Глава VII Объяснение и обоснование закона и введение его в систему ранее изданных законодательных актов
Многие публикуемые «в народ» указы, особенно вносившие новые порядки в политическую и общественную жизнь, нуждались в разъяснениях и обосновании. Эта сторона правотворческой работы Петра ярко выступает как в его законодательных актах, так и в специально написанных по указанию царя публицистических сочинениях.
Для разъяснения народу смысла и значения издаваемых им законов Петр писал к ним специальные «объявления», «введения», «экспликации», «предисловия» и т. п. Целью их было, чтоб законы были поняты населением, вызывали в нем сознание их полезности и необходимости и готовность исполнять их. В черновых бумагах Петра встречаются заметки для памяти и распоряжения его о написании специальных разъяснений к публикуемым законам. Например, в редакции Б к указу 1718 года о челобитчиках, устанавливавшему судебные инстанции, Петр в черновом тексте сделал пометку: «Написать предисловие»[948]. Оно и было написано им самим, собственноручно[949], и введено в последнюю, шестую - Е - редакцию указа[950]. Возвращая в Синод составленную последним книгу «О блаженствах», Петр сообщил,
что прочитал книгу, находит ее «изрядной», излагающей «прямой путь христианский», и при этом прибавил: «Толко надлежит предисловие сделать, в котором разные наши толкования неправые, ханжевские, все выяснить»[951].
Вследствие такого законотворческого приема Петра большая часть крупных и важных его законов, вносивших принципиальные изменения в государственную жизнь и общественные отношения, имеет в начале законодательного текста обстоятельные предисловия, объясняющие смысл и значение издаваемых законодательных актов. Такие введения были написаны лично Петром I к Уставу воинскому, Морскому уставу, «Указу о челобитчиках», указу о разделении движимых и недвижимых имений, к «Определению о монастырях»[952]. Все они не только объясняют смысл и значение конкретных мероприятий, но, взятые вместе, в связи одни с другими, освещают ход, развитие и программу петровской реформы в целом.
Имея намерение вернуться к их анализу в последней главе нашей работы, пока остановимся на некоторых актах, дающих обоснование и разъяснение отдельных сторон этой реформы.Оберегая государство, которое, по мнению Петра, должно «трудит[ь]ся о ползе и прибытке общем от чего облегчен будет народ», суровыми мерами привлекая все общественные классы к труду и на службу государству, царь был еще более суров к тем, кто подрывал силу этого государства каким бы то ни было образом. Устанавливая для преступников, «повредителей» интересов государственных «с вымыслу, кроме простоты какой», смертную казнь «без всякия пощады», с конфискацией «деревень и животов», Петр в 1713 году, 24 февраля, предписал Сенату обосновать целесообразность столь суровых мер: «И для того надобно изъяснить именно интересы государственные для выразумления людем»[953]. Из архивных источников видно, что Сенат ни тогда, ни после не смог или не сумел выполнить это повеление. Поэтому ровно через десять лет, когда миновало, по выражению Петра, «недосужное время», пришлось ему самому написать свою знаменитую «Экспликацию»[954], в которой объяснить разницу между преступлениями государственными и «партикулярными» и обосновать бо льшую тяжесть взысканий за первые[955]. Написанная в Кабинете Петра, «Экспликация» была прислана в Сенат без подписи, но с указанием царя: «Внесть в Уложение[956]». Сенат, получив текст «Экспликации», положил резолюцию: «Получено в Сенате октября 25[-го] дня 1723 г. Записать в книгу, а к сочинению Уложения дать копию»[957]. Основное содержание «Экспликации» будет изложено нами ниже.
Издание указа 1714 года о разделении движимых и недвижимых имений, вносившего столь большие изменения в дворянское землевладение, являвшееся базой для экономических и социальных отношений того времени, потребовало от законодателя особых обоснований. Они и были даны самим Петром[958] в собственноручно написанном им «введении» к указу. Оно было
помещено в последнюю - Б - редакцию указа, в беловой его текст [959] , и сохранено без изменений в подписанном Петром тексте указа[960].
Этот закон являлся своеобразной попыткой разрешить некоторые вопросы крепостного права на известном этапе развития как данного явления, так и всей экономики Русского государства. С этой точки зрения указ 1714 года полон большого смысла, и [потому] следует считать его выдающимся явлением среди социальных мероприятий Петра I. Он далеко не был «злосчастным законом» или просто «необдуманной и случайной мерой», как находил в свое время П. Н. Милюков[961]. Уже из того, каким образом собирались с 1699 года иностранные для него источники, и из большой правотворческой работы над его законопроектом видно, что указ являлся серьезным актом, «решительным пунктом», по выражению Петра. И недаром он был положен царем в основание важнейшего государственного акта того времени - «Устава об изменении порядка наследования императорского престола в России» от 5 февраля 1722 года, как об этом говорится в самом законе. «В таком же рассуждении, - писал Петр в Уставе, - в прошлом, 1714 году хотя и учинили мы Устав, чтоб недвижимое имение отдавать одному сыну, однако отдали то в волю родительскую»[962].Условиями, побудившими Петра к изданию указа 1714 года, были: появление в большем, хотя еще недостаточном количестве денег в обращении в государстве; установление вследствие этого определенных денежных окладов для воинских людей и государственных служащих - вместо нерегулярного жалованья и «акциденций»[963]; вековой обычай дворян жить за счет крепостного труда, вносивший в общество угнетение и застой, с одной стороны, [и] моральное разложение, уклонение от учения, от труда в новых его формах - с другой. Все эти условия побуждали Петра выкуривать дворян-тунеядцев из их дворянских гнезд, как грызунов из нор. Петр чутьем великого государственного деятеля понимал, что в развитии крепостного права наступил этап, когда интересы государства и крепостного крестьянства со всей необходимостью требовали от него [Петра] властного вмешательства. Сущность дела заключалась в том, что раздача земель служилым людям под условием военной службы государству - явление, вызванное в самом своем зарождении необходимостью, нуждою, бедностью государства, отсутствием денег при организации его обороны, - перерастает себя, становится историческим пережитком.
Оно обратилось в поддерживаемое государством право одного класса, оказавшегося по ходу истории обладателем земли, эксплуатировать другой класс на почве именно обладания этой землей - стало правом одного человека жить за счет труда других людей. Явление, сложившееся исторически, стихийно, нуждалось, по мнению Петра, в некоторых коррективах, каковые должны были быть сделаны государственной властью. Он и попытался сделать их.В понимании этого указа, как и всей реформы Петра, современному исследователю необходимо относиться критически к высказанным о них в нашей дореволюционной исторической науке суждениям, распознавая среди последних мнения ханжей всякого рода, столь ненавистных Петру, политиков разных направлений, любителей литературного образа и красного словца и т. п. Во всяком случае, на указ 1714 года о разделении движимых и недвижимых имений современный исследователь не должен смотреть глазами среднего и мелкого шляхтича первой трети XVIII века.
Основным мотивом для Петра при проведении им указа 1714 года было сознание вреда от существующего порядка вещей. Это собственное наблюдение царь лаконически высказал в первых семи строках своего «введения»[964]. Приведем их со всеми исправлениями, которые характеризуют ход мысли законодателя, - взяв в скобки все зачеркнутое им при набрасывании текста законопроекта [965] : «Понеже разделением имений после отцов детем (движимые) недвижимых великой есть вред (подлым людем и не точию им, но и государственному интересу, а) в государстве, как интересом государственным, так и подданным, и своим фамилием (разде) падение, а именно.» Из вычеркнутого собственноручно царем текста видно, что первым его побуждением к изданию закона было сознание «вреда подлым людем» и только потом законодатель поставил на первое место повреждение интересам государственным, на второе - интересы подданных, крепостных, и на последнее - интересы дворянских фамилий. Тем не менее из дальнейшего развития этого общего положения видно, что законодателя заботило именно благосостояние этих «подлых людей».
По словам Петра, от благословенного роста дворянской семьи увеличивались тяготы крепостных: при пяти сыновьях-кадетах «уже с бедных подданных будет пять столов, а не один». При необычайной прямоте Петра, его откровенности и искренности, выражавшейся иногда в грубой и резкой формулировке, при отвращении его ко всякому ханжеству, будь то религиозно-церковное [ханжество] или политическое, законодатель и в этом случае был правдив; можно верить, что он при издании этого закона больше всего думал об облегчении крестьян, об ограничении их эксплуатации. Поэтому нам непонятно, почему П. Н. Милюков находит, что приведенный в указе 1714 года мотив - «забота о благосостоянии крестьян» - является даже не обычным эвфемизмом (смягчением выражения) законодателя, а простой редакционной поправкой с целью пояснить мысль проекта[966].Всякий закон, в том числе и указ 1714 года, исследователь обязан изучать в связи с общей ситуацией хозяйства в данный период, социальными отношениями, организацией и характером верховной власти, а также [в связи с] ранее изданными ею важнейшими законодательными актами. Петр, подобно тому как сломил исключительное идеологическое влияние церкви на жизнь и сознание русских людей, секуляризировал мысль и насадил основы светской науки, так и в отношении дворянства стремился установить новый порядок. В этом направлении он ставил себе задачу создать особую общественную категорию людей, отличающихся «годностью» прежде всего к военной службе, а затем к гражданской и «к знатным промыслам». Петр наделил таких годных людей, независимо от [их] происхождения, всеми правами и преимуществами, «авантажами» высшего сословия (Табель о рангах); вместе с тем [он] лишил старинное дворянство права на тунеядство и принудил его к службе государству, выбивая у него [дворянства] из-под ног экономическую базу путем ограничения мобилизации и дробления дворянских земель и [предотвращения] связанной с ними усиленной эксплуатации крепостных людей (указ 1714 года), и, наконец, ограничил даже самую возможность размножения «тунеядцев» и «дураков» из дворян путем запрещения тем и другим вступать в брак и владеть землями (указы 1714 года, 18 февраля[967], 1722 года, 6 апреля[968], и другие).
Между тем В. О. Ключевский признает, что указ 1714 года был непонятен как тем, кто от него терпел, так и тем, кто его изучал. Шляхетству он мог быть непонятен и мог казаться несправедливым. Историк же в данном случае должен быть особенно вдумчивым и
воздерживаться от необоснованных суждений. Нельзя, например, согласиться с мнением того же В. О. Ключевского, что в указе 1714 года «всемогущий законодатель сознается в своем бессилии оградить подданных от хищничества беднеющих помещиков, а на дворянство смотрит как на сословие тунеядцев, не расположенных ни к какой полезной деятельности»[969]. А также вряд ли можно видеть «до смешного жалкий образ» в изображении Петра I Посошковым, как это находит Ключевский. Действительно, Петр часто находился в положении государственного деятеля, одиноко ведущего борьбу во имя прогресса, к «пользе и прибытку общему», с ханжеством, тьмою, тунеядством господствующих общественных классов, произволом в судах и управлении, когда «под гору миллионы тянут». В том его величие, особенно если эта трудная борьба в общем шла успешно.
Выводом из наших критических замечаний следует признать положение, что самое простое и самое правильное объяснение интереснейшего законодательного акта Петра I - указа 1714 года о разделении недвижимых имений - содержится во «введении» к нему, написанном самим Петром; всякое же сужение приведенных в нем оснований и уклонение от прямого смысла его объяснений являются произвольными и необоснованными.
Мотивировка издания закона содержалась не только в специально написанных введениях и объявлениях к крупным законодательным актам. И при издании небольших, отдельных - «сепаратных» - указов Петр большей частью приводил основания устанавливаемых в них норм. Поэтому очень часто указы Петра, особенно написанные им лично, начинаются словом «понеже». Например: «Понеже я слышу, что в нынешних переписях пишут только одних крестьян, а людей дворовых и протчих не пишут, в чем может быть такая же утайка, как и в дворах бывала, того ради ныне.»[970] (5 февраля 1720 года); «Понеже челобитчики докучают е[го] в[еличеству] о своих обидах везде, во всяких местех, не дая покою, а кому бьют челом одна персона есть чего ради учинены колегии» и т. д. [971] (объявление к «Указу о челобитчиках» в 1718 году, 19 декабря). «Понеже, как я слышу по посторонним ведомостям, что в губерниях несносные правежи чинятся от чего не точию разоренье государству, но и от бога не без гневу», - писал Петр Сенату из Кале в 1717 году, предлагая целый ряд мер для проведения их Сенатом [972] . «И понеже сей чин, - писал Петр в “Должности генерала-прокурора”, - яко око наше и стряпчей о делах государственных, того ради надлежит верно поступать, ибо перво всех на нем взыскано будет»[973]. «Понеже многие жалобы до нас доходят от малороссийского народа о налогах и непорядках (выписать важныя несколько имена) того ради определяем бригадира Степана Вельяминова»[974], - мотивировал Петр установление Малороссийской коллегии для управления Украиной. И многие другие [примеры].
Объяснения и обоснования Петром издаваемых им законов всегда исходят из здравого смысла, просты, жизненны и поэтому убедительны. Достаточно прочитать приведенные доводы Петра по разным вопросам, чтобы удостовериться в их доступности и убедительности, например: почему русский офицер должен относиться к солдатам как родной отец (1722 год)[975]; почему начальнику не надлежит быть «лакомым» и «страс[т]ным» (1723 год)[976];
почему не всегда должны быть торжественными встречи государя (1722 год)977 [977]; почему не до лжно придерживаться принципа старшинства при производстве в высшие чины и не следует обойденным иметь претензий и обид, «в оскорбление себе не ставить» (1720 год)[978]. Законы, вносившие крупные изменения в жизнь, разрушавшие вековые порядки в государственной и общественной жизни, требовали особенно обстоятельных объяснений. Поэтому Петр давал специальные задания способным к тому людям о написании целых публицистических трактатов. Двумя устоями, на которых держалась до Петра организация государства и церкви, были наследственная царская власть и патриаршество. Тот и другой институты подверглись при Петре коренным изменениям в двух его законодательных актах: первый - в «Уставе об изменении порядка наследования императорского престола в России» от 5 февраля 1722 года; второй - отмена патриаршества в России и замена его синодальным управлением - в Духовном регламенте от 23 февраля 1720 года. Оба этих закона требовали от законодателя, для убеждения общества в их целесообразности, объяснений и обоснований - исторических справок. Они и были даны в двух трактатах, написанных по указанию царя деятельным его помощником, архиепископом Феофаном Прокоповичем. Вскоре после издания «Устава об изменении порядка наследования императорского престола», 24 августа того же, 1722 года, Феофан извещал царя - во время его Персидского похода - об окончании печатанием трактата «О правде воли монаршей» [979] . Пересылая царю десять экземпляров напечатанного сочинения, Феофан спрашивал его, «публиковать ли оную книжицу или удержать до дальнейшей аппробации». Написана была «оная книжица», как признавал ее автор, «по указу в[ашего] в[еличества], который сказан нам от преосвященного новгородского» и П. А. Толстого. За составление этого - столь важного и нужного для Петра - трактата Феофан был пожалован вотчинами. В том же письме он благодарил Петра за них: «Всепокорственно благодарствую в[аше] в[еличество] за пожалованные вотчины и в том великое к убожеству моему явленное милосердие»[980]. Феофану же было поручено, как видно из его переписки с киевскими учеными, составить и другие нужные царю сочинения, в числе которых был также трактат о каноничности синодального управления церковью. Этот трактат, который исследователями литературных трудов Феофана (профессорами Кояловичем [981] и Морозовым [982] ) считался потерянным, обнаружен нами в делах Кабинета Петра Великого. Он носит название: «Краткая история священная и политическая о состоянии Синода по Древнему и Новому Завету»[983]. Там же находится и другая работа Феофана, написанная им также по распоряжению Петра и тоже считавшаяся утерянной, - «География краткая апостолская, или Означение мест в странствии дванадесят апостол, а собственно Павла святого воспоминаемых, которых мест имена древные новыми нынешними означаются от достоверных географов» [984] . Принадлежность этого последнего сочинения Феофану доказывается также его перепиской и собственноручным его прибавлением к переписанному писцом тексту на листе 394 - о городе Коринфе: «Ахаия, которая от Коринфа на полунощь лежит, называется просто Ахаия» и т. д. Не останавливаясь на анализе первого трактата, «Правды воли монаршей», бывшего уже предметом ученых исследований, изложим основные доводы, канонические обоснования Феофана в пользу установления синодального управления русской церковью и те тенденции и намерения, которые правительство проводило в организации этого нового управления, как они нашли свое отражение во втором трактате - «Краткой истории». Начинается трактат вопросом, «был ли когда Синод в древних вецех прежде и после пришествия Христова». На этот вопрос, сразу вводящий читателей в существо дела, автор дает такой ответ: «Вси, которые искусны суть в божественном писании, известно ведают, яко во всяко время был Духовный Синод, не токмо в Древнем Завете, по закону Моисееву, но и в Новом, по закону Христову»[985]. Далее автор приводит историю управления церковью[, изложенную] в Ветхом Завете: «.из каких персон был собран, и какие дела судили». Феофан указывает следующие этапы в организации этого управления: первый - во времена Моисея, когда тот как «священник божий и царь израилев» судил в пустыне египетской один как духовные, так и мирские дела и имел власть предавать анафеме и казнить смертью. Потом по совету тестя своего, Иофора, видевшего, что зять «претерпевает неизреченный труд, судя один духовные и гражданские дела толикого многонародства а все людие предстоят ему от утра до вечера», Моисей решил «облегчитися от таких тяжесных и несносных трудов». Иофор предлагал Моисею определить вместо себя «премудрых и благоразумных от народа, да судят легкие дела, а о труднейших предлагают ему, Моисею». Моисей последовал совету Иофора и сорок лет судил, «попущая мирским особам судити духовная и гражданская дела, а о важных требовать от него резолюции». Это установление «потом апробовано было от самого бога». Последним этапом в управлении церковью был в Ветхом Завете период по смерти Моисеевой, [уже] в Земле обетованной, когда царь Иосафат, видя, что «правительство от мирских судей весьма ослабело и едва не пришло к падению, возобновил и постановил в прежней силе». Для лучшего управления он определил два судилища: высшее в Иерусалиме - для духовных важных дел, а второе - меньшее, «на гражданские легкие дела». Высшее судилище, рассматривавшее дела, «надлежащие до бога», состояло «из начальных священников, от старцев народа определяемых», один из которых был «президентом». А в мирских делах, «надлежащих до царя», судили мирские люди, один из которых также был «президентом». При появлении «ересиначальников или новомышленников», которые бы «тщались от веры их переменити, то судили бы такого первый от священников и первый от народа, понеже состояние веры есть общее дело всех, яко духовных, тако и мирских»[986]. Архиереи, священники и дьяконы имели должность [т. е. обязанность], первую - учить народ Закону божию, наставлять его к «божеским делам», вторую - жертву приносить богу, третью - бога молить о народе, «но и опасно наблюдати со всею бодростию, дабы не рассеевал кто в народе нового учения и догматов иноверных»[987]. В заключение Феофан так изображал перемены в управлении церковью[, отраженные] в Ветхом Завете: Кратко рещи о вышеписанном в законе Древнего Завета, вси при и спорные дела, яко духовные, тако гражданские и креминальные, исперва суждены были от Моисея, который был священник и царь, потом суждены были от первосвященников и от старейшин народа, напоследок духовные дела суждены были от священников, яко надлежащие до бога, а дела гражданские и креминальные суждены были от мирских, 989 яко надлежащие до царя, имея всякий чин своего президента[988]. Вторая часть трактата посвящена разбору синодального управления церковью[, как оно описано] в Новом Завете, сначала в период апостольский и далее в эпоху вселенских соборов. Автор так устанавливает круг дел первых четырех апостольских соборов: 1[-й собор] - в 34[-м] году по Р[ождеству] Х[ристову], в доме Марии, матери Иоанна, - об избрании вместо Иуды-предателя другого апостола; 2[-й собор] - в Иерусалиме в том же году - «об избрании седьми благоговейных диаконов, которые бы служили трапезам, питающе и напоявающе мужей и жен, приявших веру Христову, которую службу прежде чинили апостолы»[989]; 3[-й собор] - там же в 51[-м] году - «о разрешении сомнителства сего: достоит ли христианом обрезыватися и хранити прочие церемонии и чины закона Моисеева», и 4[-й собор] - в Иерусалиме же в 58[-м] году - «дабы подтвердить, что евреи, обращающиеся в веру Христову, могут креститися и обрезыватися, сообщить тайну Нового Завета и употреблять церемонию Древнего Завета, доколе будет стоять храм Соломонов, не для того, аки бы закон евангельский не доволен был спасти их, но того ради, дабы сонмище, которое бяше матерь церквей, помалу, а не абие с честию скончалось»[990]. Далее Феофан перечисляет деяния семи вселенских соборов. Из обзора вопросов апостольских и вселенских соборов автор трактата делает весьма важный вывод - что как апостолы, так впоследствии и «благочестивейшие императоры и императрицы» собирали соборы и «советовали» на них в делах веры, [говорили] о ее распространении, о догматах, о благочестии, о благосостоянии церкви, о добрых нравах христианских, «о спасении душ, за которые умре единородный сын божий». На соборах «богоносные отцы оставляющие дела мирские мирским не судили о моем и твоем, ни о окладных и неокладных сборах, о лазаретных и нелазаретных, о табельных и нетабельных, о оброчных и дымовых деньгах». Каким же образом в таком случае содержались высшие представители церкви, имели ли они свою казну, специальных казначеев и «сбирали ли деньги от их епархий на свое пропитание»? - ставит вопрос Феофан и тут же отвечает на него: «Ответствую - ни». Всякое «доволство, даже до подвод», епископы и их служители получали от казны императорской. Сомневающихся автор призывает читать «Кодики» (Кодексы) Юстиниана, Феодосия и других императоров византийских. Были периоды, [описанные] и в Ветхом, и в Новом Завете, когда священники собирали казну, вследствие чего «епископы учинились стряпчими, домостроителми и корчемниками». Феофан приводит по этому поводу высказывание отцов церкви и примеры злоупотреблений, например при царе Иодае - с починкой «ведека» (крыши) храма Соломонова или в апостольский период с апостолом Иудой, которого «черт взял телесно и духовно». Общими выводами из обзора истории синодального управления[, отраженной] в Ветхом и Новом Завете, в отношении русской церкви у Феофана явились следующие положения: 1. «Заключаю я, - писал он, - что синодальным архиереом и священником подобает быть искусным Св. Писания, церковных историй, канонов апостольских, вселенских и поместных соборов и догматов богоносных отец. Обретаются в России таковые искусные, мудрые и благочестивые священники»[991]. 2. Синодальные епископы и священники не должны судить «о десятинах, о сенокосах, о копнах, о пашенной земле, об оброках и сборах и тым подобным упражнятися, понеже не должность их судити о земных вещах, надлежащих до чрева, до одежды и до плоти, но о небесных вещех, надлежащих до души, до веры, до бога и милости божией»[992]. 3. Для ведёния гражданских, и особенно имущественных, дел церкви надлежит «определить мирских судей с примеру Монастырского приказу, дабы судили в гражданских делах церковные особы, а Синоду судити токмо богословская дела, касающаяся до вышеупомянутых церковных особ»[993]. Так сотрудник Петра, высший представитель церкви, монах, высказываниями «богоносных отец» и «благочестивых византийских императоров», а также примерами из Ветхого и Нового Заветов успокаивал совесть Петра и каноническими правилами обосновывал действия царя, вытекавшие из общегосударственных его мероприятий. С другой стороны, автор трактата убеждал православное духовенство и русское общество в законности и целесообразности намерений и действий царя, направленных к устранению духовных властей от управления гражданскими и имущественными делами церкви, к отчуждению материальных ее богатств и к направлению их на служение государству и обществу. Мы рассмотрели несколько примеров разъяснений и обоснований, сделанных или полностью самим Петром I, или его сотрудником по церковному законодательству, епископом Феофаном, по поводу издаваемых законодательных актов. Для полной характеристики такого сотрудничества царя и передового представителя церкви изучим еще образцы совместной их работы при составлении обоснований к изданию по инициативе царя двух весьма важных законодательных актов, относящихся к разным сторонам реформы. Первый из них[994] касался замечательной попытки Петра сократить рост монашества, приобретшего в то время характер широко распространенного явления, свидетельствовавшего о загнивании русского общества, и направить его [монашества] силы и средства на общественное служение. Второй[995] был направлен к пропаганде морских знаний, значения флота для России и оправдания огромных усилий властей и материальных затрат государства на его создание и развитие. Считая монашество явлением противоестественным с точки зрения нормальной человеческой природы и вредным с общественной стороны, Петр в следующих выражениях излагал свои соображения в обоснование и оправдание намеченной реформы монастырей: «Понеже нынешнее житие монахов точию вид есть и понос (поношение. - Н. В. ), от иных законов немало же и зла происходит, понеже тунеядцы (в Б-редакции прибавлено: “бо льшая часть”. - Н. В. ) суть». Такое вредное направление монашества было особенностью не только России в предшествовавший Петру период и в его царствование. По словам царя, и в Византии, откуда пришло к нам монашество, оно имело характер подобного же народного бедствия. Петру было известно из «цареградских историй», что «на одном канале от Черного моря даже до Царягорода, которой не более как 30 верст протягается, с 300 монастырей было». Констатировав этот факт, Петр спрашивает: «Что же по другим местам оных было, - и прибавляет к тому: - все с великими доходы». «Еще ж горше», писал Петр далее, что императоры византийские были расположены из мнимого благочестия к поддерживанию монашества, чем в значительной степени способствовали гибели своей империи: «К чему императоры весьма склонны явились и великую часть своей погибели сами себе и народу стяжали когда турки осадили Царьград, ниже 6 тысяч человек воинов сыскать могли»[996]. Петр видел, что эта общественная болезнь коснулась и России: «Сия гангрена и у нас зело было распространяться начала под защищением одиновластников церковных, яко же и у римлян»[997]. Он не мог не знать, что его старая столица, так же как и столица монархии Греческой[998], заполнена и окружена со всех сторон монастырями и тоже «все с великими доходы». Предполагая изменить существующий порядок вещей, он пожелал узнать точное число монастырей в Москве и вокруг нее, а также количество принадлежавших им крестьянских душ. Поэтому генерал-майору Чернышеву, производившему тогда перепись населения России[999], было приказано представить царю роспись «московским монастырям, которые в Москве и за городом в близости, и что в уездах и протчих городех, и за которым сколько душ». В конце 1723 года, 22 декабря, Чернышев представил за своей подписью в Кабинет Петра две росписи; в одной [из них] были перечислены монастыри Московской губернии с указанием размеров их вотчин, равно как и числа крестьян, принадлежавших монастырям других губерний на территории Московской[1000]. По росписи Чернышева, оказалось, что в одной Московской губернии, в ее девяти провинциях, находился 151 монастырь, за которым числилось 242 158 крестьянских душ мужского пола. Кроме того, 14 монастырей других губерний имели в Московской губернии, а московские монастыри - в других губерниях 7719 душ. Таким образом, всего в Московской губернии имели свои вотчины 165 монастырей с 250 тысячами человек (без 83 душ). Из них наиболее богатыми были: Троицко-Сергиев [Троице-Сергиев] монастырь, который имел 58 604 души; Чудов - 11 559; Вознесенский - 7864; Иосифа Волоцкого - 7634; московский Новодевичий - 5908; Ново-Спасский - 5096; Саввы Сторожевского - 5170; Пафнутиев Боровский - 5650; Спасо-Евфимиев в Суздале - 8923; костромской Ипатьевский - 9233; Борисоглебский Переславль-Залесской провинции - 8648; Рождественский владимирский - 5282 и т. д. Наряду с росписью крестьянских душ в монастырских вотчинах Чернышев привел сведения по той же Московской губернии о количестве людей, пользующихся общественным призрением в монастырях и богадельнях. Их оказалось, несмотря на энергичные меры Петра в насаждении таких учреждений [1001] , весьма немного: престарелых и увечных солдат при монастырях - 558 человек; нищих в ста московских богадельнях - 928 душ мужского пола и 2653 - женского, всего - обоего пола 3581 человек. Подкидышей, которые «получали жалованье», - 445 мужского пола и 512 - женского, всего - 957 человек[1002]. Все эти сведения убеждали Петра в необходимости и своевременности принятия мер к пресечению роста монастырей и [к ограничению] дальнейшего развития столь пагубного для государства и общества явления. Вместе с тем Петр поставил своей задачей обратить монастыри, эти сложившиеся издавна общественные организации, обладавшие в большом количестве основным богатством того времени - землями с крестьянским на них населением, с готовыми постройками и прочим хозяйственным оборудованием, - в центры служения обществу. В этом направлении он долго и самостоятельно трудился при выработке основных положений реформы монастырей. Последние три года его жизни были посвящены, наряду с другими вопросами внутренней политики, подготовке этой реформы. В качестве литературных следов столь замечательных начинаний Петра остались материалы по выработке указа от 31 января 1724 года[1003], а также штаты монастырей и указы капитану Баскакову[1004] о приемах и характере предполагаемой реформы, [сохранившиеся] в архивах Сената и Кабинета Петра Великого[1005]. Интересующие нас документы, содержащие обоснование реформы, а также [отражающие] и самые принципы преобразования монастырей, были написаны собственной рукой Петра. В дореволюционной историографии эти документы были предметом специального исследования профессора П. В. Верховского [1006] в его обстоятельной работе «Учреждение Духовной коллегии и Духовный Регламент» (тома I и II (материалы). Ростов-на-Дону, 1916). Следует признать, что общие выводы исследователя об инициативе Петра и характере его законодательной работы над преобразованием русской церкви, а также о роли епископа Феофана Прокоповича правильны, но изображение самого процесса выработки указа «Объявление и определение о монастырях» от 31 января 1724 года[1007] требует значительных исправлений и уточнений. Попытаемся сделать их, так как восстановленный процесс выработки текста этого закона обрисовывает сам собой, и притом документально, характер сотрудничества царя и вице-президента Синода, епископа Феофана. В законодательной выработке Духовного регламента, как было видно из предыдущих глав нашего исследования, кроме подачи инициативы, сообщения письменных источников, устных указаний и сравнительно немногих замечаний, писанных его рукой при исправлении текста, сам Петр непосредственного и активного участия не принимал. Во всяком случае, из архивных источников не видно такой пристальной и продолжительной работы над ним [над Духовным регламентом], какую исследователь наблюдает по архивным материалам, например, над «Должностью Сената», Регламентом Адмиралтейства, Морским уставом и другими [законами]. Духовный регламент проводился с некоторой спешностью в то, по признанию Петра, «недосужное время». Петр знал, что изданием Духовного регламента работа над устройством русской церкви не оканчивалась: предстоял еще большой труд для законодателя, нужно было еще разрешить много насущных вопросов. Поэтому он и далее продолжал работу над отдельными затронутыми в Духовном регламенте вопросами, придерживаясь своего правила: «Еще думать сей факт». Собственные мысли Петр набрасывал время от времени в «мемориях», одной из которых и является напечатанная профессором Верховским [1008] и - ввиду большого интереса, представляемого ею, - приводимая нами (в фотокопии) под названием: «Наброски указов Петра I об устроении монастырей» и т. д. (1722 год). Высказанные в этом документе мысли нашли свое систематическое изложение в первой редакции «Определения о монастырях», начинающейся словами: «Понеже нынешнее житие монахов.» [1009] Полагаем, этот первый набросок был сделан Петром в 1722 году, как о том можно судить из пометки кабинетского канцеляриста, Ивана Черкасова, на л[исте] 45, внизу: «К Духовному регламенту 1722 году, о чем и указ возобновлен 1724 г. генваря [в] 31[-й] д[ень]». Можно и более точно определить дату этой первоначальной редакции, [а] именно около 19 марта 1722 года, когда Петр издал указ Синоду «О составлении определения, в дополнение Духовного регламента, об организации госпиталей при монастырях, имеющих вотчины, и о поднятии дисциплины в мужских и женских монастырях»[1010]. После переписки чернового наброска писцом Петр исправил его. Эта вторая редакция «Определения»[1011] включает текст первой редакции и новые исправления, сделанные Петром. Обе эти редакции «Определения» относятся к 1722 году. В силу правотворческого приема Петра последняя редакция должна была выдержаться некоторое время. Сам же Петр, занимаясь в то время другими делами, например военными в Персидском походе, не оставлял и этого вопроса. Он придавал ему большое значение и относился к нему со всей ответственностью и серьезностью. В данном случае Петр поднимал властную руку на вековой обычай, тесно связанный со старой идеологией и, в свою очередь, поддерживавший ее устойчивость во вред делу Петра и интересам его государства. Поэтому царю предстояло убедить и церковников, и русское общество, питавшее монашество своей поддержкой, во вреде последнего как широкого явления, в его антиобщественном, пагубном влиянии на хозяйство страны и народные нравы. Роль критика, пропагандиста, вскрывающего вредное влияние на русское общество монашества и монастырей, Петр взял по обыкновению на себя. «Разумным явно есть, а протчим зде покажем», - писал он. В следующем, 1723 году с этой целью он и написал особое «Объявление людем о монастырях» [1012] , в котором дал обоснование намеченных еще в предыдущем, 1722 году мер, изложенных тогда в указанном выше «Определении о монастырях». Часть этих мероприятий уже осуществлялась на практике, как видно, например, из указа Синоду от 19 марта 1722 года[1013]. Написанное собственной рукой Петра, это разъяснение и обоснование: «Хотя в Духовном регламенте о монахах уже изъяснено и како оных содержать определено.» - находится в том же 31-м томе Кабинета Петра Великого (I отделение, листы 111-120)[1014]. Оно напечатано профессором Верховским в названном труде[1015] и частью приведено нами в фотокопии под заголовком «Объявление Петра I к указу от 31 января 1724 года». Это - первая редакция «Объявления». Тогда же она была переписана писцом и исправлена Петром[1016]; к сожалению, даты на ней не имеется. Этот [переписанный и исправленный] текст нужно считать второй - Б - редакцией «Объявления». Не ограничиваясь первыми исправлениями, Петр еще раз просмотрел и исправил текст после переписки писцом предыдущей - Б - редакции. Это уже третья - В - редакция «Объявления»[1017]. После предварительной работы составления и исправления в Кабинете Петра им самим по отдельности обеих частей - в двух редакциях 1722 года «Определения» и в трех редакциях «Объявления» - царь читал обе части законопроекта епископу Феофану [Прокоповичу]. Он считал полезным знать мнение Феофана - специалиста в делах церковных, ученого богослова и в то же время монаха, обсудить с ним некоторые положения законопроекта, получить от него справки, толкования некоторых мест Св[ященного] Писания, например «Воззрите на птицы небесные, яко не сеют, ни жнут.» и т. п. В самих проектах закона, в рукописях Петра иногда оставались незаполненные места с пометками: «Ежели возможно, сыскать, при ком началось (разложение монашества. - Н. В. ), вписать» или «Вписать подлинно, как в Уложенье»; «Написать причины, кто и где перво начал (жить обще, неуединенно. - Н. В. ) и которой ради ереси» и т. д. Петр со своим советником просмотрел как первую, так и вторую часть будущего закона: места, остановившие их внимание при обсуждении, были отмечены знаком «nota bene». Этот совместный просмотр составляет третью - В - редакцию «Определения»[1018] и четвертую - Г - редакцию «Объявления»[1019]. После совместного рассмотрения епископ Феофан сделал все затребованные от него дополнения, дал обоснования, толкования, вообще подверг указ литературной обработке, а Петр вновь просмотрел исправленный Феофаном текст и еще раз дополнил его. В результате была выработана окончательная, полная редакция обеих частей указа - «Объявления» и «Определения»: редакция Г «Определения» и редакция Д «Объявления». Такова история законодательной выработки обеих частей закона[1020]. Изложим теперь основные аргументы Петра, при помощи которых он стремился, «пространно объявя людем», убедить в необходимости намеченных мер не только «разумных», но и «протчих» своих подданных. Царь объявлял, что реформа монашества и монастырей предпринята им в интересах истинной веры и общественной пользы: «.расположити и уставить должно есть для ползы вечной и временной людем и изрядства[1021] обществу»[1022]. Объяснение Петра начинается изложением истории монашества. По его словам, в первый период христианства монашество возникло и пополнялось по двум побуждениям: во-первых, «от людей уединение совесть имущих», которые шли в монахи «ради токмо природной к тому склонности». Такие пустынники не имели ложного мнения о том, что в миру, среди людей, нельзя спастись, иначе апостолы, жившие не в монашестве, были бы «отлучены спасения». «Другие же, - как указывал Петр, - мучителей и гонителей ради укрывались и неволею, хотя соблюсти душу свою, право толкуя слова Христа». И те и другие, по мнению Петра, «истинные монахи были». Петр дает перевод греческого слова «монашество», которое означает «словенски же уединение, а монах - уединенный». В жарких местах, в Африке, Палестине, Египте, монахи могли жить в уединении, иметь «овощи для пропитания натуралные, кроме трудов человеческих». С течением времени, когда появились ереси, монахи стали жить не отшельниками, «но обще и иметь наставников, дабы такие ереси, також и сумнения братии разрешены и успокоены быти могли». Изложив этот момент в истории монашества, Петр для большей конкретности и убедительности прибавил на полях: «Написать причины, кто и где перво начал и которой ради ереси»[1023]. К таким побуждениям к изменению жизни монашества царь тоже относился с одобрением: «И тако и сие зело доброе дело было». Однако тут же, в оценке этого нового образа жизни монашества, у Петра зазвучал основной мотив предпринятой им реформы: «Монастыри же не инде где, но в тех же пустынях имели и таким же правилом, яко и уединенные, жили, не требуя протчих трудами туне насыщатися». В извращении истинных стремлений, целей служения и образа жизни монашества, в растлении как его самого, так в связи с ним и общества в Византии, виновниками были императоры и особенно их жены. Со свойственной его публицистической манере прямотой, силой и резкостью тона Петр устанавливал причины, отчасти близкие и для России, роста и пагубного влияния монастырей на общество и хозяйство Византии. «Что же потом произошло, когда греческие императоры, покинув свое звание, ханжить начали, а паче их жены? - спрашивает Петр и дает такой ответ: - Тогда некоторые плуты к оным подошли и монастыри не в пустынях, но в самых городех и в близлежащих от оных местах строить испросили и денежные помочи требовали для сей мнимой святыни». Но что особенно волновало Петра и что он резко подчеркивал как аргумент к пресечению столь бедственного явления - это тунеядство монахов. «Еще же горше, - пишет царь, - яко и трудитися не хотели, но трудами других туне питатися восхотели, к чему императоры весьма склонны явились» [1024]. Так излагал Петр историю византийского монашества и делал следующие поучительные выводы для своей страны. Имея в виду истинные цели монашества - жить уединенно или [пусть] и обще, но в пустынных местах, вдали от людей, «не требуя протчих трудами туне питатися», Петр находил, что природные условия нашей северной страны неблагоприятны «студености ради климата» для монашества такого именно характера: «Но сего весьма климат северныя нашея страны не допускает, и без трудов своих или чужих весьма пропитатися не могут, как то всем есть известно». При таких условиях монашество из подвига самоотвержения стало источником соблазна, праздности, обратилось в поношение («понос») имени Божия: «Нынешнее житие монахов точию вид есть и понос понеже тунеядцы суть, о чем писано есть, что корень всему злу - праздность». Монастыри перестали быть центрами просвещения: «Прилежат же ли разумению божественного писания и учения? Всячески нет. А что говорят - молятся, то и все молятся; что же прибыль обществу от сего? Воистину токмо старая пословица: ни богу, ни людям». Мало того, в тогдашних условиях монастыри обратились в убежища людей, уклонявшихся от обязанностей семейных, государственных и избегавших социальных тягот. «К тому ж у нас почитай все из поселян, - писал Петр, - то, что оные оставили, явно есть, не точию отреклись, но приреклись доброму и доволному житию, ибо дома был троеданник, то есть дому своему, государству и помещику, а в монахах - все готовое». При таких чертах современного Петру монашества казалось бы естественным положить конец вредному для государства и общества явлению. И тем не менее Петр этого не сделал. Он полагал нужным оставить его «трех ради вин»: 1) «ради удовольствования прямою совестию оное желающих»; 2) «для архиерейства» и, наконец, из нежелания и опасения вызвать общественное брожение резким актом уничтожения института, уверенность в святости которого глубоко укоренилась в сознании людей того времени. Это последнее основание Петр выразил конкретно следующим образом: «3) примера ради апостола Павла, который хотя обрезание и отрешал всячески, но ученика своего, Тимофея, обреза, иудей ради, на месте оном». Приведенная мотивировка характерна для Петра. В ней нельзя не видеть, с одной стороны, внимания его к внутренним переживаниям отдельных людей (пункт 1), [а] с другой - осторожности государственного деятеля в проведении мер, направленных против общественной психологии, нежелания бросить слишком резкий вызов идеологии, в то время ставшей почти народной. Правда, в последней редакции это третье основание опущено. Делая некоторые уступки старым воззрениям, Петр, однако, не мог примириться с тем, чтобы монастыри оставались очагами паразитизма и тунеядства. Он считал себя - как правителя государства - обязанным найти достойный выход из создавшегося положения: «Надлежит искать способу, каким образом иной путь, перед богом угодной и перед людьми непостыдной и неблазненной, был». Такой выход состоял в направлении как самого монашества, так и имущества монастырей на служение обществу, в помощь тем, кто в этом нуждался и кому государство не в состоянии было оказать действенной помощи. «Того ради, - пишет Петр, - находится иной способ жития праздным сим, не праздный, но богоугодной и не зазорной, еже служити прямым нищим, престарелым и младенцам, ибо на многих местех священное писание сие не токмо похваляет, но и узаконяет». Далее Петр дает целую программу этого «иного способа жития праздным сим». Она изложена им уже во второй части закона, в «Определении о монастырях» 1722 года. О ней будет речь в последней главе нашего исследования, при изучении плана реформы Петра I. Таковы основные доводы самого Петра. Они вытекали из здравого смысла и его [Петра] государственных планов. Тем не менее законодатель нуждался не только в доказательствах целесообразности и полезности предпринимаемых им мероприятий с государственной точки зрения, но и в каноническом обосновании своей реформы - находится ли она в согласии с канонами и уставами церковными, не противоречит ли Священному Писанию. Было полезным и нужным в целях более глубокого воздействия на сознание людей, подданных Петра, точно указать канонические правила, высказывания авторитетных отцов церкви, привести некоторые места из Священного Писания в подкрепление и утверждение реформы. Естественно, Петр сам не мог этого сделать. Нужна была помощь Феофана, и последний оказал ее со свойственными ему ученостью, талантом и готовностью быть полезным царю. Изучая по архивному списку[1025] черновую последнюю, полную редакцию обеих частей законопроекта, можно точно установить все подробности литературной и церковно-правовой его обработки Феофаном. Он привел свидетельства Священного Писания, например Книги Чисел, Евангелия; [указания] отцов церкви, их поучения и правила, например Иоанна Златоуста, Василия Великого («Правила монашеские»), святого Исидора (послания); высказывания авторов повестей - Феодорита, Иоанна Мосха; свидетельства византийских историков - Палладия в его «Лавзаикской истории» [1026] , Созомена, Руфина, Сократа, Никифора Каллистова и других. 1026 По поводу, например, известного, служившего оправданием безделия монашеского, изречения Христа «Воззрите на птицы небесные, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш небесный питает их» (Матфей 6[:26]) Феофан привел толкование «Августина, преславного учителя», который написал специальную «книгу на таковых бездельников». «Вышепомянутое слово господне в том только наставляет нас, - цитировал Феофан из Августина, - дабы мы в наших трудах и промыслах не имели крайнего упования, но уповали бы, и трудящася, на отеческий о нас промысл божий. Трудитися же оным словом не запрещает Христос»[1027]. Продолжая развивать свои доводы против извращения слов Христа, Феофан не преминул привести весьма убедительное доказательство и от здравого смысла: «И понеже слово оное господне “Воззрите на птицы” не к одним монахом, но к всем человеком изречено, то если бы оных суемудрцов толкование было приято, то всем бы человеком не подобало делать и тако пришла бы нужда всем самовольным гладом погибнуть» [1028]. В результате работы епископа Феофана оказалось, что все положения Петра вытекали из точного смысла Священного Писания, находились в полном согласии с ним и подтверждались высказываниями святых отцов церкви и свидетельствами достоверных византийских историков. Сделанное нами восстановление хода законодательной выработки указа от 31 января 1724 года - «Объявления» и «Определения о монастырях» - приводит к заключению, что характер и доля участия Петра и епископа Феофана в правотворчестве были не одинаковы. Петру принадлежала, как и во всем его законодательстве, творческая роль: им составлены первоначальные проекты обеих частей указа, в которых изложены принципиальные его стороны, определена основная идея закона, указаны подлежащие исправлению порочные стороны монашества и вред, приносимый им обществу, намечены способы к поднятию морального его уровня и к направлению труда монахов и имущества монастырей на служение обществу - в помощь больным, нищим, старым и младенцам. Феофану же принадлежала в этой выработке роль ученого консультанта, канониста, специалиста по церковным вопросам. Им даны обоснования законопроекта из книг Священного Писания, примеры из истории Византии и свидетельства греческих историков. Среди них [этих обоснований, примеров и свидетельств] новых принципиальных установок и законоположений исследователь отметить не может. Значение рассмотренных последних двух сочинений, содержащих обоснование издаваемых законов, не следует преуменьшать, а также видеть в них какой-либо односторонний, только конфессиональный интерес. Они были направлены к облегчению проведения в жизнь важнейших общегосударственных реформ Петра. Изучая их, исследователь восстанавливает правительственные приемы Петра, имевшие своей целью выкорчевать из сознания тогдашнего общества глубоко укоренившиеся предрассудки и дать новое, разумное понимание некоторых мероприятий царя. Нужда в такой обработке умов населения была тем более настоятельной, что реформы Петра затрагивали интересы духовенства, класса, обладавшего средствами и умением воздействовать на широкие массы населения. На примере рассмотренных исторических документов, обосновывающих намерение Петра лишить духовенство и монашество их владельческих прав на земли, управление ими и их эксплуатацию, можно видеть, как производилась эта работа. Предполагаемые же меры Петра в данном случае были полны большого государственного значения. Попытаемся раскрыть его. С принятием христианства представители русской церковной иерархии, а также и русские монастыри перенесли в нашу северную страну из Византии вместе с особенностями религиозного культа склонность к стяжательству и умение им заниматься. Наши русские князья, их жены, ближайшие и знатные их слуги, выражаясь языком Петра, «обманутые от ханжей или сами к тому ради какой страсти весьма склонные», им в том помогали. Благочестивый князь или бездетный его слуга-вотчинник, стоя на пороге иной жизни и желая облегчить свою участь за гробом, часто уже костенеющей рукой выражал свою старческую волю и отдавал в монастырь свои земли с находившимся на них населением и даже имеющим народиться впредь. Таким образом воля и рука полумертвого человека сковывали судьбу живых людей на многие годы. Монастырь вносил имя владельца подаренной ему земли в свой синодик на вечное поминание, а вотчинные монастырские власти забирали в свои руки и земли, и крестьян, а с ними и плоды народного труда. К тому же некоторые монастыри получали от благочестивых князей льготные грамоты, освобождавшие монастырские земли от общегосударственных податей. «Что же прибыль обществу от сего?» - спросит исследователь истории социальных отношений и народного хозяйства словами Петра. Если основанием владельческих прав вотчинников и помещиков на землю была обязанность военной службы государству, то монахи, кроме молитв, ничего не имели привести в оправдание своих прав на владение землей и крестьянами. Мы уже имели случай цитировать возражение царя на этот довод: «А что говорят - молятся, то и все молятся». Перестав быть светочами просвещения, очагами книжного учения, опорой национального сознания, чем являлись некоторые из них в прежние, отдаленные времена, монастыри не очень склонны были оказывать помощь государству службой и имуществом в деле - хотя бы, например, общественного призрения и благотворительности. Они не считали своим долгом и призванием общественное служение, помощь больным, старым [людям], увечным воинам и подкинутым младенцам. Монастыри в эпоху Петра являлись «мнимой святыней», местами праздности и соблазна; право же их на земли и крестьянское на них население было необоснованным и вредным с государственной точки зрения: «.от иных законов, - по выражению Петра, - немало же и зла происходит». Поэтому такие законы и основанные на них права должны были подлежать отмене. Намереваясь лишить монастыри права владения землей, провести секуляризацию церковных и монастырских земель, Петр подготовлял реформу разоблачением и осуждением постыдного, праздного образа жизни монахов и вредного влияния монастырей - в том состоянии, в каком они находились в то время, - на общественную жизнь России. Рассмотренное нами «Объявление людем о монастырях», служившее введением к закону, «Определению» о них, и было идеологической подготовкой государственной меры, направленной к лишению одного из землевладельческих классов феодального общества - духовенства - его права на землю. При изучении нами сотрудничества Петра и епископа Феофана в выработке указа от 31 января 1724 года о реформе монастырей был установлен факт, что и основные определения этой реформы, и принципиальные ее обоснования были даны Петром в первых же редакциях обеих частей закона; Феофан же только подтвердил различными доказательствами законность, каноничность будущих мероприятий царя и его обоснований и придал всему акту окончательную литературную обработку. Этот вывод сделан нами на основании документальных источников. Против такого метода могут быть приведены возражения - он может быть признан формальным, могут сказать, что в письменных источниках передана только история выработки текста будущего закона, но в них не могло найти отражения возможное влияние обмена мнений между царем и епископом, имевшее место еще до начала составления законопроекта. По письменным источникам, конечно, нельзя установить значения устных бесед, во время которых могло бы сказаться решительное влияние взглядов просвещенного монаха на властного царя. Хотя предыдущий материал нашего исследования, относящийся к вопросу о роли Феофана в реформе церкви при Петре, и свидетельствует, что планы и действия царя вытекали из общих его взглядов и намерений, часто совпадавших со взглядами Феофана, получали от него, быть может, импульсы к большей решимости царя в их проведении и к большей уверенности его в правоте своих действий, - тем не менее они не были навеяны Феофаном и не им были намечены в основных своих, принципиальных установках. Приводимый нами далее другой пример такого же сотрудничества царя Петра и епископа Феофана - в выработке обращения «К доброхотному читателю»[1029] при издании Морского устава - не может дать оснований, если судить исходя из самой темы, для установления влияния епископа на царя; тем не менее черты их сотрудничества [и в этом случае], несомненно, те же, что и в вопросах церковных. Остановимся на относящихся сюда источниках. Петр считал нужным разъяснить русскому читателю - не только моряку, но и каждому, интересующемуся историей своего отечества, - значение флота для России, изложить условия и попытки к его устройству в предшествовавшие времена, а также просто и правдиво рассказать подробности и важнейшие моменты в создании флота в его [Петра] царствование. Государственный деятель большого масштаба не может не быть, хотя [бы] немного, историком - Петр был и тем и другим. Свой набросок о флоте, необычайно простой, без всяких претензий или каких-либо тенденций, он дал в собственноручно написанном им предисловии к Морскому уставу: «Хотя всем есть известно о монархии Российской.» Оно находится в делах Кабинета Петра Великого[1030] и в печати было воспроизведено в «Истории Петра Великого» Н. Г. Устрялова[1031]. Необходимо отметить, что этот последний источник [предисловие к Морскому уставу] является важнейшим документом в истории русской науки и описанными в нем действиями, собственно, и началась русская техника и ее история. Поэтому нельзя не выразить неудовлетворенности по поводу недочетов его издания в «Истории Петра Великого» Устрялова. Хотя в примечании к его воспроизведению и указана в качестве источника рукопись Петра: «Все писано рукою Петра»[1032], но печатание его было сделано не по тексту Петра, а по копии, переписанной писцом[1033]. Вследствие этого в издании не воспроизведены некоторые небезынтересные подробности подлинника, а именно: 1) не приведено точно название документа: «1720 году в Регламент морской, предисловие черное» [1034] ; не отмечено распоряжение Петра на листе 879, на полях: «Для расплетания надобно рядом артикулы по листы»; 2) и наоборот: введено в текст исправление Петра в конце первой статьи, после слов «столярною работою», - «потом даже до наших времен», сделанное Петром после переписки текста писцом на листе 888 об., а также разделение текста на статьи 1 и 2, не имевшееся в рукописи Петра; 3) не воспроизведен текст, зачеркнутый Петром при исправлении документа (эти первоначальные наброски характерны для Петра исканием соответствующей формы для выражения его мысли); 4) не переданы особенности правописания Петра - текст дан в модернизированном правописании. В отличие от многих актов Петра предисловие к Уставу морскому имело одну редакцию: дальнейшей обработке самим Петром этот черновой набросок подвергнут не был. Он содержит изложение пришедших на память Петру событий, поэтому факты могут показаться приведенными без связи, а все повествование - мало обработанным литературно. Тем большую цену приведенные в нем известия имеют для историка. Изложение их подкупает правдивостью, непосредственностью; оно отражает в безыскусственной форме воспоминания, относившиеся к своеобразным переживаниям юности царя. И тем не менее это предисловие Петра, как и все его собственноручные писания, всегда озаренные какой-либо идеей, также содержит основные две идеи: первая - независимое положение «народа российского» среди других народов, свободное национальное его развитие возможно [лишь] при наличии единой сильной власти, «единодержавия», и вторая - «монархия российская» может осуществить эту свою роль защиты и обеспечения развития нации лишь укреплением собственной военной мощи, созданием воинской силы, «не точию на земле, но и на море». Изложим основной ход мыслей Петра. Набросок Петра начинается с части исторической, с князя Владимира. Относительно времен более отдаленных Петр констатирует факт, что о них «правдивой истории не имеем». При этом в искании подходящего термина для обозначения объекта истории он со свойственным ему чутьем указывает два возможных [варианта], относительно которых ровно через сто лет в русской историографии возникнут споры в связи с появлением «Истории государства Российского» [Н. М.] Карамзина и «Истории русского народа» [Н. А.] Полевого. Петр пишет: «Хотя всем есть известно о народе российском, - и исправляет - “о монархии Российской”, а затем продолжает: - и ее початии и что далее деда кн[язя] Владимира правдивой истории не имеем.» Указав этот вопрос в качестве задания для историков, он переходит к некоторым фактам истории последующей, которые нужны ему для освещения его основных положений: «.но оставя сие историкам, возвратимся к состоянию оной» (монархии). Слово «оной» мы относим не к последующим словам - «Вышереченный Владимир.», а к предыдущим - «.возвратимся к состоянию», в соответствии с этим и знак препинания ставим иначе, чем это сделано у Устрялова[1035]. Признавая за князем Владимиром и личную доблесть, и силу власти, и славу правителя, которую он стяжал «приведением своего отечества от тьмы идолопоклонства к свету Христовой веры», Петр вменил ему в вину, что он, «основав оную» (монархию), не укрепил ее, а, наоборот, ослабил, был причиной многовековой ее слабости: «Но, основав оную, вместо назидания и укрепления (далее “врага” - потом зачеркнуто. - Н. В. ) яму к падению учинил, егда сынам своим на двенадцать частей сию монархию разделил». Следствия такого пагубного государственного акта не замедлили сказаться: «Потом варвары, видя сию махину рассыпанную, тако начали обеспокоивать, что едва не всю под свою область привели». Русская национальность и православная вера погибли бы, «паки б в идолатство пришли, или басурманство ежели б го[сподь] (“не допустил” - зачеркнуто; “вразумил” - также зачеркнуто. - Н. В. ) не воздвиг великого князя Ивана Васильевича». Этот князь «Владимирово толь (у Устрялова “толь” опущено. - Н. В.[1036]) вредное дело исправил». Эту великую историческую миссию он выполнил только благодаря «военной силе», для создания которой сам Петр отдавал большую часть своих сил и народных средств. Военной силе Петр придавал такое же значение в возрождении нации, как крещению в смысле моральном. Со свойственной ему силой и образностью речи Петр эту свою мысль выразил так: Иван III «расточенную махину паки в гору собрал и, яко новым крещением, силою воинскою христианство от вышереченных варваров свободил и утвердил и оных от ближнего соседства отогнал». После краткого обзора последующих событий Петр переходит к изложению дел времени его ближайших предшественников. Роль Ивана Грозного определена Петром следующим образом: «.которого сын (описка Петра, - внук. - Н. В. ) короною утвердил и, храбро владычествовав, от оных варваров весьма безопасна сочинил». После пресечения царствовавшей династии «злодейством Годунова», монархия Российская «чрез смятение едва паки к падению не пришла, которую дед наш подобными первых дел трудами очистил и успокоил». Исторический обзор оканчивается определением значения и роли в укреплении государства его [Петра] отца, царя Алексея Михайловича. И в этом случае Петр обнаруживает свойственное ему историческое чутье, а также истинное благородство государственного деятеля, способного не преуменьшать заслуг своих предшественников и умеющего воздавать им должное. Основными задачами правления его отца, завещанными ему [Алексею Михайловичу] царем Михаилом Федоровичем, по определению Петра, являлись: «отмщение» за унижения и бедствия эпохи Смуты полякам, за их вторжение в Москву, за их стремление захватить верховную власть и подчинить себе Русское государство (употребляемый Петром термин «отмщение», нам кажется, следует понимать не как «месть» в точном значении слова, а как создание гарантий от повторения подобных явлений в будущем); вторая задача правления его отца состояла в дальнейшем «распространении» границ государства. И ту и другую [задачи] можно было осуществить лишь при условии укрепления военной мощи государства, что и было сделано отцом и ближайшим предшественником Петра, царем Алексеем Михайловичем, «который какое тщание к тому прилагал, а особенно в воинских делех, о том всем есть известно». Особенной заслугой своего отца Петр считал не только укрепление сухопутного войска, но также и первые попытки создания им военно-морского флота: «.и не точию на земле, но и на море покушался». Петр как истинный историк, отмечая непонятную забывчивость и неосведомленность своих современников в отношении первых попыток его отца к устройству русского флота, восстанавливает факты, которые потом заняли в трудах историков соответствующее место. «... Которое дело так у нас странно было, что едва слыхали о нем», - пишет Петр и далее приводит события, чьим прямым продолжением он считал свои дела, - [упоминает] осаду Риги и постройку двух кораблей на Оке, в Дединове, для плавания в Каспийском море. В специально написанном собственноручном «Объявлении к Морскому уставу» Петр определяет значение морского военного флота для внешней и внутренней силы государства в таких выражениях и доказательствах, которые не потеряли своей убедительности и для нашего времени: «И понеже сие дело необходимо нужное есть государству (по той присловице, что всякой потентат[1037], которой едино войско сухопутное имеет, - одну руку имеет, а которой и флот имеет - обе руки имеет)»[1038], поэтому необходимо его создать, не останавливаясь перед великими жертвами и трудами народа, если он не склонен потерять право и возможность осуществлять свою независимую волю и сохранить суверенное положение своего государства[1039]. Обе эти попытки отца Петра I [осада Риги и постройка кораблей в Дединове], хотя и не привели непосредственно к благоприятным результатам, тем не менее свидетельствовали о стремлении тогдашнего государства к морям, о его усилиях пробиться к ним. Это обстоятельство понимал сам Петр. Он далек был от убеждения, что все началось только с него. Наоборот, он считал себя обязанным установить преемственную связь с этими первыми попытками построения морского флота и стремлением к морям и засвидетельствовать об этом в официальном документе: «Но, хотя тогда и не воспоследовало, однакож странным образом от вышепомянутого начинания, яко от семени, нынешнее морское дело произошло таким образом». Далее царь изложил историю постройки первых судов в России его отцом: приглашение из Голландии капитана Давида Бутлера с компанией мастеров и матросов, строительство ими корабля «именем Орел» и яхты, или галиота, и отплытие на первом в Астрахань. Это была первая попытка постройки иноземцами по иностранным чертежам судна на Русской земле. Тем не менее хотя корабль и был сооружен, однако плавать на нем было тогда невозможно. Балтийское море находилось в сильных руках Швеции, Черное и Азовское - Турции; Каспийское море небольшой своей частью принадлежало России, но пути к нему были преграждены своими же, русскими людьми, ушедшими на окраину государства от государственных повинностей и социальных тягот. «Но в то время забунтовал Разин, - пишет Петр, - и яко противник всякого добра оные (корабли. - Н. В. ) разорил, капитана убил. А протчие ушли в Персиду и оттоль в Индийскую компанию». Поставив своей целью разом пробиться к трем морям для свободного развития Русского государства, Петр, сокрушив препятствия у Балтийского моря, со стороны сильной тогда Швеции и стоявших за ее спиной европейских государств, [и] подавив восстания у Каспийского моря, встретил у третьего моря - Черного - и внешнего и внутреннего врага. Предстояло и того и другого преодолеть. После закрепления за Россией двух морей Петр обратил свой взор на Днепр. Задавшись целью провести сухопутную дорогу вдоль его течения и сделать сквозной водную магистраль через Днепровские пороги, Петр издал в 1724 году, 13 февраля, указ об исследовании возможностей для установления прямого и сплошного пути к Черному морю: «Надобно ве дение о следующем место ниже порогов, есть ли удобное для строения крепости в своем рубеже»[1040]. Во второй редакции указа к этому распоряжению тоже собственной рукой Петра было прибавлено: «Также и пороги осмотреть, не мочно ль разобрать»[1041]. Для осмотра и составления плана работ был послан к границам государства, к острову Хортице, военный инженер, иноземец, находившийся тогда на русской службе, - де-Кулонк [1042] . После сделанных им изысканий, в 1724 году, 26 октября, он доносил из Киева адмиралу Апраксину о произведенной им работе: «А близ Днепра дорогу и другие инже[нерные] дела все окончал, что повелено было мне делать указом». Но одного из порученных ему дел он выполнить не смог - осмотреть пороги Днепра, «которые лежат в дальнем расстоянии за российской границей». Де-Кулонк так объяснял причину своего неуспеха: «А оных порогов осмотреть было мне невозможно против данной мне инструкции, понеже близ оных живут запорожские казаки и непрестанно ездят в степи и ни по которому образу невозможно мне видеть пороги без страху»[1043]. Ранняя смерть помешала Петру завершить его стремление к Черному морю, сделать Днепр судоходным, а Черное море вновь Русским морем. Эта задача была им оставлена для выполнения последующим поколениям. Описанием печальной судьбы экспедиции к Каспийскому морю на корабле «Орел» Петр окончил первую, историческую часть своего обращения к читателю Морского устава. Вторая часть его предисловия содержала изложение современных Петру событий, ставших для последующих времен ранней зарей русской научной техники, ее первыми всходами. Знакомство русских людей с техникой Запада началось с астролябии, которую князь Яков Долгорукий привез из Франции - быть может, для украшения своего стола «курьезным» предметом. Она потом была украдена у него или завалялась в княжеской кладовой, как бот боярина Н. И. Романова в его амбаре. Старому князю было мало интереса в астролябии. Другое дело - живому, любознательному мальчику, каким был в то время Петр, будущий основатель русской техники. В повествовании Петра об этом моменте все исторично и весьма колоритно: и старый князь, привезший из Франции ненужную ему, но «курьезную» вещь и вскоре затерявший ее; и молодой царь, воспитанный в условиях жизни обычного дворянского недоросля, окруженный темными людьми, начиная с дворни и кончая наставниками и воспитателями, но любознательный, стремившийся все узнать, научиться пользоваться невиданным дотоле прибором; и иноземец-доктор, обслуживавший верхи московского общества своей иногда сомнительной медицинской наукой; и голландский купец Франц Тиммерман, представитель культурной страны, общительный, обладавший некоторыми начатками истинных научных познаний, - к нему-то и обратился молодой Петр через доктора Захара Фан-дель-Гульстра1 045. «И оной доктор в скором времени сыскал голландца, именем Франца, прозванием Тиммармана, которому я, - пишет Петр, - вышеписанные инструменты (вновь привезенные из Франции по просьбе Петра князем Долгоруким астролябию и готовальню. - Н. В. ) показал, которые увидев, сказал те же слова, что и князь Яков говорил о них, и что он употреблять их умеет. К чему я гораздо пристал с охотою учиться геометрии и фортификации». Этот момент и нужно считать истоком нашей русской технической науки. Определяя данное явление выражением самого Петра, следовало бы сказать: «.странным образом от вышепомянутого начинания, яко от семени, нынешнее морское (прибавим: и всякое иное техническое. - Н. В. ) дело произошло». И действительно, обучившись сам «гораздо» и «с охотою» вышеназванным наукам, Петр стал посылать - сначала «неволею» - для этой науки за границу молодых своих подданных, которые потом также начали «гораздо приставать с охотою учиться», а в следующем поколении - и по доброй воле стремиться к науке, как это можно видеть на примере Михайлы Ломоносова, родившегося незадолго до написания Петром изучаемого [нами] документа. Останавливается Петр и на начальном периоде русского кораблестроения. Поводом, возбудившим [его] интерес и в этой области техники, как и к занятиям геометрией и фортификацией, явилось также случайное обстоятельство: находка в селе Измайлове на «алленом» («льняном» у Устрялова[1044][1045]) дворе тоже ненужной ее владельцу, боярину Миките Ивановичу, но «курьезной» вещи - «аглинского бота». Также и в этом случае никто из русских людей - приближенных царя не мог объяснить любознательному Петру особенностей заброшенного иноземного судна. Пришлось обратиться к тому же голландцу, Францу Тиммерману. Этот последний и разъяснил царю назначение бота и преимущества его перед русскими судами, [а кроме того,] привел к нему одного счастливца, ускользнувшего из рук Степана Разина после уничтожения им корабля «Орел», [а] именно констапеля Карштена Брандта. Любопытно, что создателю нашего военного и торгового флота при первых шагах изучения им корабельного дела казалось противоестественным и невероятным движение судна против ветра. «Франц мне сказал, - пишет Петр, - что он (бот. - Н. В. ) ходит на парусах не только что по ветру, но и против ветру, которое слово меня в великое удивление привело и якобы неимоверно». Приглашенный констапель Брандт починил бот, установил мачту, прикрепил паруса и пустил бот «лавировать» по реке Яузе, чем и доказал на опыте Петру, что в ходе судна против ветра нет ничего «неимоверного». Все характерно в стремлении Петра к морю, весьма ярко отраженном в его изложении, например те приемы, при помощи которых ему приходилось преодолевать сопротивление матери при поездке сына к Переславскому озеру, «куды я, - пишет Петр, - под образом обещания в Троицкий монастырь съездил». И исправляет: «.у матери выпросился. А потом уже стал ее просить и явно, чтоб там двор и суды сделать». Казалось бы, совершенно незначительная подробность, но Петр вводит ее в текст и тем дает драгоценный для историка штрих, обрисовывающий условия начала нашего судостроения. Характерно и настроение русской женщины, матери юного царя, любящей, но способной и на жертвы, «которая хотя обычаем любви матерней в сей опасной путь многократно возбраняла, но потом, видя великое мое желание и неотменную охоту, и нехотя позволила». Преодолев материнское сопротивление и первые технические затруднения, молодой царь появляется сначала у Архангельска, а далее уже и в суровом Белом море: «И тако в. году был у Города[1046]. И от Города ходили на море у Поноя с аглинскими и голландскими купеческими кораблями и одним голландским конвоем, которым командовал капитан Голголсен, а мы были на своей яхте, именуемой св[ятого] Петра». Так Россия, под руководством и в лице своего юного царя, появляется впервые на водах единственного находившегося тогда в ее обладании моря. Сделанный Петром первый набросок предисловия к Морскому уставу был переписан писцом и подан царю для просмотра[1047]. Петр прочитал его и сделал некоторые поправки; например, в конце первой части: «Карштен Брандт кормился столярною работою потом» - Петр зачеркнул слово «потом» и прибавил «даже до нашего времени». После этого оба текста, подлинник и копия, были переданы Феофану Прокоповичу для литературной обработки. Феофан изучил рукопись царя, исправил, дополнил ее и придал ей литературную форму, после чего сочинение Петра потеряло некоторые своеобразные черты, характерные для его стиля, но приобрело бо льшую стройность и вместе с тем отразило особенности писательской манеры Феофана. Определим эти особенности. 1. Прежде всего, Феофан несколько изменил главные идеи Петра, которые были положены в основание его рукописи, предопределяли ее основное содержание, но не были точно формулированы. Объективное, чисто историческое изложение Петра Феофан переработал в духе панегирика царю. В связи с этим основные идеи введения к Уставу морскому были формулированы Прокоповичем так: «.как долго Россия, толь пространное, сильное и во всем изобильное государство, не имело кораблей и искусного морского плавания, и что не допускало оной к получению дела сего, толь полезного и славного, и каковыми судьбами премилостивый бог в наши времена чрез Петра I, благополучно нами царствующего, как многие иные, так и сей недостаток прещедро исполнил». С точки зрения этих основных идей Феофан и обработал переданный ему текст Петра. Так, приведя сведения о морском флоте при «великом князе Игоре» и его походе на Царьград с 15 тысячами судов, он [Феофан] счел нужным указать, что «то были малые воинские суда», и тенденциозно умалил значение столь ярких фактов морского могущества Киевской Руси: «И не вем, какую он корысть делал государству, а славу последним векам не иную оставил, разве жестокой и малорассудной отваги и дерзости». Трудно сказать, что в данном случае более руководило пером епископа - обида за разорение князем-язычником Византии, колыбели русского православия, или желание умалением подвигов предков возвеличить заслуги Петра. Подобных авторских приемов в рукописи самого Петра исследователь отметить не может. С той же точки зрения Феофан нашел излишней подробностью рассказ Петра об астролябии и готовальне и первых шагах царя в его занятиях геометрией и фортификацией. Ученому богослову, епископу, были совершенно непонятны особенности техники, в частности невозможность построения военных кораблей без знания математики, фортификации и артиллерии, о чем хорошо знал автор первоначального наброска введения в Морской устав, царь - корабельный мастер. По этим соображениям Феофан и не поместил в свою редакцию введения указанный эпизод с астролябией. 2. Феофан произвел в тексте Петра следующие исправления и дополнения: а) сведения о Древней Руси до Владимира дополнил известием из сокращенной истории Иоанна Клюверия об Игоре, «великом князе русском», о его походе под Константинополь по Черному морю с флотом в 15 тысяч судов; б) исправил описку Петра о степени родства великого князя Иоанна III и царя Ивана IV Грозного - [изменил] «сына» на «внука»; в) прибавил известие о запрещении немцами, из боязни Московского государства, «на сейме Любском дабы никто из них не заходил в землю нашу с учением дела корабельного и морского правления»; г) проставил опущенный в рукописи Петра год его поездки в Архангельск для ознакомления с морем - год начала русского морского судостроения; д) рассказал о путешествии царя и о посылке русских людей за границу с целью морского учения, а также привел факты первых успехов молодого русского флота на «Балтическом море». 3. Феофан переработал стиль Петра, простой, но в то же время необычайно выразительный и яркий, язык отрывистый и лаконичный, - на многоречивый, излишне образный, а самый характер произведения, повествовательный, - на полный рассуждений. Укажем примеры: а) выше было приведено одно из характерных рассуждений Феофана - о морском походе «великого князя Игоря»; б) так же характерно для него и объяснение пагубного для государства акта раздробления власти, совершенного Владимиром перед смертью: «Но Владимир Св[ятой], наставлен быв в богословии, не наставлен показался в политике». Если понимать утверждение Феофана «наставлен быв в богословии» в смысле осведомленности Владимира в богословии как [в] науке, то, несомненно, такое утверждение будет необоснованным. Князь Владимир мог понимать преимущества христианской веры перед язычеством, считать ее более полезной и подходящей по политическим соображениям, но знать тонкости богословской, даже тогдашней, науки он, конечно, не мог; в) приведена мало проливающая свет на предмет [повествования] аналогия по поводу исторической роли царя Алексея Михайловича и его сына в создании русского флота - первый уподоблен царю Давиду, которому Бог не предназначил быть строителем храма в Иерусалиме, «но отрекл ему дело тое бог и отложил сыну его Соломону»; г) настроение и переживания матери Петра, царицы Наталии, при первом отъезде сына ее для плавания к Переславскому озеру, описанные Петром, как было показано выше, так просто, искренне и жизненно - правдиво, Феофан передает в велеречивой, напыщенной форме: «Тут стала трудность: оставить поход к езеру охота не допускала, а ехать без воли матерней сыновнее благосердие не велело, а сумнительство было о соизволении ее величества на дело, по мнению не безопасное. Что же делать? Охота - вещь сия глубокоумствующая. Под образом обещания в Троицкий монастырь выпросил себе поход у матери державнейший сын, от чего является, как горячее в монархе сем к общей пользе сердце устроил бог»; д) в конце обращения к читателю Феофан подводит его к чтению самого Регламента в таких образных выражениях: «Тако с нами, аки в преддверии, беседовав, иди уже, любезный читателю, во внутренняя, видети Регламент флота российского; в преддверии видел еси тело, а внутрь узриши душу его»[1048]. 1048 Заканчивая изучение сотрудничества Петра и Феофана в выработке предисловия к Морскому уставу, мы приходим к тем же выводам, к которым были приведены анализом предшествовавшего законодательного памятника - «Объявления о монастырях» 1724 года. Петру принадлежал и здесь, как и там, замысел литературного произведения, им были намечены важнейшие факты, разъясняющие основные его идеи, однако не формулированные им самим в своем первоначальном наброске. Изложены были эти факты простым, выразительным и в то же время кратким языком, со всей красочностью и конкретностью обрисовывающим исторические условия начала и роста русского военно-морского флота. Феофан, уловив эти идеи Петра, в своей формулировке их, как и в освещении приведенных фактов, несколько видоизменил произведение Петра и придал своей редакции характер религиозно-провиденциалистический и одновременно панегирический; сделав некоторые непринципиального значения поправки и дополнения, он изложил содержание основных мыслей Петра с явной тенденциозностью и многоречивыми рассуждениями, характерными для литературной манеры духовного писателя той эпохи. На разборе приведенных образцов специально написанных при Петре I сочинений, ставивших своей целью объяснить намерения законодателя и дать обоснования издаваемых законодательных актов, закончим изучение этой стороны правотворчества в эпоху преобразований. Из них, а также и из мотивировок, находящихся в самих законодательных текстах, можно видеть, что Петр, стремясь перестроить государственную жизнь и общественные отношения при помощи издаваемых им законов, считал необходимым разъяснить смысл и значение каждого нового закона, показать его целесообразность и общественную пользу и тем самым вызвать готовность у своих подданных подчиняться им [законам], исполнять их не только за страх - но и по мотивам моральным, за совесть. Перейдем, наконец, к последнему вопросу изучения правотворчества Петра I - к его указам, обрисовывающим приемы кодификации издаваемых им законодательных актов. После опубликования закона, особенно изданного в форме указа, предстояло ввести его в систему ранее установленных законов. Эта сторона правотворчества Петра имеет свои весьма оригинальные черты, без восстановления которых нельзя считать законодательный процесс его времени вполне изученным. При восстановлении истории законодательных текстов крупных законов и анализе их содержания нами был установлен тот факт, что большинство наиболее важных статей этих актов повторяло нормы ранее изданных сепаратных указов царя, большею частью написанных им собственноручно. Казалось бы совершенно лишним повторение их в крупном систематизированном законе. С другой стороны, «розные», [или] сепаратные, указы, изданные Петром по поводу отдельных явлений общественной жизни и содержащие какое-либо генеральное определение, обычно присоединялись по распоряжению царя к крупному закону - в дополнение или изменение отдельной нормы, содержащейся в нем. Объяснить такие явления в правотворчестве Петровской эпохи - значит указать и определить один из основных принципов юридических воззрений самого Петра I. Этот принцип был положен в основание его управления и законодательства не только с 1717 года, в последний период его деятельности, законодательной по преимуществу, но и в предшествующие годы. Сущность его состояла в том, что закон как основание прав государственных и гражданских может иметь действительную силу лишь изданный не в виде сепаратного указа, а в виде кодифицированном - в форме Уложения, устава, регламента, «должности». «Розный», сепаратный указ как орудие и средство выражения воли законодателя часто предшествует уложению, «должности» и т. п. - в качестве более гибкой и удобной формы, [а] иногда устанавливает новые нормы временного характера. Вследствие этого указы могут порой противоречить один другому, одна норма может уничтожать другую, ранее изданную. По воззрениям Петра, основанием государственного правопорядка должен быть закон в форме систематизированной, кодифицированной. Эта мысль нашла свое теоретическое выражение во многих собственноручных указах Петра, относящихся к различным годам его царствования, а практическое воплощение - во многих законодательных памятниках, начиная с Воинского устава и кончая регламентами государственных коллегий. Остановимся на этих указах Петра. В 1714 году, в марте, 12-го дня, Петр делает собственноручный набросок закона, который выходит затем, в мае, в форме манифеста. В этом черновике Петр предписывает: «Дела судьям дела[ть] и вершить все по Уложению[1049], а по новоуказным статьям и сепаратным указам отнюдь не делать, разве о котором деле нимало нет и не помянуто в Уложенье, то те дела делать по новоуложенным статьям. А те указы, кои не в образец сделаны, все старые отставить и вновь не делать, на пример не выписывать»[1050]. В беловом тексте, в манифесте, это повеление пополняется еще новым ограничением в отношении действия сепаратных указов: «А те все указы, которые учинены не в образец, также которые учинены противно Уложению и протчие тому подобные, хотя помечены именными указы и полатными приговоры, все отставить и на пример не выписывать»[1051]. Черновой текст показывает, кому принадлежит инициатива в установлении этой нормы, а беловой, манифест, узаконяет следующее положение: законом в полном значении этого слова является только Уложение, а в качестве субсидиарного источника права могут быть и сепаратные указы, однако с тем непременным условием, что они не противоречат Уложению, но восполняют те нормы, которые в нем недостаточно очерчены или совершенно отсутствуют. Закон не устанавливает в этом отношении исключений даже для указов, изданных верховной властью, Боярской думой или Ближней канцелярией, для актов, помеченных «именными указы и полатными приговоры». Категоричность этого предписания еще усиливается в связи с признанием законодателем неудовлетворительности старого Уложения по важнейшим вопросам. Это признание косвенно вытекает из установления ограничения во времени действия восполняющих Уложение сепаратных указов. На полях Петром написано: «Дондеже оное Уложение для недоволных в нем решителных пунктов исправлено и в народ публиковано будет»[1052]. Еще более ярким по форме, грозным по тону и содержательным по богатству устанавливаемых [им] норм является знаменитый указ «господам Сенату» от 17 апреля 1722 года «О крепком хранении прав гражданских». Как уже показано нами выше, этот указ начерно был в несколько приемов полностью написан Петром и по существу характеризует основные стороны политических и юридических воззрений царя. Остановимся на нем. В окончательном своем виде[1053] указ распадается на три части: первая - с начала его и кончая словами «толкуя инако»; вторая - с указанных слов и до «присовокуплен будет»; третья - со слов «Буде же кто» и до конца. Средняя часть, заключающая в себе в сжатой форме узаконение [во-первых] способов издания законов и [во-вторых] их правомерности, нами подробно разобрана выше, в связи с участием Сената в законодательстве. Это место [средний раздел указа] характеризует, пользуясь выражением самого Петра, один из «решител[ь]ных пунктов» его политических и юридических воззрений. Интересующий [же] нас теперь вопрос был затронут в двух других разделах указа 17 апреля 1722 года, в первом и третьем. Формулированный нами выше принцип Петра нашел свое выражение с большой экспрессией в следующем месте указа: «Сим указом, яко печатью, все уставы и регламенты запечатываются, дабы никто не дерзал иным образом всякие дела вершить и располагать не против регламентов, и не точию решить, ниже в доклад выписывать не отговариваясь в том ничем, ниже толкуя инако». Устанавливая эту норму, законодатель ставил своей задачей решительно воспрепятствовать нарушителям закона и противникам власти «сочинить указ на указ, дабы в мутной воде удобнее рыбу ловить» или «ими (законами. - Н. В. ) играть, как в карты, прибирая масть к масти». Стремление Петра выработать полные, ясные и определенные законы и обязать всех к неуклонному их исполнению вытекало из убеждения его как законодателя, высказанного им в самом начале указа: «Понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских, понеже всуе законы писать, когда их не хранить.» О третьей части указа нами уже было сказано выше, при изучении публикации законов. Полагая в основание правительственной деятельности уставы, регламенты и прочее и «запечатывая их, как печатью», законодатель тем не менее не считал правовые нормы, установленные этими регламентами и уставами, незыблемыми и не подлежащими изменению. Они могли быть дополнены и даже изменены отдельными указами, издаваемыми законодательной властью. Но в дальнейшем последние в том только случае имели длительное действие и становились основанием для нового порядка в областях публичного и частного права, если присоединялись, «припечатывались» к этим уставам и регламентам. 29 апреля 1720 года Петр собственноручным указом установил: «Указы все за нашей подписью разбирать на двое: которые временные - в особливую книгу, а которые в постановление какого дела, те припечатывать, а именно: что надлежит до колегии, то в регламент колегии, а что к уставу или артикулам и протчим делам - в регламент, а не на время - то оные припечатывать по вся годы ко оным книгам»[1054]. Накапливая в форме сепаратных указов обильный законодательный материал, иногда противоречивый и затруднительный для пользования, законодатель время от времени пересматривал, отбирал и согласовывал с действовавшим тогда правом изданные в разное время указы. Взгляды Петра на этот вопрос весьма обстоятельно выражены в его собственноручном указе «господам Сенату» от 6 ноября 1723 года[1055]. Но еще раньше, в самом начале того же года, [а] именно 29 января, в своих пунктах, данных Сенату без подписи, он распорядился произвести разбор указов и присоединить часть их к Уложению[1056]: «Пункты разобрать и впредь разбирать, которые вновь будут, которые временные и которые для узаконения вечного, каждые особливо. И последние к Уложенью присовокупить»[1057]. Названным выше указом от 6 ноября 1723 года, через десять месяцев после январского, Петр еще раз подтвердил Сенату это свое распоряжение[1058]. В нем вначале дается оправдание издания отдельных указов, не объединенных, не согласованных между собой и с действующими законами, оставшихся не приложенными к регламентам, «должностям» или Уложению. «Понеже, - пишет Петр, - в прошедшие времена за настоящею тогда войною недосужное время имели и на многие дела деланы в розное время розные указы об одном деле.» Вследствие этого после окончания войны, в сравнительно спокойной обстановке, Петр считал необходимым «оные указы разобрать (которые не временные, но в регламенты надлежат) и на которое одно дело не один указ есть, снесть в один, и что доведется переменить, убавить или прибавить, мнение свое [сенатское] приписать и предложить». Тем же законом было повелено после апробации и напечатания таких указов оные «прикладывать к тем регламентом, куды оные надлежат, как о том в указе апреля 29[-го] дня 1720 году[1059] ясно изображено». К этому присоединялось дополнительное распоряжение: «А в розницу оных отнюдь не иметь». Отдельные указы, присоединенные к регламентам или Уложению и отменявшие некоторые пункты старого Уложения, вытесняли прежние нормы и становились преимущественно перед ними источниками действующего права. Эта мысль выражена в двух указах Петра, написанных им собственноручно за год до смерти, 20 января 1724 года. [В одном из них говорится: ] «Указы, которые выходят в определение вечное, чтоб печатать ныне немедленно и отдавать, которые к регламентам - те к регламентам, а которые к Уложению - те к Уложению, хотя оное еще не окончилось[1060] , то к старому[1061], дабы по них делали, а не по тем пунктом, которые в Уложении о том же гласят, ибо оные не так доволно о том описаны, как новые»[1062]. Второй указ о том же: «Которые указы уч[ин]ены в Сенате и подписаны, и велено их к Уложению или регламентам присовокупить, и о тех делах в Уложенье иных пунктов не делать»[1063]. Итак, по воззрениям Петра, основанием прав государственных и гражданских должен быть не сепаратный, «розный» указ, а систематизированный правовой кодекс: устав, Уложение, регламент или «должность». Сепаратный же, «розный» указ, имея преимущественное значение в стадии процесса правообразования, в том только случае становился источником действующего права, получал «вечное» значение, если был впоследствии присоединен к одному из перечисленных выше систематизированных законов. Дополняя и изменяя отдельные нормы какого-либо крупного закона, например Уложения, «Должности Сената», Регламента Коммерц-коллегии, сепаратными указами, Петр видел, что таких пополнений накапливалось значительное количество, вследствие чего закон в целом был полон важных, принципиальных изменений, но терял свое единство. Поэтому законодатель предпринимал время от времени пересмотр и переработку даже систематизированного закона. Так было с Уложением, с Воинским уставом, с «Должностью Сената» и некоторыми регламентами государственных коллегий. Этим и следует объяснить наличие нескольких последовательных редакций закона, утвержденных царем или Сенатом, и некоторых законопроектов, оставшихся окончательно не скрепленными. По требованию Петра систематизированный закон должен отражать современную ему живую жизнь в ее постоянном движении, он должен перестраивать хозяйственную жизнь, общественные отношения и государственные порядки, а не только закреплять ранее сложившиеся отношения. В этом особое обаяние и сила законодательства Петра I. Поэтому историки дореволюционной эпохи, а отчасти и современные глубоко неправы, когда одно признание самого законодателя по поводу определенного конкретного случая: «Сие сначала не осмотря учинено, что ныне исправить надлежит, сие и протчее» - рассматривают как общую и точную характеристику законодательных приемов Петра. Это постоянное и быстрое следование законодательных актов одного за другим было смелым, самостоятельным исканием новых форм для выражения в виде нормы быстро изменявшихся общественных отношений и государственных порядков в России. В этом процессе сепаратный указ впервые устанавливал эти новые отношения и порядки, а систематизированный закон закреплял их, придавал сепаратным указам характер постановлений «генеральных», «узаконений вечных». Просматривая законодательные акты день за днем (особенно за те годы, когда Петр мог свободно отдаться внутренней государственной работе), изучая генезис отдельных законодательных актов в эпоху преобразований, можно наблюдать, как самые сложные юридические вопросы, не исследованные до него теоретиками права и государства, разрешались лично Петром. Они почти всегда были формулированы им самим и написаны его собственной рукой. Его юридические и политические воззрения, выраженные с большой точностью и ясностью в высочайших указах, проводились - под его руководством и контролем - в крупных законодательных актах того времени и с настойчивостью осуществлялись в жизни. Мы видели, как самостоятельно перерабатывались Петром проекты его сотрудников по законодательству, особенно иностранных прожектеров. Эти наблюдения подтверждаются детальным анализом, порою утомительным, большими выписками при сопоставлениях, произведенных нами, и дают основания сделать следующий общий вывод: изучая приемы, характер и сущность законодательства в эпоху преобразования России в первой четверти XVIII века, исследователь изучает приемы работы и основные принципы политических и юридических воззрений самого Петра I. Подведем итоги. 1. Петр I, стремившийся при помощи закона перестроить государственную жизнь и общественные отношения, в целях более глубокого воздействия вновь издаваемых законов на население России считал необходимым объяснить и обосновать всякий издаваемый им законодательный акт. Такие объяснения и обоснования имели своей задачей устранить из общественного сознания глубоко укоренившиеся предрассудки, поддерживавшие устарелые общественные отношения, [помочь] изжить широко распространенные государственные неустройства и социальные непорядки, а также показать смысл и значение новых порядков, устанавливаемых государственной властью, - их преимущества, полезность для государства и их настоятельную необходимость. 2. Объяснения и обоснования вследствие этого являлись в большинстве законодательных актов Петра одной из непременных частей законодательного текста. Они входили в него или как предисловия к издаваемому акту, объявления о нем, или содержались в главной его части, излагавшей самые нормы, или, наконец, были предметом специальных трактатов, написанных по поводу публикуемых законодательных актов. 3. Мотивировки устанавливаемых норм, разъяснения смысла и значения издаваемых законодательных актов, как в форме предисловия к закону, так и в самом законе, в большинстве своем были написаны самим Петром I. Такие объяснения и обоснования к законодательным актам Петра I всегда исходят из здравого смысла, просты, жизненны и потому всегда убедительны. 4. Взятые вместе, в связи одни с другими, составленные Петром I объявления и введения к крупным законодательным актам: к Воинскому уставу, Морскому уставу, «Указу о челобитчиках», «Определению о монастырях», разъяснявшие для своего времени основания издаваемого закона, приемы его написания, освещают ход, развитие и программу преобразований Петра I. 5. Петр I, будучи лично творцом своих законов и при этом натурой прямой, человеком искренним и правдивым в своих высказываниях, давал наиболее правильные определения смысла, значения и целей издаваемых им законодательных актов. Поэтому исследователь законодательства Петра I должен прежде всего принимать во внимание объяснение и понимание их [актов] самим законодателем. При этом всякое сужение приведенных в них оснований и уклонение от прямого смысла их объяснений Петром должны быть всегда строго мотивированы. Наблюдаемая иногда у наших историков произвольность в понимании и объяснении законодательных актов Петра I особенно ярко сказывается в отношении указа 1714 года о разделении недвижимых имуществ - закона, имевшего глубокое социальное значение. 6. Наиболее важные законодательные акты Петра I, затрагивавшие основные устои тогдашнего общества, например право наследования царской власти, высшее управление православной церкви, церковное землевладение и другие, глубоко укоренившиеся в сознании русских людей, сопровождались составлением специальных трактатов, направленных к объяснению и обоснованию публикуемых актов. Такие сочинения были написаны по указанию Петра, который предварительно сообщал их составителям и поставленные законодателем цели, и основные установки публикуемого закона. Автором таких трактатов часто являлся сподвижник Петра по церковному управлению епископ Феофан Прокопович. 7. При изучении характера сотрудничества Петра I и Феофана Прокоповича в выработке объяснений и обоснований законодательных актов исследователь наблюдает ту же руководящую роль царя, как и в сотрудничестве его с сенаторами и привлекаемыми им к правотворчеству осведомленными в законах людьми. Петр сообщал руководящие идеи, набрасывал основные нормы, приводил наиболее принципиальные факты. Феофану же при сотрудничестве с царем принадлежали пополнения и исправления второстепенного характера и литературная обработка текста. 8. Последним, заключительным моментом в правотворческом процессе времен Петра I было введение вновь публикуемого указа в систему ранее установленных законов. Этот акт состоял в целом ряде действий, вытекавших из принципиальных юридических воззрений самого Петра I. Важнейшими из таких его принципов являлись следующие: 1) основанием государственного правопорядка должен быть закон в форме систематизированной, кодификационной: Уложение, устав, регламент, «должность» или инструкция; 2) «розный», сепаратный указ, будучи орудием и средством выражения воли законодателя как удобная и гибкая форма закона, не может и не должен служить основанием длительного правопорядка, источником «для узаконения вечного». 9. Полагая основанием государственного правопорядка Уложение, уставы, регламенты, «должности», Петр далек был от признания их норм «вечными», незыблемыми. Вследствие требований, выдвигаемых жизнью, они могли дополняться и изменяться в установленном порядке отдельными указами. Однако в таком случае последние должны были быть присоединены к уставу, Уложению, регламенту, «должности», припечатаны к ним: «.оные припечатывать по вся годы ко оным книгам». После такого прибавления к уставу и регламенту новой нормы старая теряла силу закона. 10. Накапливая, с одной стороны, значительные количества таких дополнений и стремясь, с другой стороны, к отражению систематизированным законом современной ему жизни, Петр время от времени предпринимал пересмотр таких кодексов, поэтому некоторые из его законодательных актов имели по нескольку следовавших одна за другой редакций. Только этим, а не торопливостью и непродуманностью, как полагают некоторые историки, надлежит объяснять огромное количество изданных Петром I законов и быстрое следование одной их редакции за другой, часто изменявшей ранее установленные нормы. 11. Выявление всего колоссального наследия Петра I, [в том числе] приведение в известность написанных им лично законодательных актов или вставленных им в законопроекты, написанные другими лицами, своих исправлений и дополнений, дает возможность восстановить во всех подробностях образ этого крупного государственного деятеля и определить его влияние на государственную жизнь и общественный быт своего и последующего времени. Высказывания Петра I весьма многосторонни, они всегда продиктованы здравым смыслом и знанием жизни; они глубоки и просты, полны широкого размаха и в то же время конкретно деловиты, формулированы тонко и точно с юридической стороны; они, правда, часто суровы и грозны, но всегда необходимы и убедительны.
Еще по теме Глава VII Объяснение и обоснование закона и введение его в систему ранее изданных законодательных актов:
- Глава IV ОБОСНОВАНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ АСУ
- Ранее психомоторное (физическое) развитие
- Глава 1. ЗАКОН О КФХ
- Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Багадурова Магомеда Магомедовича на нарушение его конституционных прав подпунктом 1 пункта 3 статьи 6 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации», статьей 10 Федерального закона «О персональных данных» и частью второй статьи 57 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации
- В ПОДДЕРЖКУ ПРЕДЛОЖЕНИЙ ПО РАСШИРЕНИЮ ПРИМЕНЕНИЯ ИНСТИТУТА СУДА ПРИСЯЖНЫХ РЕЗОЛЮЦИЯ VII ВСЕРОССИЙСКОГО СЪЕЗДА АДВОКАТОВ от 22 апреля 2015 г.
- Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Иванова Александра Павловича на нарушение его конституционных прав положениями статей 46, 47, 53, 74, 75, 86 и 89 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, статьи 6 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации», а также статей 11 и 12 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» Определение от 29 сентябр
- 60) Законодательная политика временного правительства
- По жалобе гражданина Романова Юрия Петровича на нарушение его конституционных прав статьями 21 и 21.1 Закона Российской Федерации «О государственной тайне» Определение от 10 ноября 2002 г. № 314-О (Извлечение)
- Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Трунова Игоря Леонидовича на нарушение его конституционных прав подпунктом 1 пункта 3 статьи 31 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» Определение от 26 января 2017 г. № 211-О (Извлечение)
- ПРАВОВАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ КАК КАТЕГОРИЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ НАУКИ: ВОПРОСЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ОБОСНОВАНИЯ