Глава шестая ВЫШЛИ ИЗ РАВНОВЕСИЯ

Плот оседал все быстрее и все глубже, терял устойчивость и плохо повиновался управле­нию. Наши отчаянные попытки повернуть его на юго-запад, в район многочисленных обитаемых островов, ни к чему не привели.

Мы, как и раньше, шли курсом на северо-северо-запад. Однако я ни за что не хотел согласиться с предложе­нием товарищей пустить плот по воле волн.

Справедливость моего настойчивого требования под­твердилась в ночь с 16 на 17 июля, когда снова сло­малась тумба, на которой был закреплен руль. И прежде случалось, что плот давал большой крен, осо­бенно при развороте, но это вначале нас не очень волновало. Теперь же, накренившись, он не приходил в горизонтальное положение, а продолжал раскачивать­ся, словно маятник, то в одну сторону, то в другую, так что мы еле удерживались на крыше. Ясно было, что за последние несколько дней плот еще больше

потерял устойчивость. Быстро восстановить равновесие плота — вот единственный способ помешать ему пере­вернуться. Мы переползли на наветренную сторону, но этого оказалось недостаточно, поэтому я стал перета­скивать туда различное снаряжение и припасы, а това­рищи повисли вдоль крыши каюты. Из-за резкого кре­на работать было очень тяжело. Но я успокоился толь­ко тогда, когда увидел, что плот медленно восстанав­ливает равновесие.

Теперь нужно было восстановить курс, но эта за­дача оказалась значительно трудней, чем мы думали. Раньше мы часто пользовались парусами, чтобы по­вернуть плот против ветра, и добивались своего, на этот же раз ничего не вышло. Тогда мы сдела­ли из рейки и доски длинное весло и попробовали гре­сти с кормы, разворачивая ее против ветра. Но весло казалось тяжелее свинца, оно срывалось, и только после многочасового изнурительного труда нам удалось наконец повернуть плот носом на запад. После Ътого мы стремглав бросились переносить весь груз обратно, чтобы плот не накренился в противоположную сторону.

Опасения, что с бедным Хуанито не все ладно, под­твердились на следующий же день, после того как мы чуть было не потерпели аварию из-за его оплошности. В его вахту плот разворачивался не менее трех раз. И каждый раз мы едва не падали за борт и часами, как рабы, прикованные к галере, мучались, чтобы пре­дотвратить катастрофу. Вполне понятно, что мы разо- 125

злились и крепко выругали Хуанито. Но, как и не­сколько недель назад, он сразу же обиделся и наотрез отказался стоять на вахте. Упорство Хуанито вывело нас из терпения. Жан, Ганс и я решили действовать в дальнейшем так, как будто его больше не существует. Мы поделили вахты между собой. Печальная драма повторилась без каких-либо изменений. Но через неко­торое время она дополнилась одним, еще больше огор­чившим нас актом. Мы уже почти перестали сердиться на Хуанито за нетоварищеское поведение, как он ни с того ни с сего заявил, что задумал построить лодку и отправиться на ней в путь. Он ни слова не сказал, куда собирается плыть, зато красноречиво и подробно описал лодку, которую он построит (остов из эвкалип­тового дерева, днище и борта из мазонита), и самоуве­ренно утверждал, что на такой лодке можно идти со скоростью в четыре узла.

К моему величайшему негодованию, Ганс и Жан, начавшие увлекаться подобными планами, с тех пор как мы прошли мимо Маркизских островов, внима­тельно прислушивались к этой бредовой идее и, видимо, принимали ее почти всерьез.

126

И, хотя мне очень не хотелось беспокоить Эрика, я вынужден был просить его высказаться о плане Хуа- нито. К сожалению, Эрик чувствовал себя хуже, чем обычно, и поэтому он ответил еле слышным голосом:

— Делайте, что хотите, но я остаюсь здесь, на «Таити-Нуи II».

Я также категорически заявил, что остаюсь вместе с Эриком на плоту, а это означало, что трем членам экипажа, сторонникам постройки лодки, в случае чего придется обходиться без штурмана. Жан и Ганс наконец одумались. Хуанито же, наоборот, был взбешен таким оборотом дела. Он долго сидел, надувшись, в своем углу, а затем неожиданно поднялся и с угрозой заявил, что выбросит все припасы и выльет питьевую воду за борт, «чтобы раз и навсегда покончить со всеми наши­ми страданиями».

Мы ему пригрозили, и он отступил. Но было ясно, что за ним нужно внимательно следить. Впрочем, о том, что бедняга Хуанито помешался, больше, чем сло­ва и действия, свидетельствовали его безумные, нали­тые кровью глаза.

Вскоре в нем, видимо, заговорила совесть: я обра­тил внимание, что он часто тайком смущенно следит за нашей работой. Через два дня, видимо устав от без­делья, он спустился с крыши и вежливо спросил, не помочь ли мне поднять палубу в каюте. Это была важ­ная работа, за которую я только что принялся. Я одоб­рительно кивнул ему.

Но уже на следующий день все пошло по-прежнему. На этот раз Хуанито был недоволен пайком. Особенно раздражало его то, что ему не давали меда. Я бы ни­сколько не удивился, если бы он пожаловался на одно­образие или недостаточное количество пищи. Еще бо-

127

лее было бы понятно, если бы он попросил немного больше воды. Несколько дней назад испортился наш дистилляционный аппарат, и все попытки восстановить его оканчивались неудачей. Но требовать меда, кото­рый лишь возбуждал жажду, было уж совсем нелепо. Мне казалось, что он просто хотел косвенным образом досадить Эрику, единственной пищей которого по-преж­нему были мед и сгущенное молоко. Я уже собирался дать ему отпор, и вдруг, к моему великому удивлению, Жан и Ганс тоже потребовали разделить на всех остав­шиеся семь банок меда. Я счел это требование более или менее сознательной местью Эрику за то, что путе­шествие приняло такой неудачный оборот.

Бесполезно было пытаться объяснять им, что стро­гое распределение рациона в наших же интересах и что Эрик действительно имеет право на весь мед и большую часть сгущенного молока, так как не ест ничего друго­го. Но товарищи были настолько озлоблены, что всякие увещевания привели бы к ссоре или к чему-либо худ­шему.

Буквально через несколько часов мне пришлось убе­диться, как опасно идти по легкому пути уступок. На этот раз главным лицом еще более нежелательной дра­мы был снова Хуанито. •

Он только что жаловался на мизерность наших пор­ций. И вот Жан подал нам на обед жареное мясо, тун­ца и макароны, а Хуанито по непонятной причине от­казался есть. Конечно, это был безвредный для нас каприз, и мы только пожали плечами. Насупившийся Хуанито долго смотрел, как мы с аппетитом уплетали обед, затем поднялся с места, выхватил из ящика с ин­струментами топор и соскочил с крыши. Не говоря ни слова, он лег на живот и стал рубить крепления эвка­липтового бушприта, который, как и мачты, был привя­зан вдоль борта плота. Мы все, будто сговорившись, смотрели в другую сторону, делая вид, что нас это не беспокоит. Однако все напряженно думали, что же те­перь предпринять. Я твердо решил положить конец самоуправству Хуанито. Нужно раз и навсегда изме-

128

Большая доля работы и ответственности пришлась на Алэна Брана, моряка-профессионала.

«Передайте привет нашим друзьям и скажите, что мы при­дем к 14 июля!», — кричали с плота проходившему мимо пароходу «Пайонир Стар».

Плот начал тонуть, и все перебрались на крышу.

Вскоре плот -стал настолько неустойчивым, что грозил в любую минуту перевернуться. Жан (на фото) и Алэн срубили мачты и сделали балансир по полинезийскому образцу.

Постепенно плот погружался все глубже и глубже.

Во время наступившего штиля члены экипажа решили выломать стены каюты, чтобы волны и ветер не на­креняли плот.

«Таити-Нуи II» снова начал тонуть. Жан (стоит спиной) и Алэн принялись за постройку спасательного плота «Таити-Нуи III».

Алэн и его товарищи перенесли Эрика де Бишоп на борт «Таити-Нуи III». Затем они вплавь переправили с тонущего плота оставшиеся съестные припасы.

J*^r....

Без мачт и большей части оборудования, брошенный своим экипажем, «Таити-Нуи II» представлял ужасную картину.

Измученные многочисленными переправами между двумя плотами, члены экипажа на третий день отрубили трос, соединявший их с «Таити-Нуи II».

«Таити-Нуи II» затонул на целый метр, когда были взяты все бочки и бревна. Гордое судно кончило свое сущест- рорадце.

На следующий день после катастрофы у острова Ракаханга оставшиеся в живых члены экипажа нашли на берегу остатки плота.

Добродушные островитяне наготовили множество еды для изголодавшихся людей. Во время трапезы девушки заботливо отгоняли мух.

Празднично одетые островитяне несут гроб с прахом Эрика де Бишоп на борт французской канонерки.

нить такое положение на плоту, когда каждый де­лает все, что вздумается. Я решил, что, возможно, до­бьюсь большего, если буду действовать не слишком грубо и бесцеремонно. Поэтому, обращаясь к Жану, я громко сказал:

— Жан, если тебе нетрудно, сделай, пожалуйста, еще одно весло. У нас должно быть запасное на случай, если наше старое сломается.

Жан сразу понял, в чем дело, потихоньку спустил­ся с крыши и стал осматривать эвкалиптовые бревныш-. ки, обрубленные Хуанито.

— Вот и хорошо, Хуанито, мне кажется, что они как раз подойдут, — спокойно сказал он, наклоняясь над бревнами.

— Послушай-ка, не. трогай их, — угрожающе про­шипел Хуанито, подходя к Жану.

— Да почему же? Что ты думаешь с ними делать, Хуанито? — ласково спросил Жан.

—■ Это тебя не касается. Оставь меня.

Его голос дрожал от подавленной злобы. Сделав уси­лие, Эрик повернулся и строго посмотрел на Хуанито. Хуанито не выдержал. Хлынул поток бессвязных фраз:

— Я буду строить себе плот, хотите вы этого или нет... Я больше не могу... слышите... заткнитесь... теперь конец... мы медленно умираем от жажды... хочу жить, жить... вы не понимаете этого... во всем виноват ты... ты виноват...

Трясущимся пальцем он указал на Эрика.

С меня было больше чем достаточно. Если Хуанито временами теряет рассудок, нельзя же с ним вечно возиться. Не помня себя от ярости, я закричал:

— Замолчи сейчас же, иначе кончится плохо! Ты думаешь, что ты один хочешь жить? Насколько я по­нимаю, мы все хотим благополучно выбраться из этого положения. 'Но чтобы иметь какие-то шансы на это, нужно держаться вместе. Тот, кто будет действовать в одиночку, пропадет.

Вмешался Эрик и начал терпеливо и очень мягко успокаивать Хуанито. Но тот и слышать ничего не хо­тел. Страшно ругаясь, он принялся размахивать топо­ром. Затем он замолчал и с грозным видом ушел в каюту. Это едва ли спасало положение. Мы сейчас же

Б. Даниельссон

созвали корабельный совет. К нашему великому изум­лению и облегчению, Эрик показал пример необыкно­венной решимости и воли к действию. Протокол, со­ставленный им сразу же после совета, точно передает события:

Море, борт «Таити-Нуи II».

Сегодня, 21 июля 1958 года, в 14 часов по мест­ному времени, находясь в районе 6°46' южной широты и 147°36' западной долготы, я позвал мое­го заместителя Алэна Брэна, а также Жана Пе­лисье и Ганса Фишера, чтобы обсудить следую­щий важный вопрос и принять по нему оешение.

Хуанито Буэгуэньо, внушавший нам с некото­рых пор опасения, сейчас заявил, что он «ре­шил построить плот и отправиться в путь в оди­ночку».

При попытке объяснить ему, что он не имеет права действовать по своему усмотрению и без учета безопасности остальных членов экипажа, он начал размахивать топором и угрожающе кри­чать, что «не позволит, чтобы ему пытались ме­шать построить плот»..

Таковы основные факты.

Посоветовавшись друг с другом, мы единодуш­но постановили:

1) разрешить Хуанито Буэгуэньо строить плот при условии, если это не уменьшит и без того очень малую плавучесть «Таити-Нуи II»;

2) как только плот будет готов, без колебания и жалости заставить нашего бывшего товарища, хочет он того или нет, покинуть нас и уйти на своем плоту; предварительно мы выделим ему его часть продовольствия и воды.

Этот протокол я прочел Хуанито Буэгуэньо, чтобы он был осведомлен о нашем решении.

Составлено в двух экземплярах на борту

Э. де Бишоп

Капитан

Эрик, ослабевший от чрезмерного напряжения сил, снова впал в забытье. А мы с притворным равноду­шием занялись своими делами. Однако время от вре-

130

мени мы поглядывали на левый борт, где Хуанито, счастливо улыбаясь, прибивал планки к двухметровым палкам. Очевидно, это были весла. Покончив с ними, он принялся сколачивать из эвкалиптовых бревен тре­угольную раму. Судя по многочисленным измерениям 50-литровых бочек, Хуанито намеревался строить плот, видимо окончательно отказавшись от своего грандиоз­ного плана построить лодку, которая делала бы по че­тыре узла. Нет худа без добра. Мы вынуждены были бы силой запретить ему брать материалы, если бы он продолжал упорствовать, так как не могли рисковать своей безопасностью. Хуанито работал толково и быстро, но, несмотря на усердие, его странное судно не становилось более мореходным. В лучшем случае оно могло служить в мелкой лагуне игрушкой ребенку.. Но от лагуны ближайшего острова мы находились за сотни миль, да еще с подветренной стороны, так что любая попытка добраться до нее на этой игрушке была равно­сильна самоубийству.

Иногда у меня появлялось страстное желание схва­тить Хуанито и трясти до тех пор, пока он не поймет, до чего безрассудно ведет себя. Но я сдерживался, по­нимая, что лучший выход для нас всех — позволить ему уплыть. Он уже давно миновал ту стадию,, когда его причуды — отказ нести вахту или стряпать — носи­ли сравнительно безобидный характер. Теперь он был просто опасен для нас. И как это ни жестоко, но я по­давил в себе чувство товарищества и предоставил Хуа­нито самому себе.

Довольный прошедшим днем, Хуанито поздним ве­чером вскарабкался на крышу и улегся на своем обыч­ном месте. Он не подозревал, что Ганс и я, подавлен­ные и несчастные, не спали, глядя в затянувшееся обла­ками небо. (Жан стоял на вахте, а Эрик находился в забытьи.) Через несколько минут Хуанито уже спал. Какой у него был неустойчивый и непостоянный ха­рактер. Больше всего он должен был опасаться самого себя. Ганс, Жан и я договорились между собой не спу­скать с него глаз. Наконец я задремал и увидел не­приятный сон: будто какие-то смуглые мужчины пла­вают вокруг меня на больших бутылках и издеватель­ски смеются, когда я прошу у них немного воды. Через

9* 131

некоторое время один из моих мучителей высадился на маленький холм, на котором я будто бы сидел, и начал сильно меня трясти и кричать что-то в ухо. Я пытался высвободиться, но он крепко держал меня за плечи и не отпускал. В конце концов я сообразил, что это не сон и трясет меня Ганс. Он старался что-то мне втол­ковать, но спросонок я не понял, что именно.'Затем я вспомнил вчерашние события и окончательно про­снулся. Ну что еще надумал Хуанито? Быстро огля­девшись, я увидел его скорчившуюся фигуру на том же месте, что и вечером. По спокойному, ровному ды­ханию можно было догадаться, что он крепко спал.

— Ты ничего не замечаешь? — спросил Ганс, вы­тянув руку.

Я тоже вытянул руку. Упало несколько крупных капель. Скоро капли стали падать одна за другой. Со­мнений больше не было. Долгожданнде чудо наконец свершилось. Впервые со дня отплытия из Кальяо по­шел хороший, проливной дождь. Я вскочил, — нужно, было натянуть все паруса, чтобы не пропала ни одна драгоценная капля. Ганс остановил меня и показал на парусиновую воронку, сделанную им на краю кры­ши каюты. Под воронкой стояла кастрюля. Ганс по праву гордился своей необычной расторопностью, и я не поскупился на похвалы. Пока лил дождь, Ганс, Жан и я быстро собирали всю посуду — бочки, опле­тенные бутыли, кастрюли и бутылки.

С этой посудой мы снова вскарабкались на крышу. Кастрюля под парусиновой воронкой была уже полна. Жан налил воды в стакан и протянул его Эрику, тот медленно, с удовольствием выпил его и, протянув об­ратно, взволнованно сказал:

— Спасибо за самое величайшее и самое необыкно­венное наслаждение, какое мне когда-либо приходи­лось испытывать в жизни.

Мне, Жану и Гансу трудно было удержаться. Я оку­нул лицо в кастрюлю и почти одним духом выпил не­сколько литров. Казалось, что вода пропитывает все мое иссохшее тело. Руки и ноги заметно отяжелели. Тяжелела и голова, словно мозг тоже впитывал в себя влагу. Отвалившись от кастрюли, я вытянулся на спине возле нескольких наполненных водой посудин и толь-

131

ко тогда увидел, что рядом со мной сидит на корточ­ках Хуанито и пьет воду из бутылки. Он, видимо, си­дел здесь уже давно, потому что пил не спеша, неболь­шими глотками. Заметив, что я обратил на него вни­мание, он опустил бутылку, виновато улыбнулся и ти­хо сказал:

— Ты понял, что дождь послал нам бог? Он по­слал его, чтобы помешать мне совершить большую глу­пость, которая привела бы меня к гибели. Значит, бог хочет, чтобы я жил.

Он казался опять спокойным и нормальным. Че­рез некоторое время он подполз к Эрику и трогательно и искренне попросил у него прощения за свое постыд­ное поведение. Мы, разумеется, были очень довольны таким неожиданно счастливым концом этой драмы и простили его. Сияя от радости, Хуанито сполз куда- то вниз и вернулся с бутылкой чилийской виноградной водки. Должно быть, он припрятал ее в первые дни плавания, когда еще был нашим коком. Мы так обра­довались этому неожиданному подарку и примирению с Хуанито, что готовы были броситься ему на шею и тоже просить прощения. Полный стакан горячительной влаги был очень кстати, дождь все еще лил, и мы так промокли и продрогли от пронизывающего ветра, что зуб на зуб не попадал.

Дождь шел несколько часов и прекратился перед самым рассветом. Все сосуды были полны. По грубым подсчетам, наш запас воды увеличился с 15 до 175 лит­ров. Однако вскоре мы поняли, чего нам стоило это чудесное приобретение. Вся наша одежда, узелки, свертки и другие вещи, находившиеся на крыше, впита­ли в себя влагу и сразу стали тяжелее. К этому доба­вился вес питьевой воды, а это еще 175 килограммов. Вполне понятно, что отяжелевший плот стал раскачи­ваться в волнующемся море, словно маятник. Наше по­ложение стало еще хуже, когда наступил полный штиль. Плот перестал слушаться руля. Он со зловещим всплеском развернулся бортом к волне и так на­кренился, что опорные столбы левого борта оказались ■ над водой. Мы быстро перебрались на левый борт

133

и, ухватившись за край крыши, не дали плоту перевер­нуться. Но он тут же стал медленно крениться в про­тивоположную сторону. Для предотвращения катастро­фы нужно было снова ползти на правую сторону крыши.

— Вы когда-нибудь представляли себе, что некие спортсмены, занимающиеся парусным спортом, только для собственного удовольствия, ради тренировки, каж­дое воскресенье стараются держать яхту в равнове­сии? — сказал Ганс с комичной гримасой, когда мы уже в третий или четвертый раз гуськом быстро пере­ползали на другую сторону крыши.

И хоть нам было не до шуток, мы все же не могли удержаться от смеха. Однако мы скоро опять помрач­нели. Положение было необычайно серьезным. Радо­ваться можно было лишь одному — неделю назад мы сделали в углу крыши полуметровое углубление и опу­стили туда кровать Эрика. Таким образом, он лежал в углублении, похожем на ящик, и едва мог повернуть­ся в нем. Если бы Эрик находился в таких же -усло­виях, как все остальные, он наверняка при первом же крене свалился бы в море и утонул'.

Я устал думать о том, что еще может случиться, и принялся размышлять, как быть дальше, как выйти из того несомненно трудного положения, в котором мы оказались. При штиле пытаться развернуть плот на 90° с помощью весла, чтобы волны гнали его вперед, было бесполезным делом. И вдруг меня осенила мысль, которой я поспешил поделиться с Эриком, когда пере­полз на его сторону. Я обратил внимание, что плот, переваливаясь через гребень волны, каждый раз резко кренился и, видимо, прежде всего потому, что тяжесть воды, накоплявшейся в каюте, усиливала его маятни­кообразное движение. Поэтому логично было бы разоб­рать стенки каюты и дать простор волнам.

Возникала опасность, что без стенок будут, ослабле­ны деревянные опоры, на которых держалась крыша каюты. Все же, подумал я, попытка не пытка. Если можно было бы выбирать — погибнуть сразу или по­сле долгих мучений, я предпочел бы первое. У товари­щей мое предложение разобрать стены не вызвало осо­бого восторга. Но никто из них не возражал, и этого

134

было вполне достаточно. Вооружившись топором, кото­рый после истории с Хуанито пришлось припрятать, я сполз с крыши и принялся за дело. Стены были по­строены из мазонитовых плит, и в нормальных усло­виях разломать их для меня не представило бы ни малейшего труда. Но условия на «Таити-Нуи II» давно уже были ненормальные, и не успел я проделать не­большой пролом в одной стене каюты, как вынужден был поспешить на противоположную сторону, иначе из-за резкого крена плота очутился бы на дне морском. Желая дать мыслям более приятное направление, я стал читать хорошо сохранившиеся на стенах надписи наших доброжелателей из Конститусьона. Большая часть этих надписей — одна из них даже воинственно призывала нас лучше погибнуть геройской смертью, чем сдаться, — совершенно не тронули меня. Но слова, написанные красным мелом: «СЧАСТЛИВЫЕ РЕБЯ­ТА, ИМЕЕТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОВЕСТИ ОТПУСК В ПЛАВАНИИ!» — настолько разозлили меня, что я одним махом выломал оставшиеся плиты.

К несказанной радости всех, догадка моя оказалась правильной. Плот стал настолько устойчивым, что мы прекратили акробатические номера, а через несколько часов, когда наполнились паруса, перестал раскачи­ваться. Появление ветра было вдвойне желанным: во- первых, он был северо-восточным, а во-вторых, дал нам возможность взять курс на атолл Восток, где, как нам было известно, находились таитянские рабочие, добы­вавшие копру для одной фирмы в Папеэте; эта фирма купила для перевозки рабочих, продовольствия и коп­ры чилийскую увеселительную яхту, на которой Хуа­нито служил механиком, когда впервые прибыл на Таити.

Но если ветер оказал нам большую услугу в одном, то, как скоро выяснилось, он нанес нам большой вред в другом. Не успели мы взяться за руль управления, как тяжелый всплеск, сопровождавшийся звонким бульканьем, возвестил, что пенистые волны, беспрепят­ственно перекатывавшиеся через каюту, заодно захва­тывают с собой и все наше оставшееся в ней снаряже­ние. Несмотря на ночную темь, некоторые нужные нам вещи можно было бы спасти, хотя и с большим риском,

но все равно для них не нашлось бы места на крыше. Поэтому из двух зол мы выбрали меньшее: в свобод­ное от вахты время мы спали или делали вид, что спим. Но на рассвете мы не раз отмечали огромный ущерб, нанесенный волнами.

Ветер все усиливался и настолько разволновал море, что пришлось убрать паруса. Иначе маленькая, дер­жавшаяся на честном слове площадка, на которой мы боязливо жались друг к другу, могла окончательно скрыться под волнами. Скоро нам снова пришлось пере­бираться с одного края крыши на другой, чтобы сохра­нять равновесие, нарушавшееся бортовой качкой, но уже не так часто, как сутки назад, когда был сильный ливень, и все же эти отнимавшие много сил переходы с места на место были мучительны. В довершение ко всему снова пошел дождь. На этот раз не было ни ма­лейшего желания кричать от радости.

Шторм, в сопровождении мелкого, моросящего дож­дя, продолжался с небольшими перерывами и днем и ночью. Без паруса и без вахтенного рулевого плот или, правильнее сказать, жалкие остатки бывшего плота беспомощно плыли, то накреняясь, то подскакивая, в бушующем море. Наши силы и желание остаться в живых постепенно исчезли. Мы так ослабели, что с пол­ным равнодушием думали о своей судьбе. Теперь, вспо­миная об этом страшном времени, я думаю, что качка, в сущности, была нашим счастьем, она вынуждала нас кочевать по крыше, и мы согревались. Иначе все на­верняка заболели бы воспалением легких. Заботясь о здоровье Эрика, мы соорудили для него палатку и ча­сто выжимали его белье.

27 июля нам всем казалось, что конец наш близок. Небо было облачное, а воющий ветер безжалостно сте­гал наши голые, дрожащие от холода тела. Не успева­ли наши лохмотья высохнуть, как дождь начинался снова. Пенящиеся волны лизали края крыши и раз­нообразия ради время от времени окатывали нас с ног до головы каскадом соленой воды. Только Ганс однажды нарушил гробовое молчание. Ко всеобщему удивлению, он заявил, что когда вернется в Чили, то немедленно займется земледелием. И мечтательно до­бавил:

136

■ — Какое наслаждение сидеть посреди поля и про­пускать горсть земли сквозь пальцы!

Уже не впервые он рассеивал наше мрачное на­строение высказываниями подобного рода. Такой опти­мизм убеждал нас, что мечтательный и непривычный к морю Ганс по-настоящему еще не понял, насколько серьезным было наше положение. Иногда он говорил так, словно речь шла не о нашем неудачном плавании, а о каком-то походе бойскаутов. На прошлой неделе он с совершенно серьезным видом упрекнул меня в том, что жизнь на плоту очень однообразна, — как будто наша основная проблема заключалась в том, чтобы разнообразить ее и я тут чем-то мог помочь. Но это лишь заставило меня думать еще лучше о Гансе и же­лать, чтобы у всех нас был такой же характер.

Мы радовались наступлению ночи, ибо, когда на­ступала ночь, мы не видели друг друга. А потом мы замерзали и, несмотря на усталость, снова озлобленно начинали ползать наперегонки, как только плот на­кренялся. Мы, это значит все, кроме больного Эрика и Хуанито, который все время крепко спал. Мы оста­вили его в покое. Несколько дней назад он опять стал каким-то странным. Теперь и я почувствовал невероят­ное утомление. Это впервые за два месяца с тех пор, как плот начал тонуть и мы были на краю гибели. Я не испытывал ни страха, ни отчаяния при мысли, что, мо­жет быть, скоро свалюсь с крыши и навсегда исчезну в теплом море.

Все же, совершенно автоматически, я продолжал крепко цепляться за площадку шириной в 3 и длиной в 4 метра, составлявшую весь мой мир., И когда начи­нало светать, удивлялся, что и я и все мои товарищи еще живы.

Море немного улеглось, и плот уже не так сильно раскачивало, тем не менее мы боялись заснуть, хотя нуждались в этом больше всего. Вдруг Жан, не говоря ни слова, соскочил с крыши и исчез. Я был в полубес­сознательном состоянии и не понимал, что с ним и вер­нется ли он вообще когда-нибудь. Но он снова появил­ся на краю крыши, держа газовую плиту. В смущении я пожал ему руку. Мы установили плиту в глубокой сумке, чтобы не задувал ветер, и разыскали пакет под­

мокших макарон. Против всяких ожиданий, плита все еще работала. Скоро все мы сидели с большой тарелкой макарон на коленях и покачивались в такт с плотом.

Нам просто повезло. Мы спаслись от верной смерти в самый последний момент. Но сколько еще это про­длится? А вдруг снова разыграется шторм? Если мы хотим спастись, а у меня после теплой еды снова по­явилось желание бороться за жизнь, то нам необходи- 'МО быстро что-нибудь предпринять. Желание-то было, но мозг не работал. Я обратился к товарищам с прось­бой Подумать и что-нибудь предложить, но они тупо смотрели куда-то в пространство и молчали. Видимо, они находились в таком же состоянии, как и я. Но есть еще Эрик. Он был в полном сознании и, сделав мне знак подойти поближе, сказал твердым и четким го­лосом :

— Мы должны увеличить остойчивость плота во что бы то ни стало...

Я невольно сделал протестующий жест..Совет был прекрасный, но ведь все, что было в наших силах, уже сделано.

— Я давно пытаюсь, представить себе, как на на­шем месте поступили бы полинезийцы, — невозмутимо продолжал Эрик. — И только что нашел решение. По* линезийцы попытались бы сделать балансир.

Эрик был абсолютно прав. Если большие каноэ на 20 человек, которые я видел, собственными глазами, держались в равновесии с помощью одного тонкого ше­ста, то несомненно можно было таким же образом уве­личить остойчивость нашего плота. Я и мои товарищи были удивлены, что эта простая мысль раньше не при- ' шла нам в голову, и мы с вновь пробудившейся энер­гией принялись за дело. Хорошо, что срубленные мач­ты были привязаны вдоль бортов плота на всякий слу­чай. Теперь мы отвязали их, радуясь своей дальновид­ности. Хуанито и Ганс служили противовесом — един­ственное, на что они годились, первый, потому что все время спал, а второй, потому что был совершенно не­приспособлен к морской жизни. Я и Жан выставили две мачты на наветренную сторону, под прямым углом к продольной оси плота, и крепко привязали их не­сколькими обрывками каната. Следующей задачей

было найти подходящий поплавок. Полинезийцы де­лают балансиры из легкой древесины хлебного дерева, но у нас его не было. Сперва мы подумали, что подой­дет один из бальсовых стволов, которые мы еще в Кальяо засунули под палубу каюты, но к ним невоз­можно было подобраться. К тому же, стволы были ко­ротки и хрупки. После долгого и напряженного раз­думья нам удалось наконец сделать великолепный по­плавок из эвкалиптового бревна, привязав к нему все уцелевшие у нас пустые бутылки.

Плот сразу стал остойчивее, и даже к ночи, когда ветер снова посвежел, качка была настолько незначи­тельной, что нам приходилось лишь изредка передви­гаться с места на место на своей крыше. Поэтому Жан, Ганс и я поделили между собой ночь так, чтобы один из нас мог спать, а двое других дежурили и своим ве­сом не давали плоту развернуться. И хотя каждому из нас спать пришлось немного, все же мы достаточно отдохнули. Утром 29 июля, когда снова выглянуло солнце, мы почувствовали себя почти нормально. На­строение поднималось вместе с солнцем. Пока одежда и постельное белье сохли, мы лежали, вытянувшись, на крыше и от души наслаждались живительным теп-, лом. Даже Хуанито почувствовал себя настолько луч­ше, что стал помогать нам резать пеньковые канаты, которыми мы решили для верности закрепить балан­сир. От его прочности зависела наша жизнь. За все это долгое время я впервые смог в полдень опреде­лить координаты. Беглый взгляд на карту показал, что начиная, с 25 июля нас несло на запад-северо-запад, то есть в сторону от островов Восток, Каролайн и Флинт, где добывалась копра. Мы шли прямо на остров Стар­бак. Но до него оставалось еще примерно 400 миль. Зная по горькому опыту, насколько капризны ветры, мы не возлагали особых надежд на то, что достигнем острова. К тому же, в тот момент нас больше интересо­вала золотая макрель, которую, как утверждал Жан, он видел за кормой в дружеском сообществе с неуто­мимой бурой акулой. Не успели мы соскочить с крыши, чтобы убедиться в этом собственными глазами, как Жан схватил ружье, ловко прыгнул в воду и с первого же выстрела загарпунил золотую макрель.

133

Но счастье не может длиться вечно, особенно на дрейфующих обломках. Поэтому мы не очень удиви­лись, когда Эрик в самый разгар пиршества обратил наше внимание на то, что за последние штормовые дни плот опустился по крайней мере па дециметр. У каж­дого из нас были свои приметы, по которым определя­лось, насколько глубоко сидит плот. И для подтверж­дения правоты Эрика не понадобилось много времени. Радостное чувство, что плот стал более остойчивым, и сознание, что воды и продуктов хватит по крайней ме­ре на месяц, сразу же омрачились. Судьба наша те­перь зависела только от того, сколько времени продер­жится плот на плаву. Правда, его можно было облег­чить, выбросив за борт все лишнее. Однако сделать это простое дело было далеко не просто. Мы уже давно вы­бросили многое из нашего снаряжения, и оставшиеся вещи казались нам безусловно необходимыми. Надо бы­ло, очевидно, сократить свои требования. Мы осмотрели все вокруг. На крыше, кроме постельного белья, много­численных сосудов с водой, оставшихся съестных при­пасов и большого радиопередатчика, ничего не было. В сетке, натянутой между двумя столбами в кормовой части палубы, болталось пять маленьких сумок с на- шеіі одеждой, книгами и другими личными вещами. В каюте на потолке по-прежнему была подвешена раз­ная аппаратура для изучения океана и фотоаппараты, а по обе стороны каюты, где-то в воде на глубине одно­го метра, все еще хранились восемь крепко привязан­ных тяжелых ящиков Жана с пробами воды и планкто­на. И наконец, у нас был якорь с цепью. Ясно, что мы без всякого ущерба для себя можем обойтись без этих предметов. Сумки с нашими личными вещами весили очень мало, поэтому мы спокойно могли их оставить, ведь было просто грустно лишиться последнего, что на­поминало нам о доме, о семье. Больше всего весили ящики Жана с пробами воды и планктона. Это был важ­нейший материал по изучению океана, собранный им более чем за пол года. Может быть, ему будет легче с ним расстаться, если мы начнем с чего-нибудь другого? Сказано — сделано. Бух — и исчез якорь. Шлеп — за ним последовала длинная цепь. Бедный Жан, сейчас ему придется принести большую жертву. Однако после

140

минутного тоскливого колебания он развязал веревку, Которой был привязан ближайший ящик, и бросил его в волны. Чтобы не дать Жану, раскаяться в своём ге­роическом решении, мы быстро помогли ему освобо­дить плот от остальных ящиков. Затем мы вошли в от; крытую со всех сторон каюту. В ней гуляло море. Со­вершенно уверенные, что для облегчения плота сдела­но все от нас зависящее, мы снова вскарабкались на крышу, чтобы выяснить, к чему привели наши усилия. Сделанного было недостаточно. Увидев нас, Эрик мол­ча указал на радиопередатчик и мотор и многозначи­тельно кивнул на море.

Как известно, наши действия часто диктуются про­стым желанием. Так было и с нами, когда мы еще при первом генеральном аврале не решились расстаться с радиопередатчиком. Нам казалось, что в один прекрас­ный день он заработает просто потому, что мы этого очень хотим, и постепенно поверили в такую чепуху, и верили еще до сих пор, а потому и не решались бро­сить передатчик в море, не сделав последней попытки вызвать помощь. В тот же вечер мы достали последние три литра бензина и запустили мотор. Впервые после пробной передачи в порту Кальяо стрелки двигались по всей шкале. Дрожа от волнения, я схватил микрофон и полный ожидания начал вызывать:

«SOS! SOS! SOS! Говорит «Таити-Нуи II». Мы то­нем. SOS! SOS! SOS!»

Мы думали, что будет больше шансов для приема наших отчаянных сигналов SOS, если мы растянем эту процедуру. Поэтому после двух десятиминутных пере­дач мы остановили мотор, а через два вечера снова повторили их. На третий вечер кончился бензин, а ответа мы так и не получили. Тем не менее мы усерд­но пытались внушить друг другу, что кто-нибудь да услышал нас; медленно пододвинув мотор и передат­чик к краю крыши, мы наконец сбросили и их в море. Единственными лишними вещами, оставшимися теперь на борту, были наши сумки и мы сами.