпус, но как он был организован и работал, как набирались люди на должности и как обу­чались - все это ускользает от нас. Однако аргумент е silentioне может

406 ван дер Влит О.

быть аргументом против государственности классических политиче­ских систем. Рим эпохи республики был государством гражданской общины (citizens-state), хотя эта его сущность менее выражена по сравнению с греческими полисами вследствие размеров и гораздо большей иерархии римского общества. В Риме государство было го­раздо более ясно выражено, и власть государства более отчетлива, чем в греческих полисах. I

RES PUBLIC А, ПОЛИС И РАННЕЕ ГОСУДАРСТВО

Некоторое время назад я утверждал, что римскую политическую сис­тему эпохи Регул о в можно квалифицировать как раннее государство, в соответствии с определением Классена и Скальника (van der Vlιet 1990). С этой точки зрения конец царского периода предполагает упа­док этого раннего государства и временное исчезновение государства из римского общества. Мы, бесспорно, очень мало знаем о римском царском периоде, и сейчас я буду говорить скорее о временном вакуу­ме власти, чем о крушении государства. Я также не совсем уверен, является ли определение Рима в период правления последних трех царей как раннего государства абсолютно убедительным, но все же я думаю, что римская политическая система того периода наиболее близко подходит этому концепту, в той же степени, что и тирании в греческих полисах. В целом греческий полис дальше от раннего госу­дарства, чем Римская республика, где иерархичность и централизация политической системы выражены более отчетливо.

Различия политической системы греческого полиса и раннего го­сударства системны. Здесь мы имеем дело с противоположностями или альтернативами политической эволюции и формирования госу­дарства. Раннее государство (Claessen 1978) централизованно и иерар- хично, даже если правит монарх, а политическая система полиса имеет горизонтальную структуру. Его центр не над, но среди граждан. Трех­уровневая иерархия поселений, которую можно считать типичной для раннего государства, не характерна для мира полиса, где иерархии поселений по большей части двухуровневые. Рамки политической системы раннего государства и, в частности, зачаточного раннего го­сударства формируются из цепочки общих родственных отношений, основанных на липиджах или даже рэмиджах; система родства архаи­ческой и классической Греции не предоставляет такой основы для по­литической структуры, будучи, скорее, фрагментарной и ядерной, чем иерархичной. Экономика раннего государства характеризуется систе­мой редистрибуции, в экономике полиса редистрибуция имеет только второстепенную роль, здесь доминирует взаимный обмен, который перерос в рыночный обмен как внутри, так и на границах полиса (Tandy 1997; von Reden 1995). В раннем государстве неравноправные отношения между правителями и управляемыми узаконены идеологи­ей взаимодействия (реципрокции), но материально это взаимодействие

Полис: проблема государственности 407

несимметрично. В греческом полисе мы сталкиваемся с идеей полити­ческого равенства граждан и институтов, что узаконено, в целом, при­нимаемыми совместными ценностями. В общих чертах политическая система полиса может быть охарактеризована как гетерархич ная вместо централизованной иерархичной или, скорее, последовательной, чем од­новременной иерархией (Johnson 1982). Формирование полиса и фор­мирование государства внутри полиса являются результатами корпора­тивных стратегий (Feinman 1995; Blanton 1998; ср.: Detienne 2000), а не цепи стратегий, которые, по-видимому, приводят к формированию вож- дества и ранних государств (ср.: van der Vliet 2000; The Early Greek Polis).

Здесь заключается интересный парадокс. С одной стороны, оказы­вается, что чем более государство демократично, тем меньше оно спо­собно укреплять свою власть, потому что оно сильно зависит от согла­сия и сотрудничества своих граждан, которые хотят быть не принужде­ны, но убеждены. Платон жаловался, что афинская демократия не ис­полняла наказания, которые выносил се суд (Plato, Politeιa 557Е-558А). Но, с другой стороны, это также и сильная сторона гражданского госу­дарства. Сильная рука власти не простиралась дальше, чем она есть. Когда нет консенсуса, правители встречаются с пассивностью или даже оппозицией, и сотрудничество необходимо силой насаждать среди лю­дей, которые не хотят этого. Там, где решения и нормы базируются на широком консенсусе, эффективность мер больше, даже если процесс достижения согласия был долгим и мучительным. Сотрудничество в таких случаях опирается на общепринятые социальные ценности. Как уже отмечалось, принуждение нуждается в легитимности, но оно может быть и следствием законности. Эго не делает политическую силу граж­данского государства античности и его государственность менее реаль­ной. Характеристикой того, что Холкескамп (Holkeskamp) называет «Stadtstaatlichkeit» (город-государство - букв, «город-государствен­ность»), является специфическая нормативная система, устанавливаю­щая правила, процедуры и институты. Их сила и, в частности, степень государственности, таким образом, вытекает из того, что Холкескамп (Holkeskamp 2004: 68) обозначает как «Habitualisierung», санкция по­средством и в процессе функционирования. Однако необходимы хотя бы минимальные централизации, иерархии и формализации, связанные с определенной территорией (Holkeskamp 2004: 67). Впрочем, именно в этот момент, по моему мнению, - с позволения Холкескампа- веберов­ский критерий легитимной монополии на принуждение имеет более решающее значение. По, как я говорил, власть, как и легитимность, проявляется гем пли иным образом.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ

Государство - это больше, чем его институты. В большей степени оно существует в том, что должностные лица обладают легитимной моно­полией на принуждение как орудием институционачизированной

408 ван дер Влит Э.

должности. Институты должны согласовываться, дополнять и под­держивать друг друга. Здесь не требуется наличие этического концеп­та государства в той или иной форме. В гражданских государствах античной 1 реции государство заключено в гражданстве и выражается идеологией гражданства, должностями, занимаемыми гражданами, и их участием в принятии решений на разных уровнях (см. недавние обсуждения у Дождева [Dozhdcv 2004] - по Риму, и Гринина [Grinin 2004] - в целом и в частности по греческому полису). Гражданство формирует государство, так же, как участие в государстве определяет гражданина. Это двусторонний процесс. Типичная горизонтальная структура этих государств, являющаяся результатом динамики и взаи­модействия на разных социальных уровнях. Способ построения власти формируется с сильным акцентом на политическом равноправии и участии и, таким образом, серьезно отклоняется от того пути, по кото­рому строилось раннее государство. Ио это, впрочем, не означает, что они были слабее или относительно бсзгосударственными. Как раз на­оборот. Кроме того, мы не должны забывать, что гражданство было привилегией многих, но все-таки привилегией строго ограниченной части населения. Система институтов классических гражданских го­сударств обеспечивала их способами стать могущественными, также и для внешнего мира. Их типичные политические структуры тем не ме­нее скрывают многие инструменты, посредством которых эта власть управлялась и могла быть управляемой. Целью данной статьи было подчеркнуть эти аспекты. I

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликовано в журнале Social Evolution &History, сентябрь 2005, т. 4, № 2, с. 120-150, на английском языке под названием «Polis. The Problem of Statehood». Перевод выполнен E. В. Емаповой ио указанному изданию. J

¹ «I осударство - это комплекс идей и ценностей, некоторые из которых вы­ражаются в реальных институтах» (Vincent 1987). J

² Но Винсент также говорит о государствах начиная только с XVI в. I

«Это не единственный политический институт, гак как есть другие способы

управления обществом, кроме средств государства» (Krader 1968).

⁴Характеристику греческих полисов как юродов-государств см. в: Runcιman 1990: 348; Hansen 1993b; 2000; Morris 1991: 26 и 48; о городах-государствах см.: Burke 1986. J

Так, одно и то же государство может быть сильным в одном аспекте и сла­бым в другом, в зависимости от его истории и традиций. 1

ЛИТЕРАТУРА

Abeles, М. 1996. State. In Barnard, A.. Spencer, J. (eds.), Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology (pp. 527-530). London; New York: Routledge. I

Полис: проблема государсгвенности 409

Berent, М.

1996. Hobbes and the ‘Greek Tongues’. History of Political Thought 17: 36-59. 2000a. Anthropology and the Classics: War, Violence and the Stateless Polis. Classical Quarterly, N. S. 50: 257-289.

2000b. The Stateless Polis: the Early State and the Ancient Greek Community. In Kradin, N. N., et al. (eds.), Alternatives of Social Evolution (pp. 225-240). Vladivostok: FEB RAS.

2004. Greece: The Stateless Polis (I l^lh-4^lh Centuries B. C.). In Grinin, L. E, et al. (pp. 364-387).

Blanton, R. E. 1998. Beyond Centralization. Steps Toward a Theory of Egalitarian Behavior in Archaic States. In Feιnman, Marcus 1998: 135-172.

Brock, R., Ho