Глава пятая ПО КОЛЕНО В ВОДЕ

На следующий день после встречи с «Пайонир Стар», первый раз после того, как мы вы­шли из Кальяо, пошел дождь, мелкий и при­ятный, но такой кратковременный, что мы не смогли пополнить уже иссякающие запасы воды.

Ночью ветер усилился. Сначала мы только радова­лись этому. Но к утру из-за сильного давления ветра на паруса нос плота стал зарываться в воду на целых 10 сантиметров. Это немного встревожило нас, и мы

поспешили перенести самые тяжелые бочки и ящики с носовой части на кормовую. Такое размещение груза помогло, но нижнюю часть палубы все же заливала во­да. Мы были убеждены, что плот выровняется и снова примет горизонтальное положение, если спустить или зарифить паруса. Однако предпочитали стоять по ко­лено в воде, только бы не снижать скорости. 2 июня вы­яснилось, что мы поступили правильно, ибо за минув­шие сутки прошли 80 морских миль, побив, таким об­разом, на несколько миль свой прежний рекорд.

Даже в нашем состоянии блаженного неведения можно было сообразить, что это плохо кончится. Так и вышло. Внезапно дело чуть было не приняло трагиче­ский оборот. В ночь с 4 на 5 июня, когда на вахте стоял один Хуанито, плот от сильного порыва ветра вдруг развернулся и резко накренился.

— Убрать все паруса! — быстро скомандовал Эрик, он сразу проснулся и понял, что произошло.

Шлепая по воде, мы выскочили на палубу и стали ловить скользкие шкоты и развевающиеся паруса. Не успел я с большим трудом развязать узел шкота, как услышал тяжелый всплеск на другой стороне каюты и пронзительный крик:

— Человек за бортом!

Я бросился на ту сторону палубы и чуть было не.

Какой-то жалобный стон около моих ног заставил меня посмотреть вниз. Это был Ганс. Еле живой, весь в синяках, он судорожно цеплялся за край борта. Ви­димо, он не растерялся и успел ухватиться за первое, что ему попалось под руки. Набежавшая огромная вол­на вдруг приподняла его и ударила о борт плота. И ско­рее благодаря счастливой случайности, чем нашей лов­кости, в самый опасный момент, когда Ганс уже отце­пился, нам с Жаном удалось его втащить на плот. Ганс

совершенно обессилел и потерял сознание. В каюте он мало-помалу пришел в себя и пожаловался на силь­ную боль в ноге, но перелома, к счастью, не было. Мы дали ему большой глоток виски из последней бутылки и сами подкрепились, чтобы поскорее забыть этот не­приятный эпизод.

Горький опыт научил нас быть осторожней. Мы свернули основной парус и подняли значительно мень­ший парус — бизань. А чтобы легче было держать курс, снова подняли фок. На наше счастье, скорость упала незначительно — до 50—60 миль в сутки.

Через несколько дней, точнее 7 июня, с наступле­нием сумерек нам снова пришлось спешно убрать все паруса, но на этот раз совсем по другой причине. На вахте у руля опять стоял Хуанито. Мы же все улеглись спать. Я совсем засыпал, когда он вдруг крикнул:

— Огонь, огонь! Совсем рядом, слева по борту!

По его дрожащему, взволнованному голосу мы по­няли, что это не шутка. Мы выскочили на палубу — кто одетый, кто полуодетый, а кто и голый. Хуанито верно сказал — с наветренной стороны, совсем рядом, самое большее в 300 метрах от нас, был виден белый сильный огонь. Мы спустили все паруса, чтобы умень­шить дрейф.

У нас разгорелся спор. Ганс утверждал, что это был огонь какой-нибудь дрейфующей лодки. По его мнению, бедняги, потерпевшие кораблекрушение, настолько уже обессилели, что не смогли ответить на наши сигналы, а может быть, уже умерли от голода и жажды. Я скло-

нялся к менее романтичному предположению Эрика, считавшего, что это было японское рыболовное судно. Правильность его мнения подтвердилась, как только мы увйдели еще несколько таких огней, а затем на более далеком расстоянии — освещенное судно, очень похо­жее на японские суда для лова тунцов. Я хорошо знал, что японцы интенсивно занимались рыбным промыс­лом в международных водах в западной части Тихого океана. Но для меня было новостью то, что они могли, проделав такой длинный путь из Японии, расставить сети в самом центре восточной части Тихого океана, за 2 тысячи морских миль от ближайшей земли. Значит, у них было гораздо больше смелости и предприимчи­вости, чем я думал. Решились бы Соединенные Штаты, Колумбия, Эквадор, Перу или Франция, располагаю­щие многочисленными портами в этой части Тихого океана, последовать их примеру? У меня снова появи­лось желание осуществить свою старую заветную меч­ту — стать капитаном на рыболовном судне с таитян­ским экипажем. И я самодовольно улыбнулся, предста­вив себе эту соблазнительную картину.

Не успели мы как следует прийти в себя от ночных происшествий, как на нас свалилась одна малоприят­ная неожиданность: во время утренней вахты раско­лолся руль.

Мы по-прежнему находились только на 4° южной широты, но чтобы попасть на Таити, лежащий на 17°

109 ■

южной широты, необходимо было немедленно круто повернуть на юго-запад. Казалось, что плот должен был бы сделать это сам по себе. По данным всех мор­ских карт и лоций, экваториальное течение поворачи­вает на юг сразу же после 120-го меридиана. В этом месте и пассаты делают дугу в том же направле­нии. Но по каким-то причинам мы все еще находи­лись в течении, направлявшемся на север, хотя давно уже миновали 120-й меридиан. Так же ненормально ве­ли себя ветры, все время менявшие направление. Про­бовали положить руль влево. Но и это мало помогло. Опуская паруса, как только дул юго-восточный ветер, и снова поднимая их, когда он менял прежнее направ­ление на северо-восточное, мы добились некоторого ус­пеха и спустились на несколько градусов к югу. Одна­ко этот способ требовал больших усилий и страшно утомлял. Всем нам приходилось работать круглые сут­ки, и мы совсем не высыпались. А между тем плот продолжал медленно, но неуклонно погружаться все глубже и глубже.

Нас немного развлекло появление китовой акулы величиной с плот. (Китовая акула, как известно, самая большая из всех акул — она часто достигает такой же длины, как кит.) Это бурое чудовище следило за плотом и долго с любопытством обнюхивало его своим отврати­тельным рылом, а потом пренебрежительно вильнуло хвостом и с неимоверной скоростью исчезло где-то на западе.

В середине июня уровень воды в каюте поднялся почти на 20 сантиметров. Поэтому примерно на столь­ко же нам пришлось приподнять нижние койки. Вскоре нам пришлось перебраться на крышу каюты. Это было единственное сухое место. На сей раз товарищи не ску­пились на похвалы в мой адрес, и я сам был доволен, что мне пришла неожиданно удачная мысль построить плоскую крышу. Размер ее не превышал 4 метров в длину и 3 метров в ширину, но мы страдали не столько от тесноты, сколько от сильного ветра, который, как ни странно, был по ночам неприятно холодным. Особенно пагубной оказалась перемена температуры для Эрика*

по

здоровье которого к этому времени начало снова сда­вать. Еще во время плавания с острова Таити в Чили он казался усталым и слабым, хотя ни на что не жало­вался. Мы основательно его обследовали и расспросили, однако так и не смогли найти ни одного симптома ка­кого-либо заболевания. Но нам было уже известно, что стоило ему простудиться или промокнуть, как его со­стояние резко ухудшалось. Поэтому мы соорудили для него из куска парусины маленькую палатку и теперь, несмотря на жажду, даже радовались, что не было дождя.

20 июня стало ясно, что до Таити мы сможем дойти только в случае, если появится сильный северный ве­тер и будет дуть в течение двух-трех недель подряд. Но на такую сказочную удачу не было почти никаких на­дежд. До Маркизских же островов оставалось всего лишь 400 миль. На крыше нам было неплохо, настрое­ние пока было бодрое, и даже под бизанью и фоком мы по-прежнему шли со скоростью 50 миль в сутки. Однако положение резко изменилось. И без того капризный ветер подул с нарастающей силой с ненуж­ной нам стороны, то есть с востока. Пришлось убрать все паруса и поднять только маленький штормовой фок над форштевнем. Но, несмотря на это и на манев­рирование рулем, толстая карандашная линия, озна­чавшая наш маршрут на морской карте, быстро ползла прямо на запад — мимо Маркизских островов.

Так шел день за днем, а курс нашего дрейфа почти не изменялся. В ночь с 26 на 27 июня я впервые серьез­но забеспокоился. Я стоял на скользкой площадке вах­тенным у руля, тревожно посматривая на компас, и, все больше и больше убеждался, что изменений не было:! по-прежнему дул юго-восточный ветер. Неужели мы пройдем мимо Маркизских островов? Я и подумать не решался о последствиях. Вдруг я почувствовал, как плот быстро и резко начал опускаться в воду. В сле­дующий миг на мою площадку обрушилась волна. Я ухватился за каюту и ждал, пока она схлынет. Но она почему-то не убывала. Постепенно до моего созна­ния дошла страшная истина. На этот раз плот под на­пором огромной массы воды не только погрузился в море, но и по какой-то причине в значительной степени

111

потерял плавучесть. Судя по площадке, плот опустил­ся почти на метр. Невольно вспомнилось замечание одного из владельцев верфи в Конститусьоне, где строился наш плот. Увидав однажды, как я застилаю палубу плетнями из чилийской ивы, он посоветовал:

— Не забывайте регулярно смачивать палубу во­дой. Эти плетни будут крошиться, если долго останут­ся сухими.

Какой иронией звучали его слова теперь!

Сначала мне хотелось созвать всех товарищей. Но через секунду я подумал, что куда милосердней будет дать им выспаться. Надо полагать, что завтра днем они воспримут катастрофу гораздо спокойнее, чем теперь, разбуженные среди ночи. Ранним утром они один за другим начали сползать с крыши, и действительно все показали образец необыкновенной выдержки. После долгих и очень обстоятельных обсуждений возможных причин, по которым плот потерял плавучесть, мы ре­шили, наконец, осмотреть кипарисовые бревна. С боль­шим трудом мне и Жану удалось отрубить часть бревна. Оказалось, что оно было пропитано во­дой не больше, чем в день нашего отплытия из Кальяо. Мы поняли, что поступили правильно, выбрав кипари­совое дерево. Но это было слабым утешением. Обрубок был весь пробуравлен корабельными червями. Мы бро­сили его в море, и он камнем пошел ко дну. Все осталь­ные осмотренные нами бревна тоже оказались источен­ными. Мы вошли в каюту, воды в ней было по колено и она напоминала плавательный бассейн. Тут же выяс­нилось, что часть съестных припасов и снаряжения смыта водой. Пришлось спешно собрать уцелевшие ящики, пакеты и аппаратуру, сложить все на верхние койки или подвесить к потолку.

Мало того, что плот сразу опустился почти на це­лый метр, он еще хуже стал управляться. Некоторые товарищи даже сомневались, стоит ли тратить на это силы. К моему удивлению, с ними согласился Эрик и привел основания, весьма типичные для его жизненной философии.

— Я считаю, что бороться против Сил природы — значит попусту тратить свои силы. Природа всегда сильней нас, людей, — сказал Эрик, благодушно улы-

112

баясь. — Что делали полинезийские морские волки, ког­да попадали в шторм? Они просто ложились спать, цол- ностью полагаясь на помощь своего бога морей Таароа. Поэтому давайте по примеру полинезийцев побережем свои силы до лучших времен, когда они нам будут нуж­нее, а плот пустим по воле волн. Может быть, и нам Та­ароа поможет...

Я чуть было не согласился с предложением Эрика. На первый взгляд, оно казалось разумным. Но когда я основательно взвесил все за и против, то решил высту­пить против него. Я опасался, что праздное ожидание какого-то конца может сделать нас безвольными и апа­тичными. В конце концов, мы станем совершенно рав­нодушными к своей судьбе. Философия полинезийцев была безусловно превосходной для них самих, но нам, жителям Запада, для поддержания бодрости духа нужна была дисциплина и регулярное несение вахты, как в армии или на флоте. Я старался говорить убе­дительно и настоятельно требовал, чтобы мы по мере возможности держались самого южного курса: еще не все было потеряно, еще оставались кое-какие надежды достигнуть Маркизских островов. В заключение я ckr3&ji *

— Допустим, что мы не попадем на Маркизские острова, но ведь можно добраться до какого-нибудь из северных атоллов архипелага Туамоту или одного из западных островов Товарищества, если мы действи­тельно попытаемся идти юго-западным курсом. Но пустить плот по воле волн — значит наверняка оказать­ся вынесенными в открытое море.

— Я хорошо понимаю тебя, и пусть будет по-твое­му, — ответил Эрик утомленным голосом после того, как. я высказал свое мнение. — Я стар, устал и болен, и с моей стороны было бы неправильно навязывать вам свою волю. Поэтому передаю командование тебе, Алэн, и с настоящего момента все важные решения будешь принимать ты. Это большая и серьезная ответствен­ность, вот почему я так долго не хотел ее переклады­вать на тебя. Но думаю, что с моей стороны будет куда безответственнее продолжать играть роль, для которой у меня нет больше сил.

Откровенно говоря, я предпочел бы получить долж-

8 Б., Даниельссон ИЗ

ность капитана в более благоприятных условиях и на более мореходном судне. Но я единственный среди ос­тальных членов экипажа знал навигационное дело, и ни у меня, ни у Эрика не было иного выбора. Я под­чинился его воле и, заканчивая наш корабельный совет, еще раз напомнил всем о необходимости нести вахту;

Никто со мной не спорил, но вскоре Хуанито выра­зил свое недовольство этим решением самым недостой­ным образом: во время его вахты у руля плот неодно­кратно разворачивался. При этом каждый раз он так накренялся, что мы чуть не оказывались за бортом. Мы часами раскачивали руль и боролись с развевающими­ся парусами, чтобы возвратить плот в прежнее положе­ние. Когда же мы начинали ругать Хуанито, он рав­нодушно отвечал, что не считает себя виновным, так как он делал все, что мог. Понятно, что это нас еще больше злило. И в довершение всего он отказался от обязанностей кока. Несмотря на наши попытки его вразумить, он не изменил своего решения. Тогда Жан согласился взять на себя неблагодарный труд кока. Из боязни еще больше нарушить устойчивость плота мы оставили тяжелую газовую плиту в каюте, где было не только мокро и сыро, но и ужасно тесно, так как она была загромождена различным скарбом. При­готовление пищи не помешало Жану продолжать рыб­ную ловлю. С удивительной энергией прыгал он в мо­ре, как только появлялось у него свободное время между вахтой и приготовлением еды. Но все его ста­рания ни к чему не приводили. Золотые макрели и другие съедобные рыбы совершенно исчезли. Зато огромная бурая акула преданно сопровождала нас.

Мне казалось, что я был прав, когда возражал про­тив бездействия, ибо через три-четыре дня после наше­го решающего корабельного совета, на котором обязан­ности капитана были возложены на меня, мы, по-види­мому, благодаря направлявшимся на юг морским тече­ниям: снова приблизились к Маркизским островам, что меня крайне обрадовало. Но уже 29 июня стало ясно, что мы пройдем мимо них и, если не будет бла­гоприятного ветра, не достигнем ни одного из остро­вов архипелага Туамоту или Товарищества. Следую-

//всех остальных. Жан пере­рыл почти все свои многочисленные ящики в поисках стеклянных трубок и еще каких-то предметов, из кото­рых можно было бы соорудить аппарат для дистилля­ции воды. Он нашел множество различных трубок для всевозможных исследований и массу других странных предметов, но все попытки соединить их так, чтобы вышел аппарат для дистилляции, не увенчались успе­хом.

1 июля мы находились всего лишь в 35 милях от Эиао, самого северного из Маркизских островов. Стая белых морских птиц, которые, наверное, выводили птенцов на необитаемом скалистом острове, несколько часов кружила над нами, а с наступлением сумерек, с прощальными криками, как бы дразня нас, возврати­лась на остров. Многое отдали бы мы, чтобы последо­вать их примеру, но плот — беспомощная жертва вет­ров и течений — медленно плыл дальше на запад.

Вечером, чтобы разогнать мрачные мысли, я стал перелистывать замечательную книгу о первом дальнем плавании Эрика и Тати в Тихом океане, изданную в 1938 году французским писателем Франсуа де Пьерфе с разрешения и при содействии обоих путешественни­ков. Внезапно мой взгляд упал на следующую фразу: «Путеводная звезда Эрика мерцает над Маркизскими островами. С ранних юношеских лет ему было известно, что настоящее его место там и что в один прекрасный день судьба приведет его туда, как это предсказывали Норны ’. Но, прежде чем наступит этот далекий день, с ним произойдут всевозможные страшные приключения и происшествия в разных краях земного шара, далеко от того места, где десятая параллель пересекает 140-й меридиан и где окончательно решится его судьба».

Как можно было так точно предсказать судьбу Эри­ка за двадцать лет вперед? Что ожидало его, а может быть, и всех находившихся сейчас на борту тонущего

¹Норны.— богини судьбы в скандинавской мифологии.

116

плота? Снова и снова с тяжелым чувством перечиты­вал я эти пророческие слова. В конце концов я захлоп­нул книгу и поспешил на палубу посмотреть, не ры­скает ли плот у Хуанито.

Днем 2 июля ветер постепенно начал стихать. Мы медленно скользили по легким, спокойным волнам впервые за многие недели под совершенно безоблачным небом и палящими лучами солнца. Наш рацион воды в ^!/з литра равнялся двум чашкам в день, и, хотя мы смешивали ее со все большим и большим количеством морской воды и пили небольшими глотками, этой пор­ции было недостаточно для утоления жажды. Я посове­товал товарищам надевать на себя мокрые рубашки и брюки и время от времени окунаться в море, чтобы тело теряло меньше влаги и чтобы таким косвенным путем уменьшить жажду.

Все это время Жан пытался соорудить дистилляци­онный аппарат. Но у него не было необходимых ин­струментов, и он мало чего достиг.

Прошло два таких же жарких дня, и я снова собрал корабельный совет. Жан, Ганс, Хуанито и я чувствова­ли себя сравнительно хорошо, и можно было надеять­ся, что мы продержимся еще две-трй недели, пока есть вода. Но состояние Эрика быстро ухудшалось, теперь он не мог без посторонней помощи съесть даже немного меда или сгущенного молока, свою единственную пищу. Трудно было сказать, сколько еще плот продержится на воде, расстояние же до любого из малочисленных остро­вов оставалось огромным. Поэтому мы решили, прежде всего ради Эрика, еще раз испробовать радиоаппарату­ру, пока находимся в зоне оживленного судоходства и какое-нибудь судно, услышав наши сигналы SOS, может прийти нам на помощь. Узнав из радиосправочника, что сигналы SOS принимают все радиостанции мира каж­дый час в течение десяти минут, я вытащил на крышу оба радиопередатчика и около семи часов вечера завел мотор, который, к счастью, был еще в хорошем состоя­нии. Но стрелки большого передатчика, как и раньше, не сдвинулись с места. Убедившись, что передавать сиг­налы по испорченному радио — пустая трата времени, я достал наш маленький, сконструированный Роланом д’Ассиньи передатчик Морзе, который уже однажды

спас наши жизни у островов Хуан-Фернандес. Я вклю­чил его, и меня здорово дернуло током. Ура! Значит, батареи в порядке. Полный надежды, я начал выстуки­вать наши координаты — 7°20' южной широты, 14Г15' западной долготы — три коротких, три длинных, три коротких..

И, хотя в наушниках слышался только треск, нам казалось, что кто-то принял наш сигнал бедствия. С не­меньшим энтузиазмом повторил я SOS в восемь часов. Жан и Ганс, сидевшие около керосиновой лампы, также казались полны надежд и радости. (Эрик спал в противоположном углу крыши в своей палатке, а Хуа- нито стоял на вахте.) Внезапно лица товарищей иска­зились от ужаса, и они ухватились друг за друга. В сле­дующую секунду я почувствовал необычайное голово­кружение и упал навзничь. Я уже почти сполз с кры­ши, но, придя в себя, успел ухватиться за поперечину. Плот так накренился, что я с большим трудом вскараб­кался обратно на крышу, привязал аппаратуру и другие вещи, а затем в ярости бросился искать Хуанито. Несомненно, он был виноват в том, что мы чуть было не опрокинулись. Но, как и прежде, когда он по своей небрежности чуть было нас не утопил, Хуа­нито только молча пожимал плечами. Я крепко выру­гал его, и товарищи меня поддержали. На всякий слу­чай мы сменили рулевого. А затем Жан и я до самого утра продолжали через каждый час посылать сигналы SOS, но не получали никакого ответа.

Утром мы заглянули в каюту, желая выяснить, все ли там в порядке. То, что мы увидели, нас буквально потрясло. Не только продовольствие и наши личные ве­щи (мы-то думали, что они лежат в надежном месте, на верхних койках), но и кинокамера, секстан и большая часть подвязанного к потолку оборудования Жана — все кружилось в воде. Среди пакетов с макаронами и одежды плавала без затычки 50-литровая бочка с.питье- вой водой. Это нас больше всего огорчило. Пресной воды в ней осталось меньше половины, и каким-то чудом она не смешалась с морской. Я снова выбранил Хуанито, и после этого он наотрез отказался нести вахту.

Теперь, когда на плоту был один больной, один бас­

ив

тующий и запас воды только на неделю, мы больше, чем когда-либо, нуждались в помощи. Еще два дня и две ночи мы с Жаном отчаянно взывали то по одному, то по другому передатчику. Наконец мы вынуждены были открыто признать то, что так долго и умышленно пытались скрыть друг от друга: передатчики не рабо­тали.

Что же делать? Жан и Ганс советовали построить лодку и плыть под парусами или, в худшем случае, гре­сти назад к Маркизским островам. Я сразу же откло­нил этот неразумный совет, сказав, что у нас нет ни инструмента, ни материала, чтобы построить лодку. А если бы даже нам и удалось построить какое-ни­будь судно, мы все равно ни под парусами, ни на веслах не смогли бы идти к Маркизским островам про­тив ветра и морских течений. Но на наших сухопут­ных моряков эти прописные истины не произвели почти никакого впечатления, и бессмысленный спор продолжался. Наконец вмешался Эрик, и мы замол­чали. В его голосе чувствовалось раздражение. Он по­вторил свой прежний совет:

— Еще увеличить плавучесть и остойчивость плота, еще строже экономить воду и съестные припасы.

Чтобы предупредить глупые возражения, он сделал ряд подробных указаний:

— Сначала надо выбросить все ненужное за борт. Затем срубить передние мачты и установить неболь­шую фок-мачту.

Глубоко благодарный Эрику за этот отвлекающий от споров маневр, я сразу же повиновался и начал выбра­сывать в море ненужные личные вещи. После некото­рых колебаний моему примеру последовали и осталь­ные. Когда были срублены передние мачты, плот, к на­шему великому удивлению, стал настолько легче, что бак снова показался из воды.

— Хорошо. Теперь пустите плот по воле волн и от­правляйтесь спать, — сказал Эрик. — Вы совершенно обессилели за последние бессонные ночи.

Я решил уступать Эрику только в отдельных слу­чаях, но тем не менее уступил ему и в этом. Впервые за пять месяцев со времени отплытия из Конститусьона мы были свободны от вахты и спали всю ночь. Это по-

119

действовало на нас благотворно, мы проснулись полйые сил и бодрости, но всем нам очень хотелось пить и есть.

Сколько мы ни высматривали какую-нибудь рыбу, нам на глаза попадалась только подозрительно тяготев­шая к нашему обществу акула. Она казалась такой же голодной, как и мы. Но мы забыли об обеде и о жаре­ном рыбном филе, когда Жан во второй половине дня объявил, что ему наконец удалось сделать дистилля­ционный аппарат. Мы предоставили в распоряжение Жана и подозрительно легкие газовые баллоны, и шведский примус, и оставшийся керосин. Примус был заброшен в угол каюты с самого отплытия из Консти- тусьона, но он сразу же начал работать. Стеклянные трубочки дистилляционного аппарата быстро запотели, и образовавшиеся в них тяжелые капли воды начали с приятным звоном падать одна за другой в жестянку. Газовая плита, также не переставая, гудела и гудела, пока жестянка не наполнилась до краев. Вода была невкусной и сильно отдавала жестью, но нам каза­лось, что это был самый приятный напиток из всех, какими нам когда-либо приходилось утолять жажду.

Пока дела шли на лад. Но, хотя у нас было весьма смутное представление о том, сколько же нам надо горючего, мы пожалели, что оставшихся 30 литров ке­росина хватит ненадолго. Это было тем более печально, что наше плавание на плоту, казалось, продлится це­лую вечность. Вот уже несколько дней мы шли курсом на запад-северо-запад. Впереди — самая пустын­ная часть Тихого океана, где маленькие, малочислен­ные и в основном необитаемые атоллы отстояли друг от друга на таком большом расстоянии, что можно бы­ло пройти и не увидеть ни одного из них.

Неопределенность нашего положения вынудила нас, хоть нам и очень не хотелось, еще раз урезать продо­вольственные пайки. Во второй раз за две недели я про­извел тщательный учет всех запасов. В прошлый раз я составил подробный список имеющейся провизии и ежедневно отмечал, сколько и каких припасов нами бы­ло израсходовано. Таким образом, я точно знал, сколько должно было остаться, и сразу же обнаружил, что не хватает пяти банок сгущенного молока. Все во

120

мне закипело, и только ценой огромного усилия мне удалось овладеть собой. Товарищам я и виду не подал, только Эрику сообщил об этом неприятном событии, когда остался с ним наедине.

— Искать виновного — значит еще ухудшить поло­жение, — твердо сказал Эрик после некоторого раз­думья. — Никто не сознается, а последствия — шум, спор и недоверие друг к другу. Поэтому давай лучше будем следить, чтобы подобные вещи не повторялись. Запри все припасы в большой сундук с висячим зам­ком. Ежедневную порцию выдавай сам. И вот тебе еще один хороший совет. Останавливай на ночь дистилляци­онный аппарат. За сутки он должен давать больше во­ды, чем Мы теперь расходуем. Я наблюдал последние дни и заметил, что ночью, когда все спят, воды обра­зуется значительно меньше, чем днем. А это также по­дозрительно.

С тяжелым чувством последовал я его совету, и не­трудно было заметить, что все эти меры оскорбили то­варищей. Но я был согласен с Эриком, что иного вы­хода нет, тут придется страдать вместе и виновным и невиновным.

Затем я приказал установить небольшую времен­ную мачту, поднять парус и возобновить вахту у руля, так как по-прежнему считал, что сидеть сложа руки просто вредно. А кроме того, держась определенного курса, можно было помешать плоту рыскать и ложить­ся боком к волне, что, по моему мнению, полностью оправдывало бы все затраченные усилия. С этим нако­нец-то согласились не только Жан и Ганс, но даже Хуанито, правда равнодушно и неохотно. Жан совсем упал духом, хотя до сих пор был бодрым, старатель­ным и услужливым. Он еле держался за румпель и почти не напрягал сил, когда управлял плотом. По правде говоря, у меня и самого было неважное на­строение. 13 июля у нас у всех было очень тяжело на душе, казалось бы, по пустячной, но, если пораз­мыслить, по очень понятной причине. На Таити пользуются любым случаем, чтобы повеселиться. Празднование национального дня Франции 14 июля ■там начинается уже накануне, и, конечно, мы думали о том, как провели бы этот день, если бы

121

наше путешествие шло по намеченному плану. Эрик долго, с явным удовольствием смотрел на наши кислые физиономии, а после обеда кивнул мне головой — он был слишком слаб, чтобы крикнуть, — и тихо сказал:

— Поднять флаг!

Он воображает, подумал я, что развевающийся на топе трехцветный флаг поднимет настроение товари­щей, и хотя я отнесся к этому без всякого оптимизма, все же выполнил его желание. На следующее утро, едва начало светать, нас всех разбудил громкий крик Ган­са, стоявшего на руле:

— Пароход! Пароход! ’

Протирая спросонья глаза, мы начали всматривать­ся в ту сторону, куда указывал Ганс. Случилось неве­роятное. Большое грузовое судно перерезало курс пло­та под прямым углом, на расстоянии не более трех миль. Я удивленно посмотрел на Эрика, и он ответил мне загадочной улыбкой. Было, конечно, чистой слу­чайностью, что судно появилось после того, как мы подняли флаг. Но такие странные случайности повторя­лись время от времени в течение тех двух, лет, что я провел вместе с Эриком. Если бы я верил во всевышне­го, то давно пришел бы к заключению, что Эрик со­стоит с ним в союзе, — мелькнуло у меня в го­лове ; как и все мои товарищи, я сорвал с себя таитян­скую набедренную повязку и принялся ею размахивать. К Жану вернулась вся его прежняя энергия и находчи­вость. Он с быстротой белки вскарабкался на мачту и начал размахивать флагом. Однако на торговом судне никто не обращал на нас внимания, хотя оно было те­перь настолько близко, что мы узнали в нем новозе­ландский пароход, регулярно заходивший в Папеэте во время рейсовых плаваний между родиной и Кана­дой.

Скоро мы поняли, что можно махать сколько угод­но набедренными повязками и не быть замеченными. Хуанито и я предложили разжечь костер. Жан и Ганс стали тут же нам помогать. Хорошо, что у нас оказался небольшой противень, в котором Хуанито растапливал жир в те счастливые времена, когда он был еще доб­рым и веселым коком. Мы поставили противень на крышу каюты и стали искать, что бы такое зажечь»

122

Нам попались под руку обрывки старых канатов. Мы бросили их в противень, облили горючим и подожгли. Но увы, ветер разгонял густой дым. Вдруг Эрик, ле­жавший в полубессознательном состоянии, пришел в себя и начал пускать карманным зеркалом солнечные зайчики; скоро все мы словно одержимые занялись тем же. Но на пароходе по старому хорошему мор­скому обычаю, видно, здорово кутнули во время захода на Таити и были слишком сонными и усталыми, чтобы обратить внимание на низкий плот, заливаемый вол­нами. К нашему огорчению, те, на кого мы рассчиты­вали, как на своих спасителей, постепенно исчезли за горизонтом в северо-северо-восточном направлении.

В самом мрачном настроении спустился я с крыши на утреннюю вахту и угодил почти по колено в холод­ную воду. Не было никаких сомнений — пдот по-преж­нему погружался в воду.