<<
>>

Порядок рассмотрения дел

В текущем порядке дела посылались в департаменты Г осударственного Совета министрами и главноуправляющими отдельными частями. Кроме того, департаменты рассматривали дела, вносимые монархом особыми повелениями.

Рассмотрение таких дел возлагалось на один из департаментов совместным их постановлением, то есть — постановлением Соединенного присутствия департаментов Г осударственного Совета.

Присутствие министров в департаментах Государственного Совета при рассмотрении внесенных ими дел не было обязательным. Однако, если пояснение дела признавалось министрами необходимым, они лично или через товарищей могли представлять сведения департаментам; либо

департаменты через своих председателей сообщали о необходимости пояснения дела министрами и главноуправляющими отдельными частями[231].

Если внесенное министром дело до рассмотрения его в департаменте не отзывалось, решение по такому делу не выносилось, оно возвращалось министру. После вынесения решения департаментом дело могло быть возвращено министру по его просьбе лишь с разрешения департамента.

Ведению обеих департаментов подлежали также дела, которые вносились на основании особых законов и особых монарших повелений. Эти дела распределялись между департаментами постановлениями их Соединенного собрания (ст. 70)[232].

Помимо дел, указанных в ст. 68, 69, департаменты рассматривали дела, вносимые императором (ст. 70 УГС). Монарх также утверждал окончательные документы департаментов, принятые большинством голосов. Однако меньшинство могло подать особое мнение, которое подавалось императору вместе с заключением. Император имел право согласиться с мнением меньшинства или принять собственное решение[233].

Дела в департаментах решались большинством голосов. Министры и главноуправляющие отдельными частями имели право голоса лишь в том случае, когда они были членами Государственного Совета.

На каждое заслушанное в департаменте дело составлялся отдельный журнал, который подписывался председателем и членами. Постановления департаментов посылались монарху в мемориях (памятных записках). Мемории департаментов подписывались председателями соответствующих департаментов и скреплялись государственным секретарем. Исполнения по делам департаментов осуществлялись или именными указами, или

монаршими повелениями, которые провозглашались председателями департаментов[234].

Мемории и журналы департаментов публиковались и служили источниками сведений об их работе. По наиболее существенным с точки зрения общественной значимости вопросам Государственной канцелярией издавались и отдельные сборники. Например, «Обзор деятельности Второго департамента Государственного Совета по рассмотрению дел о частных железных дорогах за время с 1906 г. по 1913 г.»[235].

Внесенное министром или главноуправляющим отдельной частью и не рассмотренное в Департаменте дело, в случае выраженного ими желания, возвращалось к инициаторам. Также и заслушанное в департаменте дело возвращалось министру или главноуправляющему отдельной частью по их желанию и с разрешения департамента[236].

Собрания департаментов прерывались на летние месяцы. Продолжительность вакантного в департаментах времени определялась особенными относительно каждого года монаршими повелениями, которые провозглашались председателем Г осударственного Совета.

Непосредственно в департаментах, без послания на монаршее усмотрение, заканчивались дела, которые поступали в департаменты лишь с целью его извещения, дела, которые, при согласии министра или главноуправляющего отдельной частью, им возвращались, дела, которым предоставлялось лишь законное направление и которые не нуждались в монаршем разрешении.

Исполнение по делам департаментов совершалось либо именными указами, либо объявленными председателями департаментов высочайшими повелениями.

Дела об ответственности и привлечении к суду указанных выше должностных лиц выполнялись в определенном ст.

87-95 порядке. Донесения и жалобы, которые содержали обвинение в преступных действиях, посылались на монаршее усмотрение. И наоборот, жалобы и донесения, которые поступили на монаршее усмотрение, посылались в Первый департамент Государственного Совета. Последний сообщал лицам, которые привлекались к ответственности, о содержании обвинения и об имеющихся доказательствах и требовал от них объяснений. После рассмотрения этих объяснений и сбора необходимых для выяснения дела сведений департамент выносил постановление о последующей судьбе дела[237].

Обязанность проведения расследования возлагалась на одного из сенаторов кассационных департаментов Правительствующего Сената. Заключение обер-прокурора служило основанием для постановления Первого департамента Государственного Совета о предании обвиняемого суду. Соответствующее постановление департамента утверждалось верховной властью. Утвержденное постановление о предании суду служило основанием обвинительного акта, составляемого и вносимого им в Верховный уголовный суд.

Как видим, Первый и Второй департаменты как учреждения административные, состоявшие исключительно из членов по назначению, решали вопросы, далекие от законотворческой деятельности[238]. Второй департамент был важным органом управления в сфере экономики. Он, по сути дела, являлся элементом зарождающейся системы стратегического планирования развития хозяйства империи. В отличие от него, Первый департамент был более основательно «замкнут» на внутреннюю политику.

Доказательством тому служит позиция Первого департамента в споре о пределах и порядке ответственности депутатов Государственной Думы и членов Государственного Совета за высказывания в ходе прений. Ввиду новизны парламентской деятельности для России одним из острых вопросов стала проблема, как тогда считалось, злоупотребления иммунитетами со стороны депутатов. Потребность уточнения законодательства выявилась в связи с выступлениями тех депутатов, которые могли и нередко позволяли себе оскорбление словом, как в стенах Государственной Думы и Государственного Совета, так и вне их.

Вопрос о «внепарламентской безответственности»[239] впервые возник в связи с выступлением в Думе 29 июня 1906 г. депутата И. П. Шрага. В своей речи по поводу погрома в г. Белостоке он заявил, что главным виновником погрома в Нежине был местный городской голова Лилеев[240]. Последний подал жалобу на имя императора, обвиняя И. П. Шрага в диффамации. Рассмотрением вопроса император поручил заняться Первому департаменту Государственного Совета[241].

Жалоба Лилеева была оставлена тогда без последствий на основании ст. 14 Учреждения Государственной Думы, хотя Первый департамент разъяснил ему, что он может возбудить преследование против депутата за клевету. При этом пояснялось, что «принадлежащее членам Г осударственной Думы право полной свободы суждений и мнений по делам, подлежащим ведению Думы, не исключает ответственности ни за оклеветание частных лиц, признающих себя оскорбленными оглашенными обстоятельствами, могущими повредить их чести и доброму имени, ни за оклеветание

должностных лиц оглашением заведомо ложных обстоятельств, хотя бы оно последовало в произнесении речи в Государственной Думе ее членом»[242].

Следующим поводом для возвращений к вопросу об ответственности депутатов стал конфликт между правым октябристом Я. Г. Гололобовым и социал-демократом Г. С. Кузнецовым, который вызвал большой общественный резонанс[243]. Кузнецов обвинил 12 мая 1911 г. с думской трибуны Я. Г. Гололобова в том, что он участвовал в собрании екатеринославского отдела Союза русского народа, где было организовано убийство лидера трудовиков во второй Думе А. Л. Караваева. Обвинение было поддержано в запросе 34 депутатов социал-демократической и трудовой фракций. В ответ Я. Г. Гололобов подал жалобу на имя императора, которой и был дан ход. В результате 15 декабря 1911 г. уже Совет министров направил дело для разрешения в Первый департамент Государственного Совета. Но не все члены департамента при рассмотрении данного дела удовлетворились ссылкой Г.

С. Кузнецова на ст. 14 «Учреждения Государственной Думы». Дело затянулось, и в процессе «юридических споров», возникших уже между департаментом и Министерством юстиции, было приостановлено впредь до разъяснения Сенатом противоречия между ст. 14: «Члены Государственной Думы пользуются полной свободою суждений и мнений по делам, подлежащим ведению Думы, и не обязаны отчетом перед своими избирателями» и ст. 22 того же акта, согласно которой члены Государственной Думы за преступные деяния, совершенные при исполнении или по поводу исполнения обязанностей, лежащих на них в силу этого звания, привлекаются к ответственности в порядке и на основаниях,

установленных для привлечения к ответственности высших чинов государственного управления[244].

По приказу министра юстиции от 6 сентября 1912 г. на рассмотрение общего собрания 1-го и кассационных департаментов Сената был поставлен ряд вопросов, призванных прояснить порядок, в котором депутаты законодательного органа привлекались к ответственности. В частности, требовалось разъяснить, подлежат ли члены Государственной Думы уголовной ответственности за суждения и мнения, выраженные ими в заседаниях Государственной Думы или её отделов, либо комиссий, в том числе, когда таковые были заявлены в запросах, обращаемых к правительству, если в означенных суждениях и мнениях заключаются признаки преступных деяний. Ещё один поставленный вопрос касался роли Государственного Совета в случае признания подсудности членов Государственной Думы за те преступные деяния, которые по законам уголовным признаются служебными преступлениями. Министра интересовало, следует ли направлять на заключение Первого департамента Государственного Совета и дела по остальным преступным деяниям, учинённым членами Государственной Думы при исполнении или по поводу исполнения их депутатских обязанностей.

Правительствующий Сенат в заседании 15 октября 1912 г. постановил, что вопрос об ответственности членов Думы за мнения и суждения решается утвердительно; по второму — что в силу общего признания ответственности, вопрос отпадает[245].

Иными словами, все вышеупомянутые деяния подлежали экспертизе Первого департамента.

15 октября 1912 г. Сенат «разъяснил», что «члены Государственной Думы подлежат уголовной ответственности за суждения и мнения, выраженные ими в заседаниях Государственной Думы или ее отделов либо комиссий, хотя бы, в частности, таковые были заявлены в запросах, обращаемых к правительству, если в означенных суждениях и мнениях заключены признаки преступных деяний»[246]. Тем самым Сенат отменил свободу прений, предусмотренную ст. 14 «Учреждения Государственной Думы».

Известный правовед П. И. Люблинский подверг критике это решение, отметив следующе: «Сенат, действуя но инициативе министра юстиции, пытается в ней поставить пределы свободе депутатской речи и отвергает целиком одну из форм парламентского иммунитета, наличность которой является необходимым элементом конституционного права»[247]. Знаменательно, что сам Государственный Совет отнесся к решению Сената индифферентно, хотя время от времени подобные дела ему и приходилось рассматривать. С 1 ноября 1913 г. по 30 июня 1914 г в Первом департаменте состоялось семь заседаний, в которых было рассмотрено 47 дел, в том числе дела об ответственности членов Государственной Думы по обвинениям в преступных деяниях, совершенных ими при исполнении служебных обязанностей.

Первый случай привлечения депутата к судебной ответственности за выступление в стенах Таврического дворца относится к 1914 г. За речь, произнесенную 11 марта в Государственной Думе по поводу реформы Сената, в которой он указал на преимущества республики: «наиболее подходящим режимом для достижения обновления страны является режим демократический, режим парламентский и, если хотите более точное

определение, режим республиканский»[248], к судебной ответственности был привлечен социал-демократ Н. С. Чхеидзе, чью речь расценили в Совете министров как призыв к свержению существующего строя. Вопрос привлечения Чхеидзе к ответственности, в соответствии с Учреждением Государственного Совета и действующим разъяснением Сената, был поставлен перед Первым департаментом Государственного Совета. Тогда судебная комиссия Думы предложила немедленно рассмотреть внесенный годом раньше фракциями кадетов и прогрессистов проект закона об установлении безответственности депутатских речей, а кадеты и левые предложили не обсуждать бюджет, пока этот проект не будет принят Думой. И это предложение, и другое, призывавшее отложить на одно заседание палаты обсуждение бюджета, были отклонены, и в конечном счете власти вынуждены были прекратить дело Чхеидзе ввиду действительно отсутствовавшего состава преступления. В итоге император своим решением прекратил и почти все дела по обвинению членов Государственной Думы в клевете[249]. 27 мая законопроект все же был принят Думой в третьем чтении. Однако в условиях начавшейся 1 августа 1914 г. войны Государственный Совет просто проигнорировал этот законопроект[250].

Дело было вовсе не в личности Чхеидзе: дворцовая камарилья давно искала повода для того, чтобы нанести удар по депутатской свободе слова, то есть воспрепятствовать произнесению даже на пленарных заседаниях палаты крамольных речей. Тем самым ограничив и без того куцые права органа представительной власти, имея конечной целью превратить его из законодательного учреждения в законосовещательное. Что касается Чхеидзе, он не только не завершил свою депутатскую деятельность, но и спустя три

года принял активное участие в Государственном совещании, выступив от имени революционной демократии, в качестве главы ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов.

Что касается дел о привлечении к уголовной ответственности и предании суду за преступления по должности председателя Совета министров, министров и главноуправляющих, их товарищей (заместителей), наместников, генерал-губернаторов и других чиновников 1-3-х классов по Табели о рангах, а также членов законодательных палат, то эти вопросы вносились лично императором, на практике утверждавшим соответствующие заключения Совета министров. В большинстве своем эти дела прекращались императором во время рассмотрения их Первым департаментом или даже вопреки его мнению. В частности, так в 1913 г. было решено громкое дело по обвинению бывшего замминистра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов генерала П. Н. Курлова и трех его сотрудников в превышении и бездействии власти, имевшими последствием убийство П. А. Столыпина.

Дело было внесено на рассмотрение Первого департамента в 1912 г. по докладу сенатора Трусевича. Данный доклад был передан и на рассмотрение Совета министров, который обсудив все данные, собранные расследованием, решил возбудить уголовное дело по п. 4 ст. 68 УГС[251].

В ходе предварительного следствия, которое департамент возложил на сенатора Н. З. Шульгина, были установлены такие обстоятельства, как то, что генерал-лейтенант П. Н. Курлов, осуществляя свои полномочия, посетил в июне 1911 г. города Киев, Чернигов и Окруч, а в первой половине августа — Севастополь и Ялту. В этих городах П. Н. Курловым были организованы совещания с представителями местной власти для выяснения как

необходимых мероприятий по обеспечению безопасности и порядка, так и нужного количества чинов полиции и жандармского корпуса. В то же время П. Н. Курлов, не произведя фактической проверки положения политического розыска и дел в охранных отделениях, выслушивал подробные доклады об имевшихся указаниях на неблагонадежных лиц и отдавал распоряжения относительно негласного наблюдения, в чем главным помощником ему являлся полковник А. И. Спиридович[252]. Тем не менее, несмотря на все указанные меры охраны, в театр 1 сентября 1911 г. был допущен такой человек, как Мордко Богров, ставший убийцей статс-секретаря П. А. Столыпина.

Вследствие допросов, которые проводил сенатор Н. З. Шульгин, им был подведен итог: в отношении всех четырех обвиняемых по настоящему делу следует считать установленным бездействие власти, имевшее особо важные последствия, причем заявление их, что нахождение Богрова в театре не грозило опасностью Императору, не может быть признано правильным, ибо, как описано выше, Богров имел полную возможность подойти во время представления к Царской ложе или даже взять с собой в театр разрывной снаряд и бросить его в Царскую ложу при совершении убийства статс- секретаря Столыпина[253].

На основании всех изложенных Шульгиным обстоятельств Первый департамент пришел к выводу, что занимавший должности товарища министра внутренних дел по заведыванию полицией и вместе с тем командира Отдельного корпуса жандармов, отставной генерал-лейтенант Павел Григорьевич Курлов, начальник подведомственной дворцовому коменданту секретной охраны полковник того же корпуса Александр Иванович Спиридович, бывший начальник Киевского охранного отделения

подполковник того же корпуса Николай Николаевич Кулябко и исполнявший обязанности вице-директора Департамента полиции статский Советник Митрофан Николаевич Веригин обвиняются: 1) в выдаче билета Богрову, несмотря на его неблагонадежную репутацию; 2) зная о связях Богрова с анархистами, невзирая на явную опасность, грозившую Царской семье и министрам, за ним не было установлено должного наблюдения[254].

Как вспоминал В. Н. Коковцов, «Совет министров решил предать всех их суду. Против этого не возражал и министр внутренних дел Макаров. Покойный министр юстиции Щегловитов был одним из ревностных поборников необходимости привлечения их к суду. Первый департамент Государственного Совета потребовал от них объяснений и, находя их совершенно неудовлетворительными, постановил спросить высочайшее разрешение на предание их Верховному уголовному суду после рассмотрения дела в Первом департаменте Правительствующего Сената и

255

назначения им предварительного следствия»[255].

При обсуждении вопроса о виновности П. Н. Курлова, А. И. Спиридовича и М. Н. Веригина мнения разделились: шесть членов Государственного Совета высказались лишь за устранение этих обвиняемых от должности без предания суду, против — пять членов Государственного Совета, министр внутренних дел А. А. Макаров и председатель Первого департамента А. А. Сабуров, составившие, таким образом, большинство. Некоторые члены департамента выразили мнение о невиновности П.Н. Курлова, хотя и признали, что за два года службы Н. Н. Кулябко генерал-лейтенант должен был понять его несостоятельность в своей должности. Единогласно виновным признали только Н. Н. Кулябко.

6 января 1913 г. петербургские газеты сообщили, что журнал Первого департамента утверждения не получил, что дело направлено на прекращение без всяких последствий для П. Н. Курлова, А. И. Спиридовича и М. Н. Веригина. Н. Н. Кулябко же предали суду и приговорили к 16 месяцам заключения без лишения прав, но и этот приговор был обжалован с сокращением срока, а затем последовало и «высочайшее помилование». П. Н. Курлов был уволен в отставку, и вместо него заведующим полицией Российской империи был назначен Золотарев — прокурор Новочеркасской Судебной палаты[256]. Кстати говоря, П. Н. Курлов не только не завершил свою карьеру, но и в 1916 г. выдвигался на серьезные посты, чем заслужил гневную речь националиста Габринского в Думе[257].

Еще одним интересным делом было обвинение товарища министра внутренних дел В. И. Гурко и совместно с ним управляющего земским отделом Я. Я. Литвинова в преступных по службе действиях. Согласно ст. 91 Учреждения Государственного Совета, производство дела было возложено на одного из сенаторов кассационных департаментов. Итогом стало представление Первого департамента о предании суду за превышение власти замминистра внутренних дел В. И. Гурко (за неудачные распоряжения при руководстве помощью пострадавшим от неурожая). В 1907 г. оно было утверждено государем[258].

Как писали в газетах того времени: «Скромная, смягченная канцелярским стилем редакция этих обвинительных пунктов не в состоянии, конечно, передать сущности тех тяжких грехов перед народом, которые

скрываются в них и за которые в лице г. Гурко судилась, в сущности, вся наша бюрократия»[259].

Все остальные немногие дела, которые представляли сколько-нибудь политический интерес, выбывали из департамента, оставлялись без последствий. Можно сделать вывод, что в принципе в рассмотрении таких дел Первый департамент действовал весьма либерально. Как, например, в деле от 9 апреля 1915 г. по обвинению бывшего члена Государственной Думы, Леонида Новосильцева, в клевете. Л. Новосильцев 29 апреля 1913 г. произнес речь в открытом заседании Думы при обсуждении законодательной инициативы 39 членов Госдумы о введении в действие постановлений закона от 15 июня 1912 г. «О преобразовании местного суда», касающихся судебных приказов. Утверждалось, что он якобы заведомо ложно обвинял дворянина И. Иванова в преступных деяниях. Департамент рассмотрел представленные Л. Новосильцевым объяснения и постановил назначить производство предварительного следствия по обвинению последнего в клевете. Результаты произведенное сенатором А. И. Руадзе следствия на основании ст. 92 Учреждения Государственного Совета вновь поступили в Первый департамент, который уже на основании всех имеющихся данных вынес решение прекратить уголовное преследование, поскольку обвинения Л. Новосильцева в адрес И. Иванова оказались вовсе не лживыми, а безусловно правдивыми[260].

Еще одним громким делом Первого департамента могло стать дело об обвинении бывшего военного министра генерала от кавалерии Владимира Александровича Сухомлинова в бездействии власти, взяточничестве и измене. 10 марта 1916 г. Первый департамент вынес постановление о

производстве предварительного над ним следствия[261]. Тем не менее, как видно из записей журнала Первого департамента, дело выбыло, как позднее и дело о привлечении П. Н. Милюкова к ответственности за речь, произнесенную в заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г. против Б. В. Штюрмера. Несмотря на все обвинения Б. В. Штюрмера в оскорблении П. Н. Милюковым его чести и достоинства, дело не получило продолжения и также выбыло из департамента[262].

Государственный Совет в 1916 г. одобрил предположение о передаче дел о служебной ответственности высших чиновников и депутатов в ведение общего собрания Первого и кассационного департаментов Сената, однако согласительная процедура по соответствующему законопроекту не была закончена.

В связи с решением вопроса об ответственности членов Государственного Совета и Государственной Думы вставал и более тонкий юридический вопрос о временном устранении от участия в собраниях. Согласно ст. 21, 20 Учреждения Государственной Думы и ст. 27 Учреждения Государственного Совета. Эти лица устранялись в случае: 1) привлечения к следствию или суду по обвинению в преступных деяниях, предусмотренных в п. 1 ст. 7 Положения о выборах в Государственную Думу или влекущих за собою отрешение от должности и 2) объявления несостоятельным должником. Однако ст. 15 Учреждения Государственной Думы прямо предусматривала, что депутат в период сессии не подлежит личному задержанию за долги.

Спор здесь вызывало следующее: если имеется официальное сообщение о привлечении к следствию или суду по обвинению на основании ст. 20 Учреждения Гос. Думы, то должны ли ограничиться Дума или

Государственный Совет установлением того обстоятельства, что 1) привлечение к следствию данного лица состоялось по постановлению надлежащей власти с соблюдением установленного порядка и 2) что обвинение предъявлено по признакам одного из преступных деяний, указанных в п. 1 ст. 7 Положения о выборах в Государственную Думу или влекущих за собой отрешение от должности, с тем, что раз это установлено, привлеченный в обязательном порядке должен быть временно устранен от участия в собраниях Думы или Совета. Именно такой порядок был признан Первым департаментом Г осударственного Совета соответствующим закону.

В написанной по этому поводу статье Д. Д. Гримма отмечалось, что в условиях реального конституционного строя временное устранение члена, привлеченного к следствию или суду с соблюдением всех установленных формальностей, должно было бы зависеть от дискреционного усмотрения Думы или Совета и такое устранение составляет право палат, но отнюдь не обязанность. То, что Государственный Совет встал на иную позицию, Д. Д. Гримм назвал «самоотречением от прав»[263].

Когда обстоятельства дела требовали предварительного следствия, его осуществление возлагалось на одного из сенаторов кассационных департаментов монаршим назначением, а прокурорские обязанности в этом следствии исполнялись обер-прокурором кассационного департамента.

Материалы законченного следствия посылались, с выводом обер- прокурора кассационного департамента, в Первый департамент Государственного Совета, который выносил постановление о прекращении начатого преследования или о наложении на привлеченного взыскания или предании обвиняемого суду.

Относительно членов Государственного Совета и Государственной Думы департамент постановлял или о прекращении начатого преследования, или о предании суду. Вынесенное департаментом постановление о прекращении дела, привлечении к суду или наложении бессудного взыскания посылалось на монаршее усмотрение. Постановление департамента о проведении предварительного следствия посылалось исполнителю без монаршего утверждения[264].

Монаршее утверждение постановления департамента о привлечении к суду члена Государственного Совета, Государственной Думы, председателя Совета министров, министра, главноуправляющего отдельной частью, наместника или генерал-губернатора служило основой обвинительного акта, который составлялся обер-прокурором уголовного кассационного департамента и вносился им в Верховный уголовный суд[265]. Таким образом на этой стадии Первый департамент оказывался в роли «камеры предания суду» судебных палат (ст. 523 Устава уголовного судопроизводства[266]). Подобная «странность» объяснялась тем, что собственно стадия предания суду появилась в нашем уголовном процессе как выраженный этап лишь в 1864 г. и в начале ХХ в. законодательство об этой стадии еще не было четко систематизировано.

Если Первый департамент Г осударственного Совета считал, что в деле, поступившем из Сената, есть документы, недостаточно рассмотренные Сенатом или вообще не принятые им во внимание при рассмотрении дела, то департамент мог вернуть дело в Сенат для нового рассмотрения и решения.

Донесения и жалобы, содержащие обвинения в преступных деяниях, предоставлялись на высочайшее усмотрение. Донесения и жалобы направлялись в Первый департамент Государственного Совета[267].

Департамент сообщал привлекаемым к ответственности лицам как о предмете обвинения, так и об имеющихся доказательствах и требовал от них объяснений. После рассмотрения предоставленного объяснения и собрания сведений по делу департамент составлял заключение о дальнейшем направлении дела.

Как уже говорилось, Второй департамент Государственного Совета призван был играть важнейшую роль в модернизации российской экономики. Главной его задачей было решение вопросов целесообразности включения частных лиц или организаций в экономику страны. Так, 18 марта 1912 г. во Второй департамент было представлено дело об отводе подданному Великобритании Чарльзу Стюарту, в аренду без торгов казенной земли на Кавказе для устройства гидроэлектрических станций. Инженер Чарльз Генри Стюарт в июне 1910 г. обратился к наместнику Его Императорского Величества с ходатайством о разрешении ему устроить на реке Терек близ станции Казбек Военно-Грузинской дороги и у озера Гокча гидроэлектрические станции для обслуживания электрической энергией населенных мест и промышленных предприятий Кавказского края. Осознавая важное значение создания мощного источника силовой энергии и возможности широкого ее распространения на Кавказе, генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков затруднился дать разрешение и сообщил председателю Совета министров о своих сомнениях: может ли быть передаваемо в частные руки такое государственное достояние, как двигательная сила р. Терека и озера Гокча, и, во-вторых, может ли предприятие это предоставляемо иностранцам. Было созвано Особое

совещание под председательством сенатора Никольского. Совещание тщательно изучило этот вопрос, рассмотрев заключение образованной в составе совещания технической комиссии, и нашло проект Чарльза Стюарта вполне осуществимым и полезным для края.

Однако были поставлены следующие условия:

- арендная плата, устанавливаемая в размере средней доходности земель в данной местности;

- обязанность оборудовать временную гидроэлектрическую установку на реке Терек машинами мощностью не менее 15 000 киловатт- ампер с проведением линий электропередачи от нее до городов Тифлиса и Владикавказа[268].

Разрешение было выдано Вторым департаментом ввиду его очевидной полезности, так как эти станции снабжали бы Кавказский край электроэнергией для поездов железных дорог и трамваев, освещения городов, для различных надобностей горных и фабрично-заводских предприятий и проч.

1 января 1916 г. председателем Второго департамента был назначен В. Н. Коковцов[269], для которого это было достаточно неожиданным: «Я был немало удивлен, когда перед самым новым годом, в последних числах декабря 1915 г., ко мне заехал Куломзин и спросил меня, как отнесусь я к его мысли предложить государю, при пересмотре состава департаментов Совета на 1916 г., назначить меня председателем Второго департамента, в котором рассматриваются дела о частных железнодорожных концессиях. Я ответил ему, что был бы рад такому назначению, если оно не сопряжено с несправедливостью по отношению к человеку, вполне достойному,

занимающему это место, — генералу Петрову, с которым меня соединяют самые лучшие отношения. Куломзин сказал мне, что вполне понимает мое отношение и берется лично повидать генерала Петрова и заранее уверен в том, что он будет рад не послужить помехой моему назначению. Через день Петров приехал ко мне сам и просил меня не отказываться от назначения, так как он нимало не будет этим обижен, считая, что такое назначение есть наименьшее, что могло бы быть сделано для меня, а сам он с большой охотой останется простым членом департамента под моим председательством. Я просил его лично переговорить с Куломзиным и передать ему мою усердную просьбу при докладе государю упомянуть о моем сомнении, основанном на моем нежелании причинять малейший ущерб почтенному человеку».

Назначение состоялось 1 января 1916 г.[270], и уже 9 января в «Биржевых ведомостях» была напечатана статья под заголовком: «Граф В. Н. Коковцов о железнодорожном строительстве». Основная идея нового председателя 2-го департамента заключалась в том, что необходима поддержка частной инициативы в сфере железнодорожного строительства. В этом он расходился с теми, кто отстаивал полную национализацию железных дорог и сосредоточение всего железнодорожного строительства и управления, исключительно в руках самого государства. Но при этом Коковцев высказывался за необходимость выработки общего плана развития русской железнодорожной сети, т. е. речь шла о подготовке материалов и данных для такого плана, тогда как окончательное решение этого вопроса предлагалось отложить до победы в войне[271].

Справедливости ради следует заметить, что к тому времени Государственная Дума уже проголосовала за ассигнование 10 тыс. рублей министру путей

сообщения. Правда, это ассигнование предназначалось вовсе не для выработки плана «общего железнодорожного строительства» и даже на производство «нужных изысканий» (в действительности на 10 тыс. рублей можно было тогда произвести изыскания для линии протяженностью не более 100 верст), а только для выработки плана предстоящих изысканий, каковой и был своевременно выработан.

Вопрос о плане железнодорожного строительства неизбежно зависел и от выработки того общего плана финансовой и экономической политики, который так и остался невыработанным, что ставилось в вину Государственной Думой самому В. Н. Коковцову, который был тогда министром финансов[272].

После свержения монархии в результате Февральской революции 1917 г. Государственный Совет, не имевший поддержки в общественном мнении, был упразднен. Прекратилась работа его департаментов. Для предварительного рассмотрения дел о привлечении к уголовной ответственности высших должностных лиц была создана Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных действий высших сановников. В марте 1917 г. Временное правительство постановило в случае срочности разрешать железнодорожные дела без участия Второго департамента Государственного Совета. А уже 5 мая 1917 г. был образован Особый временный комитет по делам частных железных дорог для рассмотрения дел, относившихся к ведению Второго департамента Государственного Совета. Этим постановлением устанавливалось:

1. В состав Особого временного комитета входит по одному члену по избранию Центрального военно-промышленного комитета, Главного комитета Всероссийских земского и городского союзов по снабжению армии, Совета вольно-экономического общества и VIII отдела Русского

технического общества и шесть членов по назначению Временного правительства. Председатель комитета избирается его членами.

2. Министрам или лицам, ими уполномоченным, предоставляется принимать участие в заседаниях Особого временного комитета с совещательным голосом, председатель же этого комитета может приглашать в заседание его лиц, познания которых могут быть полезны при рассмотрении дел.

3. Делопроизводство по Особому временному комитету возлагается на Государственную канцелярию.

Председателем Особого временного комитета был назначен К. Я. Загорский, заместителем А. Н. Фролов, также в состав вошли представители Центрального военно-промышленного комитета, Земгора, Вольного экономического общества. Просуществовал и он недолго, до октября 1917 г., успев рассмотреть около 20 дел, некоторые из которых так и остались без решения за прекращением действий Временного правительства и были возвращены в Комиссариат путей сообщения[273].

***

Итак, можно констатировать, что в реформированном Г осударственном Совете (так же, как и вообще в правящей элите России начала XX века), даже при наличии выборного элемента, преобладали представители высшей бюрократии, а также верхушки дворянства. При этом члены Совета по назначению сохраняли в нем особое влияние и при этом оказались в более зависимом положении от Правительства, чем до 1906 г. В результате Государственный Совет оставался прежде всего Советом чиновников, постановляющим свои заключения по указаниям высшего начальства.

Бюрократические подразделения в составе Государственного Совета подверглись существенным преобразованиям при наделении общего присутствия Совета функциями верхней законодательной палаты. Однако наличие таких сугубо бюрократических учреждений, как Первый и Второй департаменты, в составе реформированного Государственного Совета сказывалось на деятельности верхней законодательной палаты, связанной с административно-судебными учреждениями Государственного Совета как в организационно-правовом, так и в кадровом отношении. Таким образом, законодательная палата в составе Г осударственного Совета сосуществовала с административными и отчасти судебными подразделениями.

2.4.

<< | >>
Источник: АЛИЕВА ЗУЛЬФИЯ ИБРАГИМОВНА. Административно-судебные подразделения в структуре Государственного Совета 1906-1917 гг. (историко-правовое исследование). Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2019. 2019

Еще по теме Порядок рассмотрения дел:

  1. 37 Процессуальный порядок рассмотрения дел, возникающих из административных правоотношений.
  2. Порядок рассмотрения дел в Особых присутствиях Государственного Совета
  3. О сроках рассмотрения судами Российской Федерации уголовных, гражданских дел и дел об административных правонарушениях
  4. ТЕМА 11. ПОДГОТОВКА ДЕЛ К ПЕРЕДАЧЕ И ПОРЯДОК ПЕРЕДАЧИ ДЕЛ В АРХИВ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ХРАНЕНИЯ
  5. 5. Порядок составления и утверждения номенклатуры дел
  6. 7. Особенности подведомственности и подсудности рассмотрения дел об административных правонарушениях
  7. ПОРЯДОК РАССМОТРЕНИЯ И РАЗРЕШЕНИЯ ОБРАЩЕНИЙ В АДВОКАТСКИХ ОБРАЗОВАНИЯХ И АДВОКАТСКИХ ПАЛАТАХ СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  8. 2. Виды номенклатур дел
  9. 1. Номенклатура дел
  10. 1.Формирование и оформление дел
  11. 4. Заголовки и их составление в номенклатуре дел
  12. 6. Требования к заполнению формы номенклатуры дел
  13. 2. Оформление дел
  14. 20. Круг административных дел, подведомственный арбитражным судам.
  15. 2. Организация оперативного хранения дел