ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ Кавказский адат глазами этнографа

Окончив эту книгу, я невольно остановился и решил оглянуться назад, вспомнить, что, как и почему изучал я на Северном Кавказе. Я хочу поделиться с читателем своими воспоминаниями и размышле­ниями, связанными со сбором полевого и архивного материала для этой книги.

Как уже говорилось, прошло около десяти лет с того времени, как я стал заниматься историей и этнографией права мусульманских обшин на Северном Кавказе. Все начиналось примерно в 1991 г. с изучения литературы по региону. В сентябре 1992 г. была первая поездка «в поле», в горные селения Цумадинского района — одного из самых отдаленных и глухих мест в Нагорном Дагестане. Чтобы добраться до райцентра, с. Агвали, рейсовый автобус около 11 часов трясет вас по все время петляющей горной дороге. Затем было изучение аварского языка и чтение аварских и арабских источников по дагестанскому обычному праву в Москве и Махачкале. А после все новые и новые поездки на Северный Кавказ, знакомство с интересными людьми, до­кументами, местами.

Благодаря всему этому этнография и история права стали для меня частью жизни. Почему я выбрал именно эту область науки? В отличие от большинства моих друзей и коллег тут не сыграли осо­бой роли ни семейные традиции, ни личные склонности к изучению права. У меня в роду не было ни ученых-правоведов, ни практикую­щих юристов. Из моих родственников только дед жены был извест­ным в послевоенной Москве адвокатом. Когда я учился на историче­ском факультете Московского университета, а затем в аспирантуре Института востоковедения, я никогда не думал, что буду заниматься обычным правом горцев-мусульман на Кавказе.

этой наукой меня подтолкнули правовые источники, с которыми я столкнулся во время экспедиций в Нагорный Дагестан.

Я обнаружил тут целое море еще не изученных рукописей XVIII — первой трети XX в. на арабском и дагестанских языках. Это были за­писи решений сельских адатных и шариатских судов, просущество­вавших здесь до начала 30-х годов. Кроме оригиналов документов сюда относятся и их многочисленные копии, заверенные и не заве­ренные нотариусом, сделанные на обложках и полях арабских книг, порой просто обрывках бумаги. Они есть повсюду: в государственных архивах, частных и недавно восстановленных мечетных собраниях. Опрашивая горцев, я с удивлением заметил, что они часто придают большое значение документам, давно потерявшим всякую юридиче­скую силу. Это явление заинтересовало меня, и я с головой погрузил­ся в изучение обычного права, или адата, в Нагорном Дагестане и тех перемен, которые произошли в нем под влиянием дореволюционных, советских и постсоветских реформ. Какую-то роль в моем увлечении этнографией права сыграла возможность практически использовать свои знания арабского языка, а также аварского, который я выучил в начале 90-х годов. Оба языка очень пригодились мне как для чте­ния правовых документов, так и для бесед с нынешними мусульман­скими авторитетами.

Как бы я определил этнографию права, иди юридическую антро­пологию, которой занимаюсь уже около десяти лет? Для меня это наука, изучающая право методами этнографии. Ее предмет — это взаимодействие права и общества в определенном историко-этногра­фическом контексте. В отличие от правоведения этнография права занимается не столько правом самим по себе, сколько его воплоще­нием в том или ином обществе. В отличие от других разделов этно­графии она имеет дело не только с живыми людьми, но и с правовы­ми документами. Последние живут и умирают, как люди. Более того, они могут даже «восставать из мертвых», как, например, случилось с упоминавшимся в этой книге протоколом сельского схода 1904 г.

Документы могут быть разными. Например, для изучения адата на Северном Кавказе нужно сопоставить данные арабских записей ре­шений сходов, постановления дореволюционных российских судов и советские декреты. В процессе работы над этой книгой особенно интересно мне было читать так называемые исторические записи

(таварих) средневековых документов, переписывавшихся по несколь­ку раз в течение четырех-пяти столетий после их составления. Как правило, ученые, обращавшиеся к изучению этих источников, не учи­тывали специфики их жанра. Они видели в них просто копии древних актов — либо точные, либо с ошибками. Между тем это уникальный памятник историко-правовой памяти народа, то, что современные западные исследователи называют «культурной памятью» (франц, la memoire culturelle, нем. das kulturelle Gedachtnis). Важно отметить, что ни исторические записи, ни своды норм средневекового обычного и мусульманского права, вроде знаменитых Гидатлинских адатов, вероятно, прямо не применялись в судебной практике. Свидетельств этого нет. В то же время дагестанцы тщательно копировали и храни­ли эти правовые анналы. Для них это была сама история, свидетель­ство славного прошлого их предков и селений. Во власти историка заставить говорить эти документы как о прошлом, так и о настоящем. Но сделать это нельзя без живых людей. В деле собирания и пере­вода местных правовых документов неоценимую помощь оказали мне мои кавказские друзья и кунаки — ученые, муллы, главы администра­ций, учителя, порой простые чабаны.

Одна из основных проблем, затронутых в этой книге, — роль этно­графа как посредника между государством и местным мусульманским обществом, его отношение к закону и преступлению, насилию в этом обществе.

Помню, в мае 1995 г. я очутился в с. Тлондода и стал расспраши­вать местных жителей о летних пастбищах под названием Элюгун на границе земель местного колхоза с соседним селением Хуштада. У меня была с собой ксерокопия документа 1888 г. на арабском язы­ке об урегулировании поземельного спора между двумя селениями из-за этих пастбищ. И вот я с удивлением заметил, что этот документ вызывает все возрастающие опасения тлондодинцев. Они боялись, как бы, пользуясь им, хуштадинцы не отняли у них часть летних паст­бищ, изменив границы колхозных угодий в свою пользу. Убедить их в безопасности этого документа, по современным российским законам потерявшего всякую юридическую силу, было непросто. Только пере­ведя джамаату текст документа, а затем отправив его «на экспертизу» Багаутдину Кебедову в Кизилюрт, мне удалось разрядить обстановку.

Впоследствии, занимаясь сбором микротопонимики горцев и про­смотром арабских текстов в их мечетных и частных архивах, я не раз встречался с подобным «этнографическим оживлением» старых доку­ментов, чреватым вспышками насилия.

На неспокойном сегодня Северном Кавказе мне на личном опыте довелось проверить справедливость некоторых концепций этногра­фии права, в частности теории правового плюрализма, под которым понимается сосуществование в одном обществе разных правовых сис­тем. Что можно сказать о правовом плюрализме на постсоветском Северном Кавказе? Приведу два конкретных примера.

В 1992 г.

^x* Обе эти истории показывают, что сейчас на Кавказе писаное госу­дарственное право часто теряет юридическую силу, а его роль пере­ходит к неписаным местным обычаям. Нередко эти обычаи, сложив­шиеся тут уже при Советской власти, принимают за возродившиеся дореволюционные адатные традиции. Я категорически против такой их интерпретации. Я думаю, что под влиянием сначала дореволюцион­ных, а затем советских реформ, продолжавшихся в обшей сложности почти полтораста лет, облик и язык адата по всему Северному Кавка­зу неузнаваемо изменились. Его нормы сложно переплелись с мусуль­манскими и российскими. Сегодня один и тот же человек может быть главой сельской администрации, медиаторской комиссии по адату и шариатского суда. Пореформенный адат превратился в современный язык права, связанный с местной властью. К такому выводу подвели меня собранные материалы, а также их обсуждение с моими друзьями и коллегами.

Когда я только задумывал писать эту книгу, перерабатывая в нее свои статьи, я хотел обязательно написать к ней развернутое заклю­чение, рассказать в нем о важности изучения юридической антро­пологии в Нагорном Дагестане, о выходе кавказских сюжетов на по­пулярнейшие сейчас среди зарубежных и отчасти отечественных

этнографов темы правового плюрализма, глобализации и локализации, смешанного (hybrid) общества, микрофизики власти, романтики сопро­тивления и проч.

Опасно увлечься развитием чужих теорий, еше опаснее строить свою собственную законченную теорию. Это означает создание еше одних очков, через которые ученый заставляет читателя глядеть на мир, надевание очередных шор. Зачем искусственно суживать взгляд на проблему права и насилия на Кавказе, не говоря уже о том, что жизнь упрямо разрушает все теории, находя в них противоречия с самой действительностью? Возможно, недавнее господство официоз­ной марксистской парадигмы в ее ритуализированном советском виде внушило мне отвращение к «научным истинам», выстраивающим всех в одну шеренгу. Возможно, я и не совсем прав в своем предпочтении этнографической действительности различным «теориям». Однако я надеюсь, что исследование сонионормативной культуры кавказских мусульман, которому посвящена эта книга, не завершено и не похо­ронено среди множества сухих, оторванных от жизни теоретических томов. Оно продолжается.