Глава VIII Общественные, моральные, политические и религиозные воззрения Петра I

Предыдущее исследование процессов правотворчества, выработки законодательных актов при Петре I установило, что по основным законам Петра единственным органом со всеми законодательными правами являлся император Российский.

При этом считаем необходимым заранее указать, что материалами для нашего анализа будут служить преимущественно официальные документы, черновые источники законодательных актов, резолюции на донесениях, докладах, челобитьях, и главным образом подлинные писания самого Петра I. Ни рассказы современников, ни тем более анекдоты, записанные в последующие годы, при такой постановке работы не остановят на себе внимания исследователя, не будут служить материалом при обрисовке характера самого Петра. В данном случае, так же как и в предыдущих главах, аргументация из источников и ссылки на места хранения используемых документов занимают то же место, что и самый текст исследования.

Рассмотрим прежде всего взгляды Петра на русский народ, издавать законы для которого он был призван и рождением, и историей. Один факт установления наличия постоянных трудов, оставивших неизгладимые следы на всех сторонах государственной жизни, науки, искусства, общественных нравов России и запечатленных в подавляющем количестве его собственноручных писаний, свидетельствует, что Петр любил свой народ, самоотверженно и сознательно служил ему, был предан и верен ему до конца своей жизни. Того же он требовал от других.

В 1710 году, выдавая одну из своих племянниц замуж за границу, он напутствовал ее особым наставлением, в котором сказались с необычайной яркостью внутренние моральные

воззрения самого Петра как человека, гражданина и правителя великого народа^[1064]. Это наставление состоит из трех лаконических пунктов, которые мы приводим в нашем сборнике фотокопий. Пункт второй из них посвящен напоминанию о родном русском народе, которого невесте-царевне нельзя забывать никогда, ни при каких обстоятельствах. «Народ свой не забуди, - писал ей Петр, - но в любви и почтении имей паче протчих». При Петре в понятие народа входило как неотъемлемая часть национального самосознания исповедование православной веры. Поэтому в пункте первом Петр дал племяннице завет: «Веру и закон, в ней же родилася, сохрани до конца неотменно». Верность этим двум национальным особенностям русского народа своего времени Петр считал настолько обязательной, что позволял своей племяннице как будущей супруге иноземца не повиноваться своему мужу при столкновении долга верности своей национальности, своему народу с обязанностями жены: «Мужа люби и почитай яко главу и слушай во всем, кроме вышеписанного»^[1065].

Как же понимал Петр свой, русский народ? Какими чертами в его сознании обрисовывался характер этого народа и каких мер воздействия, с его [Петра] точки зрения, он заслуживал, [а] именно какое отношение он [русский народ] должен был вызывать к себе со стороны власти при управлении им, при стремлении правителя поднять его, сделать вовне сильным, а у себя, внутри государства, благополучным, культурным и материально обеспеченным? Задумывался ли Петр над этими вопросами? Или больше был занят сосновым и дубовым лесом для постройки кораблей и крепостей, созданием морского и речного флота, снабжением армии вооружением, боеприпасами, продовольствием, обмундированием, сбором денег для удовлетворения этих и других государственных нужд, организацией фабрик и заводов, проведением каналов и т.

В русской историографии твердо держится до настоящего времени еще никем не поколебленный взгляд, что Петру некогда было думать об этих вопросах - ему, занятому с юных лет борьбой то с сестрой, то с разнообразными внутренними и внешними врагами и постоянно отвлекаемому мобилизацией сил и интендантской подготовкой к этой борьбе. «Необходимая для каждого мыслящего человека область понятий об обществе и общественных обязанностях, гражданская этика долго, очень долго оставалась заброшенным углом в духовном хозяйстве Петра», - пишет В. О. Ключевский о первом периоде жизни Петра и далее утверждает: «Он перестал думать об обществе раньше, нежели успел сообразить, чем мог быть для него»^[1066]. Но и потом, в последующие периоды своей жизни, Петр остался, по мнению Ключевского, таким же - «отлился односторонне»^[1067], «из Петра вышел подвижной хозяин - чернорабочий, самоучка, царь-мастеровой»^[1068]. «До конца он не мог понять ни исторической логики, ни физиологии народной жизни он надеялся только силой навязать народу недостающие ему блага и, следовательно, верил в возможность своротить народную жизнь с ее исторического русла и вогнать в новые берега»^[1069]. Много и других мыслей, подобных только что приведенным, поспешных и, как нам кажется, далеко не соответствующих истине, рассеяно в томе IV в общем замечательного «Курса русской истории» В. О. Ключевского.

Не ставя своей задачей дать полный критический разбор суждений покойного историка, мы тем не менее не можем не указать на наблюдения, сделанные нами при изучении правотворчества Петра, и не сообщить те выводы, которые следуют со всей бесспорностью из обозрения и анализа архивных законодательных материалов, извлеченных нами из древлехранилищ и представленных в Академию наук СССР в виде пятитомного собрания источников под именем «Законодательные акты Петра I»^[1070].

В предшествовавшей главе мы привели как одну из характерных черт законодательных приемов Петра I обоснование издаваемого им закона. Такое обоснование содержалось одинаково как почти в каждом публикуемом им указе, так и в отдельных, специально написанных им или по его указанию другими лицами трактатах для пропаганды предпринимаемой им реформы. Последние писались особенно часто в тех случаях, когда отменялось какое-либо установление или устранялось явление давнее, глубоко укоренившееся в народной жизни, ставшее как бы национальным, исконно русским. В таких случаях Петр считал себя как законодателя особенно обязанным показать необходимость отмены старого порядка и, напротив, разумность и полезность вводимого им нового. Достаточно указать на три важнейшие реформы Петра I в следующих вопросах: в наследственном преемстве царского престола в Московском государстве, в высшем управлении Русской православной церковью во главе с патриархом, равным по достоинству и власти с царем Русским, и, наконец, в широком распространении и росте в России монастырей с крупным их землевладением и монашеством, свободным от обязательного служения народу. Изучая архивные материалы, нельзя не видеть, как заботливо Петр обставлял проведение этих реформ подготовкой общественного мнения и как был чуток к успокоению встревоженной совести своих подданных. Он писал разъяснения и обоснования по различным вопросам сам, привлекал к этому делу лучшие литературные силы своего времени, часто из круга людей, наиболее близко стоявших к народу, - из представителей духовенства. В числе последних наиболее искренним, деятельным и талантливым сотрудником Петра, как мы видели, был Феофан Прокопович.

Обычное начало большинства петровских указов со слова «понеже», большое количество написанных лично Петром введений к законам в виде «объявлений», построение законодательных текстов так, чтоб они самым изложением оснований вводимой меры, намерений и взглядов законодателя воздействовали на сознание людей, убеждали их и создавали впечатление от закона как от меры необходимой, разумной и вполне приемлемой, - все это характерно для приемов Петра I как законодателя-пропагандиста.

Особенно много усилий и творчества для воздействия на общество было вложено в религиозную пропаганду в целях очищения веры и обрядов православной церкви от идолопоклонства, ханжества, лицемерия, мракобесия в различных его видах, суеверий, эксплуатации народного невежества из-за стремления к наживе и обогащению некоторых темных представителей православного духовенства. Каждый случай проявления невежества и эксплуатации религиозных предрассудков, дошедший до сведения царя, бывал поводом для борьбы с подобными явлениями - прежде всего увещанием, пропагандой, вообще воздействием на мир идей, а потом уже путем наказания, иногда весьма сурового, но всегда разумного и справедливого.

Недаром Петр в своем собственноручно написанном клятвенном обещании епископов от 12 декабря 1715 года обязывает последних в делах веры и церкви поступать со своими противниками с необходимой и обязательной кротостью и рассуждением: «С противными церкви с кротостью и разумом поступать, по Апостолу:...бых всем вся, да всяко некия спасу, а не так, как ныне - жесткими словами и отчуждением»^[1071].

Приведем несколько случаев из весьма большого их количества, характерных именно такой религиозной пропагандой исповедания и обрядов более возвышенной веры. В 1723 году, 1 января, Петр известил Синод через его вице-президента, Феофана Прокоповича, об изъятии из дома секретаря Монастырского приказа Макара Беляева серебряного ковчега с изображением мученика Христофора, с приказанием перелить его [этот ковчег] «в какой пристойно церковный сосуд», извергнув из него слоновую кость, бывшую предметом поклонения для темных людей и, быть может, служившую источником эксплуатации для ее обладателя. При этом Петр распорядился специально написать трактат, в котором приказал изобличить, разоблачить, развенчать широко распространенные в народе «сицевые и сим подобные суперстиции», а также указать на роль греков в этом вопросе, которые в течение веков не только являлись проводниками веры и книжного учения, но [и] производили и привозили на Русь всякий хлам и ветошь в качестве предметов религиозного культа, «что ныне уже синодальным тщанием истребляется»^[1072].

Распространяя путем пропаганды более возвышенное благочестие, ограждая всяческими способами народ от эксплуатации его духовенством, Петр прилагал старания и через законодательные акты, а также и [через] отдельные административные распоряжения разъяснить самим представителям церкви, в чем состоят истинная вера и подлинное благочестие, убедить их и помочь им таким образом стать на «прямой путь христианской». При этом, однако, и помимо воздействия на мир идей приемы и меры царя были различны. Приведем весьма интересную в этом отношении резолюцию царя на челобитье архимандрита Данилова монастыря города Переславля-Залесского, Варлаама, от 18 мая 1722 года, в котором последний оправдывался в возводимом на него обвинении в воздавании почестей, подобно святым, покойному строителю монастыря и некоторым другим лицам, похороненным в его обители. «По сей челобитной в первых двух, то есть о Даниле и Корнилии, вины нет, понеже митрополитом то чинилось, - пишет Петр, - а о строителе, хотя за святого не почитал, однакож отмену, подобную святым, чинил без воли архиерейской, вина есть. Но, понеже сие делалось прежде Духовного регламента и в такое время, что сим везде торговано, того ради сию вину отпустить. И сие учинить Святейшему Синоду по силе сего»^[1073].

В этой резолюции Петра автор ее отразился со всей полнотой как правитель и как моральная личность. Он стоит на страже интересов государства, церкви и православной веры, хорошо осведомлен в осуществляемой им религиозно-церковной политике, гибок и далек от огульных мер, внимателен к человеку, ищущему у него правосудия и оправдания, и, наконец, справедлив даже к представителю класса, вообще не жалуемого им как правителем.

Еще пример. 17 мая 1722 года был издан указ Петра I, вызвавший большое смущение среди тогдашнего духовенства и большое осуждение в последующие времена: этим указом вменялось в обязанность духовенству, собственно «отцам духовным», духовникам, принимающим исповедь, объявлять светским властям о злоумышленниках, открывшихся на исповеди в своем намерении совершить политическое преступление, измену отечеству, бунт против государя и государства и т. п. и не оставивших своего умысла и на будущее время^[1074].

Рассмотрим основания законодателя, приведенные как при издании названного закона, так и в [случаях издания] других, предшествовавших ему и последующих, которые находились в связи с общегосударственной и церковно-религиозной политикой царя и которыми он руководился.

По основным законам Петра I носитель верховной власти в государстве, монарх, «по долгу богоданной нам власти» являлся главой не только государства, но вместе с тем и церковной власти - он был pontifex maximus церкви, наподобие римских императоров. Это

положение царя в православной церкви было установлено категорически в манифесте самого Петра I от 25 января 1721 года об учреждении для управления русской церковью Духовной коллегии и подтверждено в клятвенном обещании ее членов: «Исповедую же с клятвою крайнего судью Духовной сей колегии быти самого всероссийского монарха, государя нашего всемилостивейшего» ^[1075] . Следовательно, с религиозно-церковной точки зрения «злодейственное намерение» против царя являлось не простым «братним согрешением», а покушением, направленным «на государя, или на тело церкви», по выражению «Прибавления» к Духовному регламенту от 1722 года. Вследствие такой установки духовник, объявляющий о предполагающемся преступлении против главы государства и церкви, стоит на страже интересов богоустановленной церковной иерархии, с одной стороны, а с другой - как всякий гражданин, знающий о намерении «злодея» совершить политическое преступление, например измену отечеству, бунт против государя и его фамилии, обязан сообщить о том светским властям, следуя своему гражданскому долгу и по обязанности верного подданного, дабы не быть признанным за соучастника преступного замысла.

На основании этих мотивов глава церкви и разъяснил духовенству через высший орган подчиненного управления - Святейший синод, что такое пресечение преступного намерения через своевременное объявление подлежащим властям нисколько не нарушает правил церковных и является не греховным деянием, но полезным действием, не противоречащим совести и долгу отца духовного. Указ Синода весьма тонко формулирует основания введения устанавливаемой нормы и самое действие духовных отцов, принимающих исповедь: «Понеже известно ныне в Синоде учинилось, что некоторые злодеи, исповедываяся духовным своим отцам грехов своих, объявляют на исповеди и злодейственное свое намерение - не раскаянием и отложением умышления, но с непременным злого того действа желанием.»^[1076]

Следовательно, сообщение духовенством подлежащим властям должно иметь место не обо всяком намерении или злом умысле, а только о таком, когда исповедующийся не отказывается от него, но остается «с непременным злого того действа желанием». Указ продолжает: «.и от такого необъявления многие происходят вредные действия». Отцы духовные обычно не осмеливались объявлять о таких умыслах, считая донесение свое грехом: «.вменяюще то грех быти». Святейший синод по повелению главы церкви разъясняет, что такая исповедь «не есть исповедь, ниже часть исповеди, но коварное к прелщению совести своей ухищрение, на конечную тем злодеем погибель и духовникам их, таковое злодейственное намерение прикрывающим»; объявление же о том не только «не есть грех, но полезное хотящего быть злодейства пресечение». Синод установил поэтому следующую норму: «.того ради по имянному е[го] в[еличества] всемилостивейшего державнейшего Петра Великого, императора и самодержца всероссийского, указу Святейший Синод судил за благо сим объявлением показать ясно, дабы каждой священник ведал, что, если кто при исповеди объявит духовному отцу своему некое не сделанное, но еще к делу намеренное от него воровство, наипаче же измену или бунт на государя», тот [духовный отец] должен «донести вскоре о нем, где надлежит».

Мотивировка закона, методы убеждения в необходимости проводимой меры применялись Петром I по отношению не только к целому народу, классу или общественной группе, например к духовенству (в частности, к монашеству), промышленникам, купцам, офицерам, но часто направлялись и отдельным лицам, к какой бы общественной группе они ни принадлежали. Свои наставления, «наказы», Петр писал, например, Беклемишеву, своему агенту по организации торговли с Италией и Испанией; Конону Зотову, морскому офицеру, агенту царя во Франции; офицеру Салтыкову, также специалисту по корабельному делу, посланному для приема кораблей в Англию^[1077]; ученику архитектурного дела в Брабандии

Ивану Коробову и другим. Для подобных обращений у Петра находились и время, и желание; в них сказывались доступность и простота в обращении с людьми всякого общественного положения, а также всегдашняя готовность [Петра] как более опытного человека, учителя, дать указание или наставление нуждающемуся в них.

Приведем для примера письмо Петра последнему из названных нами его корреспондентов, будущему мастеру-архитектору Ивану Коробову. Последний уже несколько лет по воле царя находился в Голландии за изучением местной архитектуры, заскучал и возымел намерение побывать во Франции и Италии, чтобы познакомиться и с тамошним искусством. Петр не одобрил желания своего будущего мастера: «Пишешь ты, чтоб отпустить во Францию и Италию для практики архитектуры цивилис, - начинает свое письмо-указ Петр и далее приводит мотивы, по которым он не считает нужным прервать учение Коробова в Голландии и позволить ему перебраться для окончания науки в соседние страны: - Во Франции я сам был, где никакой архитектуры нет и не любят, но только гладко и просто и очень толсто строят»; в Италии уже есть русские ученики, «нарочито» посланные для изучения итальянской архитектуры. «Но в обоих сих местах строение здешней ситуации противные места, и нет сходне Голландии, того ради надобно тебе в Голландии жить, а не в Брабандии и выучить манир голландской архитектуры, а особливо фундаменты, которые нужны здесь, ибо равную ситуацию имеют для низости и воды»^[1078].

Подобного характера убеждения были не единичными собственноручными посланиями и обращениями царя к отдельным своим сотрудникам и помощникам, а весьма многочисленными, характеризующими общее отношение царя к тем, через кого он действовал и среди кого проводил первоначально свои мероприятия. Петр не только отдавал приказания и требовал беспрекословного их выполнения, но и стремился добиться сознательного понимания и творческой рассудительности при сотрудничестве с ним и вообще на службе.

Не отрицая стремления Петра «навязать народу недостающие ему блага», тем не менее нельзя признать правильным утверждение В. О. Ключевского, что царь только силой пытался достигнуть задач, поставленных им русскому народу, и что в осуществлении их он «с людьми обращался, как с рабочими орудиями, умел пользоваться ими и не любил входить в их положение»^[1079]. Полагаем, вряд ли можно признать равнодушием, невхождением в положение ученика Коробова приказание царя в силу государственных соображений: «Того ради, отложа все, сему учись». Непосредственный же обмен мыслей царя и ученика, затосковавшего в заграничной командировке, не может не свидетельствовать, напротив, о принятом Петром обычае объяснить, убедить человека, заставить его трудиться «о благе общем» именно в определенном направлении.

Из анализа крупных памятников петровского законодательства мы видели, что некоторые из них, например Табель о рангах и Генеральный регламент, служа главной своей цели - установлению новых государственных и служебных порядков, являлись в то же время настоящими, цельными кодексами воспитания общества, направленными к культурному его подъему, изжитию среди него азиатских служебных нравов и порядков, насаждению европейского образования, служебной честности и внешней корректности. Чуткость и постоянная забота о внутренней жизни своих подданных, о воспитании в них любви к труду, сознательности в работе; поощрение за усердие и трудолюбие и кара, иногда самая суровая, за праздность, тунеядство, бесчеловечность в отношении подчиненных, различная тяжесть наказания в зависимости от рода преступления; целеустремленность и действенность мер взыскания в деле исправления и сдерживания порочных стремлений человека - вот предметы многих законодательных определений и административных распоряжений Петра I как главы

государства, направленных к воспитанию нации.

Такое заботливое и внимательное отношение Петра I к подданным находилось в тесной связи с его пониманием национального характера русского народа; отсюда вытекали с необходимой последовательностью и приемы воздействия, применяемые им при проведении в жизнь его реформ. Можно не соглашаться с воззрениями Петра на национальные черты характера русских людей, но утверждать, что Петр не знал своего народа, не задумывался над вопросами гражданского правопорядка и над общественными обязанностями человека и что он «до конца не мог понять ни исторической логики, ни физиологии народной жизни», ни в коем случае нельзя.

Приведем свидетельства источников, обрисовывающих характер законодательных мер и приемов управления Петра именно в связи с пониманием им национальных черт русских людей его времени и «ситуации сего государства».

Одним из основных, коренных, отличительных свойств русского народа Петр считал его покорность, его послушание. Это качество, облегчавшее возможность деспотически править таким народом, как стадом, могло бы быть использовано властью при других условиях в своих интересах, для Петра же и его правительства [оно] должно было явиться источником особых обязательств. Он считал долгом, как своим, так и вообще долгом всякого начальника, особенно офицера, относиться к народу, и прежде всего к солдатам, мягко, заботливо и с любовью - «все к ползе солдат делать». Мотивировка такого требования в законодательных актах и в административных его распоряжениях весьма примечательна и вытекала из основного взгляда царя на характер русского народа: «А особливо наши офицеры должны суть (отечески относиться к солдатам. - Н. В. ), понеже ни единой народ в свете так послушлив, яко российский»^[1080].

Помимо того, Петр полагал, что русский народ его времени отличается еще некоторыми чертами, характеризующими его пока детское состояние, вследствие чего такой народ нуждается до определенного времени в деятельном и всестороннем руководстве свыше, а иногда даже в мерах принудительных.

Оценивая рассматриваемые приемы управления Петра, не следует забывать многих обстоятельств и неблагоприятных условий, долго мешавших развитию в русских людях инициативы, смелости в мыслях, стремлению их к образованию и т. п., вследствие вековой изолированности русского народа от передовых государств Запада, находившихся в постоянных сношениях друг с другом и имевших возможность обмениваться опытом и культурными достижениями; нельзя также умалять значения отрицательных условий крепостного права и многовековой национально-религиозной исключительности России.

Ставя своей задачей устранить с пути русского народа эти помехи и сделать его культурным, предприимчивым, какими являлись народы «в старом и обыклом государстве», «при растущем в науках свете», Петр считал нужным спешить с помощью народу в его росте различными средствами, среди которых, наряду с деятельным и всесторонним руководством, должно было иметь место и принуждение. Уже в конце своего царствования, 6 ноября 1723 года, в написанном им собственноручно указе царь объяснил эту сторону своего руководства именно чертами национального характера русских людей того времени. «Что мало охотников (для заведения фабрик и заводов. - Н. В. ), и то правда, понеже наш народ, яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примется, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но, когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех нынешних дел, - пишет Петр и далее ставит вопрос: - И не все ль неволею сделано? И уже за многое и благодарение слышится, от чего уже плод произошел»^[1081].

В самом деле, истинным государственным деятелем является не тот правитель, который склонен переоценивать настоящее, подлинное состояние и возможности своего народа в момент, когда он [правитель] действует, а также и не скептик, не верящий в силы, способности

и возможность быстрого роста своего народа, его развития и скорого достижения поставленных ему его временем задач. [И] то и другое воззрения не могут быть плодотворными. Только точный учет сил, правильный выбор средств, глазомер должны привести к успеху и большим достижениям.

Высказанный выше взгляд на состояние, «ситуацию» своего государства побуждал Петра придерживаться при общем руководстве государственной жизнью, и в частности в развитии народного хозяйства, приемов и мер, отличных от принятых в передовых, «регулярных» государствах Запада. «Так и в манифактурных делах не предложением одним (как то чинится там, где уже обыкло) делать, но и принуждать (в редакции Б также Петром прибавлено: “и вспомогать наставлением, машинами и всякими способами”. - Н. В. ), и яко добрым икономом быть»^[1082]. При этом следует особенно подчеркнуть тот взгляд Петра, что меры эти он не считал постоянными, вытекавшими из общих, всегдашних черт своего народа. Напротив, он был уверен в скорой возможности отмены приемов опеки, покровительства, помощи и постоянного руководства. «А когда уже заведется, - обещает Петр, - тогда мочно и без надсмотрителей быть»^[1083].

Тот же взгляд на русский народ и необходимость для него в то время поддержки и поощрений, а равно и принуждения Петр высказывает при руководстве и другой отраслью народного хозяйства, а именно торговлей, и в соответствии с этим указывает на потребные приемы ее организации: «Но, понеже всем известно, что наши люди ни во что сами не пойдут, если не приневолены будут, того ради Коммерц-колегия для сей новости дирекцию над сим и управление должна иметь, как мать над дитятем во всем, пока в совершенство придет»^[1084] - так пишет Петр в проекте учреждения компании для торговли с Испанией. Как пример принуждения, практикуемого даже в передовых государствах Запада, Петр приводит голландскую Ост-Индскую компанию и делает вывод: «И когда в так старом и заобыклом государстве принуждение чинится, которое и без того как обычаем долгим в коммерции цветет, так и едино сие пропитание имеет, то кольми паче у нас надобно принуждение в том, яко у новых людей»^[1085].

Поэтому своему, находившемуся тогда, по мнению Петра, в детском еще состоянии народу он стремился привить не только технические навыки, умение и искусство в различных отраслях материальной культуры, но и понятия об общественном долге и гражданских обязанностях. Призывы к труду на общее благо, к жертвам на устройство учреждений общественного призрения, требование обязательного постоянного труда от всех классов общества, провозглашение недопустимости тунеядства, гнусности лицемерия и ханжества - все это звучит как основной мотив в речах, законодательных актах, отдельных резолюциях и заметках Петра I, а также в публицистических трудах, написанных им лично и другими лицами по его указаниям.

Приведем несколько характерных для Петра в этом отношении высказываний.

В торжественный момент празднования победного окончания 21 -летней войны Ништадтским миром 22 октября 1721 года Петр, счастливый своими и всего русского народа успехами, все же далек был от самоуспокоения и не забывал об обязанностях своих и своих подданных продолжать работу на благо отечества и общества. В речи по этому случаю, как обычно весьма краткой, сказанной им в Троицком соборе перед народом, царь обращается к народу и властям с призывом: «Надлежит трудит[ь]ся о ползе и прибытке общем, который бог

нам пред очи кладет, как внутрь, так и вне, от чего облегчен будет народ» ^[1086]. Поэтому установления, служившие общественным интересам, - административные учреждения, суды, школы, госпитали, дома для призрения престарелых людей и увечных воинов, а также внебрачных, «зазорных» младенцев, монастыри как центры общественного призрения - были предметом постоянного внимания и забот Петра как правителя. Работая над их благоустройством и расширением, он не переставал напоминать и указывать обществу на исключительное значение таких учреждений и обязательность дисциплины, труда и жертв в целях их роста и развития. Мотивировка в таких случаях также вытекала из морально-общественных взглядов самого Петра. Весьма интересна в этом отношении его резолюция от мая 1718 года на духовном завещании князя Бориса Прозоровского, просившего Петра и царицу распорядиться имениями, которые останутся после смерти князя и его супруги. «Учинить по сему завещанию, - сделал определение Петр и далее уточнил волю завещателя и свою лично как его душеприказчика: - А понеже по смерти жены его просил нас, дабы мы употребили в волю свою и поминали душу его и ее, того для в том случае определяем оные деревни в гошпиталь». И, как обычно, мотивировал свое распоряжение: «... ибо сия добродетель по святому писму и натуре выше всех»^[1087]. Нельзя не обратить внимания на характерную черту мировоззрения Петра - на наличие у него двух критериев, на основании которых он делает свое распоряжение: с одной стороны, как христианин, «по святому писму», с другой - как представитель светской власти, правитель, стоящий на уровне своего века, руководствующийся в своей работе идеями естественного права - jus naturum. Обращение одновременно к гражданскому сознанию и христианскому долгу звучит у Петра и в его законодательных актах, относящихся к организации суда и административных учреждений вообще. Для постоянного напоминания о гражданских обязанностях и ответственности судей он издает повеление поставить везде в учреждениях, на столах, специальные мемориальные доски, на которых приказывает написать, как чинно в судебных местах поступать надлежит, с приведением из Священного Писания, что «суд божий есть: проклят всяк, творяй дело божие с небрежением и протчее тому подобное, и [написать] что за преступление сего последовать будет»^[1088].

Помня постоянно об общественной пользе, призывая и привлекая к общественному служению своих подданных, Петр особенно суров был к тем, кто при выполнении возложенных на них государственных и общественных обязанностей предпочитали личные выгоды, принося им в жертву государственные интересы и благополучие народа. Пренебрежение общественными интересами, по мнению Петра, приводит к самым тяжелым последствиям. «И тако помалу все в бесстрашие придут, - пишет Петр в своей “Экспликации”, объясняющей бо льшую тяжесть и суровость наказаний за преступления против государственных прав, - людей в государстве разорят, божий гнев подвигнут, и тако, паче партикулярной измены, может быть государству не точию бедство, но и конечное падение»^[1089].

Не только надлежащей организацией государственных и общественно-благотворительных учреждений Петр I стремился к преуспеянию народной жизни, чтоб «облегчен был народ», - он считал своим царственным долгом служить народным интересам путем постоянных административных мероприятий, заботами о простом, «подлом» народе, вниманием к его нуждам и помощью в них, а также контролем над действиями властей.

Обычно принято считать Петра I человеком холодным, даже жестоким, увлеченным только своим делом и равнодушным к людям, - государственным деятелем без каких-либо

человеческих движений, которые принято называть гуманными. «Солдаты, пушки, фортеции, корабли заняли в его уме место людей, политических учреждений, народных нужд, гражданских отношений»; «В Петре вырастал правитель без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элементарных политических понятий и общественных сдержек», - утверждает В. О. Ключевский^[1090]. Такое мнение о моральных качествах Петра, как можно видеть их архивных источников, и особенно из собственноручных его писаний в законодательных актах, следует признать ошибочным - так же, как и общепринятое суждение о его правотворческих приемах.

Сохранилось много собственноручных указов Петра, в которых сквозь деловые его распоряжения, направленные к осуществлению различных планов, проглядывает его отношение к людям, исполнителям этих планов, его заботливость о них, попечение о тех, кто в то суровое время самой продолжительной в истории России войны особенно в том нуждался. Предметом его постоянных и особенных попечений являлись следующие общественные категории: солдаты, работные люди, крестьяне. Приведем свидетельства архивных источников об этой стороне внутренней природы Петра, постоянно сказывавшейся на направлении и характере его законодательной и административной деятельности.

Проводя большую часть своей жизни в походах и близко стоя к рядовому составу армии, Петр много своих указов посвятил заботам о солдате, послушном, безответном, подлинном, по словам Петра, представителе своего народа. Нужно отметить, что все подобные указы являлись результатом личных, непосредственных наблюдений Петра над жизнью народа и неизменно написаны его собственной рукой. По распоряжениям Петра русский солдат должен быть предметом постоянных отеческих забот со стороны его начальства, офицеров: «Понеже офицеры суть солдатам, яко отцы детем.» Офицеры должны иметь «недреманное попечение» об их [солдат] состоянии, учении, пропитании и «о всяком снабдении», чтобы солдаты не терпели ни в чем нужды и недостатка; не должны «тяготить их лишними церемониями, караулами и протчим, а особливо во время кампаний». Петр строго осуждает офицеров, оправдывающих некоторые свои [чрезмерно жесткие] действия ссылками на требования Воинского устава. «Ибо там порядки писаны, - разъясняет Петр, - а времени и случаев нет, того ради ему надлежит рассуждение иметь (понеже не в числе детей, но в числе отцов обретается, как выше писано) о целости солдат (ибо все воинское дело в том состоит)». Между тем иные офицеры относились формально и бездушно к своим подчиненным - солдатам, при всех условиях требовали отдания чести, обременяли лишними караулами, ненужными церемониями (пикетами) и т. п.: «.чинят, - пишет Петр, - без рассуждения, держася Воинского устава, яко слепой стены». Выводом из таких личных наблюдений Петра стало внесение им специального пункта в Воинский устав: «Того ради сей пункт прилагается, дабы офицеры в таковых нужных случаях накрепко рассуждали и делали то, без чего обойтиться невозможно, для облегчения людем, опасаяся жестокого истязания за нерассуждение»^[1091]. Из этого указа Петра видно, что, по его воззрениям, долг офицера состоял не в бессмысленной муштре, не в слепом выполнении требований Устава, а в отеческом попечении о солдатах и в разумной требовательности к исполнению ими воинской службы.

Приведенный указ Петра относится к 1722 году, но норма, в нем установленная, была всегдашним его требованием к начальникам, особенно [к] тем, которые ведали управлением и снабжением армии. В 1712 году, следовательно еще до издания Воинского устава, царь строго предписывал иметь постоянную заботу об армии, о ее довольстве, - с угрозой тяжких наказаний за неисполнение указа. «Тогда не минете не только жестокий ответ дать, но и истязаны будете», - писал Петр в этом указе, адресованном уже не офицерам, а самим «господам Сенату». Сообщая сенаторам о том, что к нему «с докукою пишет» фельдмаршал Шереметев, а также и генерал Вейде с театра военных действий в Финляндии о недостатке одежды, обуви, продовольствия, Петр грозно напоминал сенаторам об ответственности за

порученное им дело. «О чем мы зело удивляемся, - писал царь 29 ноября 1712 года, - что тех дел не можете вы распорядить, ибо можете рассудить, каково легко в нынешнее студеное время солдатам, не имея епанч, обуви и протчего, так, как они пишут, что им мяса давать не определено. О сем зело надобно иметь попечение и для таких трудных маршев, конечно, им надобно мяса давать»^[1092].

Петр был отзывчив и внимателен не только к здоровым и сильным, но и к больным солдатам. Еще до издания Воинского устава он собственноручно написал пункт о строгом взыскании с офицеров за небрежное, бездушное отношение к больным воинам. «Штаб-офицерам сказать, - устанавливал Петр 16 января 1712 года, - ежели кто без главного генерала указу оставит где больных или пошлет куды без письменного указа оного, за его рукою, - штрафу по 10 руб[лей] из жалованья за человека служащего и неслужащего»^[1093].

Одним из проявлений забот царя о больных солдатах было учреждение - впервые в России - госпиталей в военных частях, а также аптек, разведение «аптекарских садов» и приглашение в Россию на службу большого количества лекарей из-за границы.

Как уже отмечалось выше, в Воинском уставе самим Петром была введена норма, сообщавшая право каждому военному человеку, независимо от чина, обращаться по начальству с заявлением о своих нуждах, обидах и прочем. В артикуле 133 - «О возмущении, бунте и драке» - Петр прибавил собственной рукой: «А ежели какая нужда кому бить челом о чем, то позволяется каждому о себе и своих обидах бить челом, а не обще»^[1094].

Не только к солдатам и матросам Петр предписывал начальникам быть внимательными и заботливыми. Он также вменил в обязанность военно-морским властям относиться с состраданием к несчастным галерным невольникам. В своем собственноручном указе «Предложения о начинающемся флоте на Ост-Зее» он установил должность особого комиссара, которому в числе других обязанностей поручил «на галерах также иметь милостивое призрение над неволниками быть (без чего уже немало померло)»^[1095].

Приведенные нами факты законодательных определений Петром I отношения начальства, офицеров, к рядовому составу войск, именно: отеческое попечение, заботливость, близость к солдату, недопущение бессмысленной, ненужной муштры, избегание формальных - без учета времени, места и обстоятельств - требований, разумная строгость в требовании порядка и дисциплины, особенно во время походов, выявляют все те качества, которые нашли свое развитие и воплощение в лучшие моменты истории русской армии, особенно в войсках великого русского полководца А. В. Суворова, и начало свое получили на практике в отдельных воинских указах и военных кодексах именно Петра I.

Отмечаем как примечательный факт, что отец великого полководца, Василий Суворов, вышел из денщиков-адъютантов Петра I, был им послан во Францию - и таким образом приобщен к европейской военной культуре и воинскому искусству - на деньги, поднесенные царю в дар московским купечеством, «гостьми и гостиною сотнею»^[1096].

Так Петр I самобытно, на русские средства, совместно с русскими людьми, учитывая и используя военный опыт, технику и искусство Западной Европы, закладывал лучшие традиции в строе, организации и духе русской армии.

До сих пор нами приводились распоряжения Петра, устанавливавшие отношение начальствующих лиц к подчиненным им военным людям. Те же мотивы встречаем и в указах

царя гражданским властям, которым вручены были судьбы тысяч людей, призванных к военным и гражданским строительным работам. Особенно выразителен в этом смысле собственноручный указ Петра сенатору Самарину от 1717 года ^[1097]. В нем царь указал сенатору, поставленному над строительством гавани в Финском заливе^[1098], что до него дошли сведения о непомерной смертности на работах: прошлой зимой «при гаванной работе посоха ^[1099] так без призрения, что по улицам мертвые валялись», а больных и просящих милостыню царь сам видел. Констатируя этот позорный факт, Петр, со свойственной всякому крупному государственному деятелю деловитостью и необходимой гуманностью в отношении своих подданных, «под. смертным наказанием» грозно приказывает сенатору: «Того ради как по первому указу трудись дело гаванное сей зимой к совершению привесть всеконечно, так и сего смотри, дабы люди не были презренны и такого б немилосердия от презрения не было конечно». Далее царь мотивирует необходимость заботливого отношения к порученным попечению сенатора людям: «.ибо пред богом (презрение к работным людям. - Н. В. ) паче всех грехов есть, но и противно совести и виду не точию христиан, но и варвар некоторых».

Созывая большое количество всякого рода ремесленного люда во вновь завоеванные земли, Петр был далеко не безучастен к судьбе этих оторванных от семей и домашних очагов ремесленников и крестьян. Он входил во все подробности их жизни и быта. Доказательством может служить указ царя от 28 апреля 1721 года^[1100]. Он был дан Петром по поводу донесений полковника Кушелева и содержал целый ряд мер, которые царь вменял в обязанность начальникам, поставленным для руководства общественными работами. В нем Петр предписывал Сенату: «заранее учините определение» к размещению и продовольствованию имеющих прибыть в Петербург плотников, «приготовьте провиант и деньги, что им на приход дать надлежит». Часть домов для их поселения, как видно, была уже построена, но «и достальные домы для таких же переведенцев велите достроивать». Следует отметить, что одновременно с мерами для размещения собранной посохи Петр предписывает Сенату озаботиться разведением огородов для ее пропитания, предусматривая даже способы предварительной их обработки. «Также и под огороды, - писал царь, - у новопостроенных их домов к приходу их велите землю вспахать, собрав с Ингерманландии сохи»^[1101].

В 1716 году, направляя Сенату указ о высылке из губерний в петербургское Адмиралтейство «в прибавку для прибылой корабельной и протчих работ» плотников 1400 человек, Петр одновременно с предписанием, чтобы не было «увечных и плохих», предупреждает о своевременной выдаче денег на их содержание: «.и дав им подможных денег каждому человеку на 6 месяцев, а имянно по рублю человеку на месяц»^[1102].

В Регламенте Адмиралтейства Петр собственной рукой устанавливает норму рабочего времени для труда занятых на кораблестроении работных людей - «в которые часы, которые времена звонить в колокол на работу и с работы»^[1103]. Эта норма становится общепринятой на казенных промышленных предприятиях всего государства.

В связи с изучением вопроса об отношении Петра I к рабочим следует указать на широко распространенное в исторической литературе мнение о чрезвычайно низкой заработной плате крестьян-ремесленников, рабочих, мастеров и прочих, привлекаемых к работам на принудительных началах. Такое утверждение можно встретить и в научных статьях современных изданий, в газетах и журналах. Вот пример: «Близ Воронежа на четырех верфях строится множество плоскодонных стругов, а также галер по иностранным образцам. Для работы собраны были в обязательном порядке до 27 тысяч человек. Условия труда были изнурительны, им платили ничтожные деньги (по копейке в день)», - утверждает Б. Кафенгауз в центральном] о[ргане - газете] «Правда» [за] 1940 год, 30 ноября.

Между тем в приходо-расходных ведомостях и в правительственной переписке приводятся совершенно иные данные. Вот несколько таких свидетельств. Указ из Приказа адмиралтейских дел от первой половины 1700 года о нормах оплаты ремесленных людей, мастеров и рядовых рабочих гласит: «В нынешнем, 1700 году, апреля в 20[-й] день, великий государь указал по имянному своему, в[еликого] г[осударя], указу быть на Воронеже на вечном житье плотником 300 чел[овекам], весельным мастерам - 20, шлюпочным мастерам - 20 же, шурупным мастерам - 10, всего - 350 человекам. В том числе десятником - 35, подмастерьям - 105, рядовым - 210 чел[овекам]». Далее указ точно определяет их зарплату: «Годового жалованья учините им, десятником, по 6 рублей, хлеба: ржи по 6 чети, овса по тому ж; подмастерьям - денежного по 5 руб[лей], хлеба: ржи по 5 четвертей, овса по тому ж». Это - твердое, постоянное жалованье. Кроме того, «да им же во время работы давать кормовые деньги, десятникам по 2 алтына (6 копеек. - Н. В. ), подмастерьям по 8 денег (4 копейки. - Н. В. ), рядовым по 6 денег (3 копейки. - Н. В. ) на день». Хлеб тем же указом определялся ценой за юфть (четверть ржи и четверть овса) по одному рублю. Итого рядовой рабочий получал в год жалованья четыре рубля; четыре рубля за хлеб (четыре юфти по одному рублю) да зарплаты по три копейки на день; всего, таким образом, более пяти копеек в день^[1104].

Указом от того же, 1700 года Приказом адмиралтейских дел было предписано выдавать полностью [зарплату и] за воскресные дни, а больным - в размере половины их обычной зарплаты. Указ гласил: «Да в нынешнем же, 1700 году, июня в 17[-й] день, великий государь указал плотником и кузнецам и всяких чинов мастеровым людем, которые на Воронеже у разных дел, за указным числом свое, в[еликого] г[осударя], жалованье: кормовые деньги давать им апреля с 1[-го] числа нынешнего, 1700 г[ода] с воскресными днями. А которые больны, и тем давать вполы» ^[1105] . Можно было бы привести еще целый ряд и других таких же свидетельств из последующего времени. Такая оплата труда, не меньше рубля, была нормой, она была установлена даже для отбывающих наказание на трудовых работах, а также для несостоятельных должников, неплательщиков государственных податей и прочих. Три и пять копеек в день были в то время большими деньгами; за пять коп[еек] рабочий получал почти полпуда хлеба, а месячным своим заработком в полтора рубля он покрывал годовые государственные подати, установленные подушным окладом в 80 копеек, а также повинности в пользу помещика в 40 копеек и у него оставалось еще 30 копеек, по одной копейке в день. Таковы хотя и весьма общие, но тем не менее точные расчеты, которых нельзя не принять во внимание.

Условия труда, размещение, питание и санитарные условия призванных к государственным сооружениям работных людей, как видно, не выходили из круга забот и распоряжений Петра. Надзор и надлежащее попечение о трудящихся вверялись им специальным, надежным по его мнению, лицам, часто сенаторам или штаб-офицерам. И не по одному разу царь напоминал им об обязанностях начальника и суровой ответственности за невыполнение ими их долга.

Тяжелое положение, «вопли» крестьян были частыми побуждениями к изданию Петром

суровых законов. Как уже отмечено было в начале нашей работы, эти стоны и вопли особенно действовали на царя, когда он находился за границей. Мы приводим в фотокопии один из таких указов Петра, данный из Кале и повторенный еще раз из Парижа^[1106]. В нем царь указывает сенаторам на несносные правежи в губерниях при выколачивании податей с крестьян, «от чего не точию разорение государству, но и от бога не без гневу». За неосмотрительность в этом деле они должны будут дать ответ перед богом, «а потом, - предупреждал сенаторов царь, - и здешнего суда не избежите». Нужно только крепко подумать, «приложить труд», убеждал он своих помощников по управлению, «ибо и без великого отягощения людем денег сыскать мочно».

Из Риги в 1721 году, 15 апреля^[1107], Петр напоминал сенаторам о другой стороне тяжелой участи крепостного крестьянства своего времени - о продаже помещичьих людей их владельцами, и особенно отдельно от семей. По указанию, несомненно, самого Петра его кабинет-секретарь А. В. Макаров писал в Сенат по поводу распространенного в России варварского обычая продажи мелким шляхетством людей поодиночке, как скотов, «от чего немалой вопль бывает». «И е[го] ц[арское] в[еличество] указал оную продажу людям пресечь, а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то бы хотя по нужде и продавали целыми фамилиями, или семьями, а не порознь»^[1108].

Еще более дикий обычай имел место в России до Петра - держать в тюрьме и бить «на правеже» помещичьих людей вместо их господ, несостоятельных или недобросовестных должников, уклоняющихся от исполнения своих долговых обязательств. Обычно в случае ответа в имущественных делах помещика, имевшего людей, дворовых и крепостных, лицо обязанное подвергалось унизительному воздействию не непосредственно, а через свое имущество, одним из видов которого являлись люди - крестьяне ответчика. Дикий, бессмысленный обычай, противоречащий здравому смыслу и современным нашим гражданским воззрениям, тем не менее в свое время не вызывал протеста и тем более искоренения и удержался до времен Петра. 9 апреля 1720 года Петр собственноручным своим указом уничтожил еще одну из дикостей, порожденных устоями феодально-крепостнического общества и сложившегося задолго до Петра I гражданского правопорядка. «Которые должны кому, - установил Петр, - а имеют чем заплатить, чтоб их людей не держать, ни на правеже не бить, но из пожитков его или деревень платить»^[1109].

Приведенные нами меры Петра I относительно крестьян имели более в виду оберегание физической природы простолюдина, но из указов Петра нельзя не видеть, что царь не забывал и моральной его [простолюдина] личности при восстановлении ее достоинства, попираемого государством и феодальным обществом в предшествовавший период. Вот пример. В указе от 3 января 1702 года о воспрещении всех чинов людям писаться в челобитных к великому государю и в приказных и в «домовных» всяких письмах полуименами, с приказанием «писаться полными именами с прозваниями своими», Петр вменил своим подданным в обязанность новый, более достойный способ обозначения на письме своей личности, наряду с боярами и окольничими - «и людем боярским, и крестьяном»¹¹¹¹.

Организатор труда, непреклонный в достижении поставленных себе задач и прогрессивных планов в разных отраслях государственной и общественной жизни, Петр не мог не быть противником всяких бессмысленных, бесчеловечных жестокостей, которые приписывают ему обыкновенно русские историки^[1110]. В своих законодательных актах и при редактировании им научных сочинений Петр приводит как основной мотив обязательность оберегания, «менажа», постоянной заботы о крестьянах. Припомним наиболее яркие примеры таких высказываний Петра.

1111

ЗА ПВ. Т. I. С. 162.

При исправлении им одного из важнейших своих законов, Воинского устава, Петр уделил особое внимание отношению военных властей к крестьянам. Он развил и обосновал положение об ответственности начальников за грабительства, обиды и разорение домов жителей во время войсковых маршей и стояния войск на квартирах. В главе «О фельдмаршале», в первоначальной редакции, при определении ответственности за грабежи, насилия и разорение мирных жителей во время походов и стоянок войск содержалась только ссылка на Артикулы воинские: «Как в проходящих маршах, также и на квартирах под смертным страхом запрещается (как о том пространнее и в Артикулах воинских объявлено).» Петр в специальном наброске исправлений этого места, сохранившемся в Государственном архиве и приводимом нами в фотокопии, развил и конкретизировал [данное] свое положение, привел доказательства бессмысленности и гибельности жестоких военных расправ с мирным населением во время войны. Он писал: «.не токмо в своей, союзничьей или нейтральной землях, но и в неприятельской под смертным страхом запрещается, дабы обид обывателем, контрибуцей и протчего, какое б звание ни имело, кроме указного, что повелено будет, не брали. Також строения никакого не ломали и не портили и ничего ни в чем без письменного указу в вышеписанном не чинили.» За несоблюдение этой нормы подлежали суровой ответственности не только непосредственно виновные, но и самые высокие начальствующие лица: «.в чем ответ дать принужден будет фелтмаршал, или аншефт, что войско не в добром ордере и порядке содержал». Мало того, прибавляет Петр, начальник «равной вине подлежит с преступителем, яко попуститель на зло».

Дальнейший текст содержит обоснования столь строгих предписаний законодателя. Хотя эта мотивировка в подлинном тексте и написана рукою кабинетского канцеляриста, Ивана Черкасова, но по существу она, несомненно, принадлежит самому Петру. От грабительств солдат, убеждает царь, войско может остаться без продовольствия, от разрушения построек - без квартир, вследствие чего армия может «от холода исчезать», а «всему государству вред причинится»^[1111].

Это требование - воздерживаться от разорения вражеской страны - не всегда согласовывалось с военной стратегией и тактикой, и Петр часто, как мы знаем из истории его войн, сам нарушал его, но то исходило из военных соображений и планов, а не из распущенности войск. Такое обстоятельство было предусмотрено Петром и внесено в закон: «.разве указ будет о разорении иметь» или «.чтоб ничего ни в чем без письменного указу в вышеписанном не чинили».

Содержание войска «в добром ордере» и бережное его отношение к мирным жителям, особенно к поселянам, было одним из важнейших требований Петра ко всякому начальству, особенно [к] военному, и [являлось], пользуясь выражением царя, «решительным пунктом» его воззрений. Это требование было повторено им почти через десять лет, за несколько месяцев до смерти, в собственноручном его исправлении одного научного сочинения. [Как мы кратко отмечали в главе II,] при редактировании перевода немецкого трактата «О хлебопашестве» («Georgica curiosa») Петр, вычеркнув длинную тираду со многими историческими примерами и рассуждениями о необходимости избегать во время войны разорения крестьян, привел, как всегда, доказательства от здравого смысла и тем самым выявил свои воззрения.

Эти высказывания Петра характерны для него не только по содержанию, но и по стилю и вообще по авторским приемам, а нормы, в них изложенные, неизменно проводились им и в законодательных актах, и на практике, в жизни, как, например, при размещении войск на

постоянные квартиры, так и во время военных походов. Взгляды эти в весьма сжатой форме были высказаны Петром в главе «О береженье земледельцев». Главная мысль в ней - признание за первое, основное сословие в государстве не дворянства, а крестьян: «Понеже поселяне суть артерии государства, и как де чрез артерии (то есть большую жилу) все тело человеческое питается, так и государство - поселянами». Отсюда Петр делает необходимый, практический и характерный для него вывод: «.чего ради надлежит оных беречь и не отягощать чрез меру, но паче охранять от всяких нападков и разорений». Петр хорошо знал, что для крестьян тяжелым бременем являлись военные тяготы, рекрутские наборы, поставки провианта, шерсти и всего прочего, необходимого для армии, а также содержание своим трудом служилых людей, поэтому он особенно выделил общественную категорию, которой и адресовал свой призыв: «.и особливо служилым людям порядочно с оными поступать в квартирах и маршах».

Изложенные нормы были не просто торжественной декларацией и не пожеланиями только, а жизненными правилами, с большой настойчивостью проводимыми Петром и в законодательстве, и в управлении. В период, предшествовавший написанию Петром вышеприведенных строк, он в течение пяти лет осуществлял свою военную реформу - размещение войск среди сельского населения России - и связанную с ней финансовую, [т. е.] установление подушной подати. В целом ряде законов, изданных им тогда, проводилось требование: добыть денег для содержания армии и флота, по возможности без чрезмерного отягощения крестьян; разместить войска среди крестьян, но оградить последних от утеснения и разорения. Все нормы, установленные для выполнения этих задач, были введены в законодательные акты собственноручно Петром. Приведем несколько примеров.

Перед общим размещением армии среди крестьянского населения России, в указе от 1721 года, данном генерал-майору Волкову, о примерном расположении двух полков в Новгородском уезде^[1112], Петр устанавливает: «Объявить дворяном, чтоб построить солдатам слободы, - и далее мотивирует: - для того, что ежели станут стоять по дворам мужичьим, то будут ссоры». Та же норма введена была в «Инструкцию генерал-майору Чернышеву» при размещении им (а также генералитетом) русской армии по территории всего государства^[1113]. В манифесте при публиковании «Плаката о полковнике с офицеры» были специально доведены до «народного известия» основания размещения войск среди крестьян, «чтоб от них (полковников с офицерами. - Н. В. ) никому никакой обиды и разорения чинено не было, и сверх указу ничего б не брали»^[1114]. И в самом «Плакате» ряд статей посвящен той же цели - защите населения от разорения: «Дабы порядочно и без разорения чинили, а не так, как прежде было разорение от посланных, должен полковник того смотреть и до разорения не допускать»^[1115]. Отдельные главы в нем содержали нормы, ограждавшие крестьянский труд, а именно глава II - о невступлении в крестьянские работы; глава III - о пастьбе полковых лошадей; глава IV - о невъезде с охотами в угодья, глава о совместных судах и другие^[1116].

В. О. Ключевский и в своем «Курсе русской истории» ^[1117], и в статье о подушной подати^[1118] дает другое освещение условиям производства переписи и размещению русских

регулярных войск среди крестьянского населения России. Если принять во внимание только приведенные нами гарантии законодательного характера, то и тогда не может не показаться произвольным сгущение красок в характеристике покойным историком одного из важнейших моментов в истории русской армии. Если же привести еще тот факт, что молодая русская регулярная армия, овеянная славой побед и на суше, и на море, бывшая предметом постоянных забот и попечений самого Петра, под покровом мира сразу же превратилась - под пером историка - в сброд, вносивший в жизнь народа такие же бедствия, как[ие вносили] татарские баскаки в свое время, то, несомненно, такое утверждение не может не насторожить внимания исследователя. «Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоеванной России татарские баскаки времен Батыя. - пишет Ключевский^[1119]. - Создать победоносную полтавскую армию и под конец превратить ее во 126 разнузданных полицейских команд, разбросанных по 10 губерниям среди запуганного населения, - во всем этом не узнаешь преобразователя», - приходит к окончательному выводу автор «Курса русской истории»^[1120] при изучении данного вопроса, не приводя, однако, в подтверждение никаких документальных источников. Нет их и у его ученика, известного исследователя данной эпохи, академика М. М. Богословского, специально затронувшего тот же вопрос в своей диссертации «Областная реформа Петра Великого»^[1121].

Мы же полагаем на основании документальных свидетельств архивных материалов, что Петр, создатель русской регулярной армии, остался - и в законодательном творчестве [т. е. сотворении] военных порядков, и в административном ограждении русского крестьянства от обид при размещении полков среди сельского населения - таким же преобразователем, чутким к интересам народа. Напротив, историческое чутье, несомненно, изменило В. О. Ключевскому при характеристике им одного из важнейших моментов в истории нашей страны - первых шагов русской регулярной армии, размещенной среди родного ей, русского крестьянства.

Несомненно также, что при издании многих указов, затрагивавших интересы дворян, одним из оснований для Петра было стремление «оных (крестьян. - Н. В. ) беречь и не отягощать чрез меру». В предыдущей главе нашей работы, при изучении оснований издания указа 1714 года «О разделении движимых и недвижимых вещей после отцов детем»^[1122], мы на основании точного смысла законодательного текста установили, что главным мотивом Петра при издании этого закона было стремление законодателя ограничить эксплуатацию крестьян помещиками и тем пресечь возможность для дворян уклоняться от труда, службы, учения, «торгов и знатных промыслов». Одним из средств к тому Петр считал установление ограничения мобилизации дворянских земель и воспрещение их дробления. Также одним из главных мотивов указа Петра от 6 апреля 1722 года о полном отстранении от владения землей «дураков» из дворянских недорослей было стремление законодателя оградить крестьян от разорения и угнетения. Такие «дураки», по словам Петра, «оное имение получа, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат, и смертные убивства чинят.»^[1123].

Тот же характер ограждения, оберегания крестьян, «менажа» по выражению Петра, имели меры, предпринимаемые царем для обеспечения населения хлебом в неурожайные годы, а также законы против спекуляции предметами первой необходимости. Приведем некоторые из указов о том.

Годы 1722-й и следующий, 1723-й, были в России неурожайными, вследствие чего во

многих местах наступил голод. В связи с этим Петром были приняты необходимые меры для снабжения населения хлебом: был закуплен хлеб в украинских городах ^[1124], дозволен беспошлинный ввоз хлеба из-за границы^[1125], была предпринята реквизиция хлебных излишков у тех, кто их имел^[1126]. Последняя мера особенно характерна для Петра. Она была проведена зимой в 1723 году. В феврале, 16-го числа, Петр предписал Сенату: «Надлежит ныне иметь менаж (или смотрение), дабы неимущих в сие нужное время пропитать, а именно в тех местах, где народный голод явился, описать у посторонних излишний хлеб, чей бы он ни был»; из него оставить нужный для пропитания и семян, «а достальной раздать посторонним неимущим крестьянам, которые хлеба не имеют, на семена и на нужное пропитание до нового хлеба, сколько кому потребно будет, взаймы, с расписками, а не лишнее»^[1127]. Одновременно в том же указе были предусмотрены меры против спекуляции хлебом.

Помимо приведенной общей меры, Петр издавал отдельные распоряжения о наделении бедного люда хлебом взаймы из государственных складов - в тех уездах, которые не имели своих запасов хлеба у состоятельных людей. Вот, например, указ Петра I одному из комиссаров, ведавших хлебными магазинами, [а] именно Крохинским и Бадожским, в районе которых находились Олонецкие государственные заводы. «По получении сего указу, - отдает повеление Петр с Петровских заводов в марте, 5[-го] дня, того же, 1722 года, - отпустите из наличного провианту с Бадожского и Крохинского магазейнов на Петровские заводы к полковнику от артиллерии и коменданту олонецкому Вилиму Геннингу для нынешнего хлебного недороду на счет Адмиралтейской колегии (для раздачи взаймы бедным крестьянам, которые не имеют хлеба) 7000 четвертей, в том числе одна половина ржи, другая - овса. А ежели овса нет, всё одной ржи, с распискою»^[1128].

Мало того, Петр, склонный делать из всякого значительного отдельного события вывод, и на этот раз не остался равнодушным к бедственному явлению в народной жизни и счел необходимым, как правитель, принять меры для смягчения и устранения в будущем страданий голодного народа. В следующем, 1724 году, 20 января, он дал указ Сенату, в котором приказал учредить особую должность для регулирования снабжения населения хлебом. «Учинить, - писал Петр, - экономии генералного, которого должность первая над хлебом, чтоб везде запасной был, дабы не в урожайные годы народ голоду не терпел»^[1129]. Для хранения запасов хлеба по указу Петра создавались специальные склады: «Места нужным магазейнам: Петербург, Рига, на Дону, на Днепре или Десне (был учрежден в Брянске. - Н. В. ), в Смоленске и в Астрахани». Особенно нужным Петр считал устройство хлебных «магазейнов» в первых трех пунктах^[1130].

В тех же целях обеспечения снабжения бедного люда хлебом Петр установил, вопреки интересам землевладельцев - помещиков, общее запрещение вывоза хлеба за границу при цене выше обычной, [при] повышенной. 24 апреля 1713 года им был издан указ, по которому воспрещалось вывозить хлеб за границу при повышении цены на него более 12 копеек за пуд, т. е. до рубля за четверть. «У города Архангелского хлеб закупать и за море иноземцам и

русским отпускать невозбранно с обыкновенною пошлиною с продавца буде тот хлеб покупкою будет в Московской губернии и в окружных городах ниже рубля и в рубль, а ежели за недородом или каким случаем хлебу покупка будет выше рубля, и той покупке, и отпуску за море не быть»^[1131].

Мы привели источники, характеризующие отношение Петра к неимущим крестьянам в обеспечении их хлебом в голодные годы. То же можно указать и по поводу снабжения их другими предметами первой необходимости. Одной из обязанностей вновь учрежденной в 1718 году должности генерал-полицеймейстера было наблюдение за продовольственными рынками и борьба против спекуляции ценами на съестные припасы. Вздорожание последних останавливало внимание Петра, и он делал этот вопрос предметом специального обсуждения в Сенате. Приведем свидетельство о том источника. В протоколах Сената от 22 декабря 1724 года записано: «И е[го] в[еличество] изволил в рассуждение говорить, что ныне съестных припасов пошлина снята, а продают ценою по-прежнему. Также по рынкам для повышения цены вязки вяжут, что надобно смотреть Полицеймейстерской канцелярии»^[1132].

Следить за надлежащей организацией торговли съестными припасами должны были Камер-коллегия, генерал-губернаторы, вице-губернаторы, воеводы и «прочие управители», а также обер-фискалы и фискалы. Из указа Петра Сенату от 11 мая 1722 года^[1133], подписанного царем при отъезде в Персидский поход, можно видеть, что в борьбе со спекуляцией предметами первой необходимости преследовалось главным образом ограждение интересов низших классов, «подлых» людей. Будучи в Москве, царь узнал, что не только в селах, деревнях и городах, но и в самой столице при продаже соли целовальники обворовывают народ. Указ подробно описывает их воровские приемы:

Ежели кому случится купить пуд или больше, и, с таковых имая некоторые взятки, продают, а которые подлые люди^[1134] имеют только купить по малому числу, а именно до десяти копеек, а больше того, чтоб какую целовалником дачу дать, денег не имеют, и таковых оные целовалники, воровством своим отсылая друг к другу, продажи не чинят, чего для оные возвращаются в домы без купли соли тщи, отчего многие бедные в неисцелные болезни впадают и с жалобами на таких воров приттить не смеют.

Возмущенный таким бессовестным, преступным отношением к делу [со стороны] людей, специально приставленных государством к продаже соли, Петр устанавливает ряд мер, «дабы впредь могло оное воровство искорениться»: отдает половину движимого и недвижимого имения вора-целовальника доносителю на него, а самих воров, если таковые впредь явятся, «по подлинному свидетелству, не мешкая ни малого времени, казнить смертью, повесить». Одновременно была подтверждена обязанность органов управления и надзора усиленно наблюдать за торговлей солью, а Сенату было предписано затребовать сведения о случаях вскрытия злоупотреблений при продаже соли и о мерах, принятых против воров-целовальников, учреждениями и должностными лицами.

Из дела директора казенной (состоявшей в морском ведомстве) Московской парусной фабрики, Ивана Тиммермана ^[1135] , можно видеть, как строго относился Петр к

злоупотреблениям администрации по отношению к рабочим, когда сведения о них [злоупотреблениях] до него доходили. В 1722 году рабочие - «матросы» Московского хамовного двора Коньков и Лебедев с товарищами - пожаловались царю на обиды, чинимые работным людям директором фабрики Тиммерманом. Среди прочих обвинений против него они выставили следующие:

1. Директор морит их голодною смертью, задерживая заработанные деньги месяца по два и по три, отчего все они «разорились и обнажились^[1136]».

2. Он отменил положение о выдаче больным рабочим по три деньги на день человеку, отчего больные помирают голодною смертью.

3. Применяет побои в качестве мер воздействия и прочее.

Для разбора жалобы была послана из Адмиралтейской коллегии особая комиссия, в состав которой входили член коллегии полковник Норов и два морских капитана, из которых один был известный сотрудник Петра по морскому законодательству, контролер Адмиралтейской коллегии Конон Зотов. Директор был предварительно отстранен от должности, и началось строгое следствие^[1137]. Оно выяснило, что директор-иноземец во многом был прав, например: в требовании медицинских свидетельств от рабочих, не вышедших по болезни на работу; в установлении средних норм выработки на военном заводе в условиях войны; в ограничении потерь пеньки и льна в процессе производства до нормы, принятой в Западной Европе; в вынужденности прибегать иногда к «русскому трактаменту» - побоям в отношении пьяниц и бездельников; в учреждении усиленных караулов из работных людей для охраны фабричных материалов от отдельных вороватых рабочих и т. д. Тем не менее за задержку заработной платы рабочим и другие упущения Тиммерман был отстранен от руководства Хамовным двором. Не помогли [ни] его челобитья с оправданиями, направленные адмиралу Апраксину ^[1138] , ни просьбы о ходатайстве перед царем, адресованные кабинет-секретарю Макарову ^[1139] , ни заслуги отца просителя, покойного Франца Тиммермана, ни, наконец, защита [со стороны] земляка, вице-адмирала Крейса^[1140].

Нами приведено большое количество источников, как законодательного, так и административного характера, обрисовывающих отношение Петра к людям, и в частности к низшим общественным категориям - к «подлым людям». Из них видно, что Петр был справедлив по отношению к «простому народу», заботлив и внимателен к его нуждам и, наоборот, суров и непреклонен к начальникам и властям, небрежным и бездушным при выполнении возложенных на них обязанностей по управлению.

Тем более нельзя не отметить некоторых широко распространенных, как среди историков, так и среди русского общества, мнений, прямо противоположных приведенным нами, - о чрезвычайных тяготах, лежавших в эпоху Петра I исключительно на «подлых людях» в связи именно с черствым, жестоким отношением к ним самого Петра I как правителя, государственного деятеля, руководителя тогдашней России. Такие мнения основываются главным образом на рассказах современников, особенно иностранцев, а также на личных впечатлениях, принадлежавших отдельным русским людям того времени, донесенных до нас представителями различных классов тогдашнего общества. Подобные же суждения высказываются как логический вывод из фактов многосторонней и напряженной деятельности

Петра, например его занятости, постоянных разъездов, многочисленности его строительств, как то: крепостей, каналов, портов, кораблей и само й новой столицы, но иногда основываются и на свидетельстве исторических источников, почерпнутых даже из архивов.

Все такие мнения и суждения имеют своим предметом обычно следующие явления эпохи Петра I: сгон к центрам строительства, иногда даже с применением цепей, привлекаемых к земляным и другим работам строителей, их ужасающая по количеству [смертей] гибель; непомерные отягощения крепостных крестьян, вызывавшие «народные» восстания; суровость уголовных законов Петра, жестокое применение их в жизни и т. п.

Оставляя за собой обязательство представить по всем указанным темам обоснованное документальными данными освещение вопроса, укажем здесь на возможность другой постановки их изучения, вследствие чего они приобретут иное освещение, более близкое, как нам кажется, к объективности.

В Морском архиве в Ленинграде можно найти, например, следующие документы. В 1712 году, в первых числах июля, доносил генерал-адмиралу, графу Апраксину, в Петербурге в Адмиралтейскую канцелярию дворянин города Тамбова Азовской губернии Яков Алексеев сын Пещуров, что он прибыл к «городовому строению» в Петербург «с работными трехмесячными людьми и на дачу им с денежною казною». После сдачи людей и денег у него осталось на руках «двоешейных цепей 423 цепи железных, которые были на тех работниках для охранения в дороге от побегу». Пещуров не знал, что дальше делать с этим своеобразным ожерельем, которым были украшены шеи тамбовских плотников (мастеровых, посохи), следовавших на работы в Петербург под его начальством и под охраной из 44 человек^[1141]. Из дела видно, что 411 цепей весили 24 пуда, следовательно, по два с лишним фунта каждая. Цепи были приняты в «магазейн» Азовской губернии, а сопровождавший рабочих дворянин и его охрана - отпущены «по-прежнему в Тамбов».

В том же году в Приказе адмиралтейских дел было записано доношение архангельского вице-губернатора Алексея Курбатова, датированное им 3 апреля 1712 года. В нем вице-губернатор, подтверждая получение им в Архангельске распоряжения из Приказа адмиралтейских дел о сыске посланных к корабельным делам в Петербург и бежавших с дороги плотников, 51 человека, сообщал: «И как те беглецы сысканы будут, и их в С[анкт-]Петербург скованных за провожатыми вышлю немедленно»^[1142].

Факты подобного рода не могут не вызвать с нашей стороны определенной моральной реакции. Не для оправдания административных порядков эпохи Петра I, а для объяснения столь необычного для наших понятий явления приведем обстоятельства дела ^[1143] , которые, возможно, и послужили основанием для применения такой своеобразной меры.

В 1711 году, в декабре, из Воронежской губернии, из города Таврова, от комиссара Ивана Москотиньева через московский Адмиралтейский приказ было послано для строения бригантин на Петербургской верфи 226 плотников, собранных из разных губерний (в том числе 66 больных), под начальством поручика Данилы Шестемирова. Под командой этого офицера находилось 100 человек провожатых из посошан Воронежского уезда. Из всех плотников Шестемиров довел до Москвы 178 человек; в дороге померло 30 человек, бежало - 18. В Москве наличные плотники были расквартированы под Даниловым монастырем, а сам поручик - посажен под караул. Через неделю он был послан с подьячим Иваном Замятиным для пересмотру плотников и их провожатых. При досмотре в наличности оказалось уже только 109 рабочих, «а досталные разбежались». Через три дня Шестемиров с Замятиным были вновь посланы к посохе - для раздачи провожатым кормовых денег по десять алтын человеку. При этом провожатых посошан оказалось только пять человек. В день отправления плотников из

Москвы в дальнейший путь поручик Шестемиров был освобожден из-под караула. Прибыв в слободу под Данилов монастырь, он нашел на месте 30 плотников, а из провожатых - никого. Вскоре из уцелевших 30 плотников дополнительно бежало еще 20. С оставшимися десятью человеками Шестемиров явился в Адмиралтейский приказ к стольнику Г. А. Племянникову, который приказал посадить поручика на цепь, продержал так шесть суток, после чего послал его скованным с остальными плотниками в дальнейший путь. Из десяти человек Шестемиров еще оставил по дороге трех человек больными и наконец с уцелевшими семью рабочими явился к месту назначения - в Петербург, в Адмиралтейскую канцелярию. Через три дня один из больных, отставший «верст за 30 в чухонской деревне», тоже явился в Канцелярию. Таким образом, в конечном счете из 226 плотников и 100 провожатых благополучно достигли верфи восемь человек. Предстояло выяснить, кто виноват в том, что разбежались рабочие и их провожатые, было ли при последних оружие и где оно осталось. А рабочих для выполнения срочно поставленной жизнью и войной задачи - построения бригантин - под руками все-таки не оказалось^[1144]. В таких условиях приходилось Петру вести труднейшую войну, когда нужно было заново строить флот, ковать для него и для армии вооружение, готовиться к решительной битве на море. Истощенное население находило в себе все меньше и меньше сил для несения новых и новых жертв. Отсюда и цепи, в которые заковывались одинаково как рабочие-плотники, так и их начальники-офицеры. Решающие в истории России дни и годы требовали этих непомерных трудов и суровых мер к поддержанию неослабевающей напряженности [всех сил] и [сохранению] дисциплины.

Как мы уже указывали, зловещую тень на великие реформы Петра бросает приписываемая ему массовая гибель населения на многочисленных его строительствах каналов, крепостей, гаваней, судов и т. п. Воронеж, Азов, Дон, Иваново, Сясь, Петербург, Кронштадт, Рогервик, Ладожское озеро - все это этапы в созидании Новой России, места великих трудов и напряжения народных сил, страданий и, наконец, безвременных смертей. При вдумчивом изучении обстоятельств дела становится ясным, что эти места и эти могилы имеют такое же значение и так же священны в истории русского народа, как могилы его сынов на Калке, у Чудского озера, на Неве, на Куликовом поле, под стенами Троицко-Сергиевой лавры, у Полтавы и Гангута, под Бородином, у Севастополя и т. д. В местах петровских строительств гибла та же народная армия, только вооруженная не штыком и не карабином, а топором, ломом и лопатой, и не от пуль и снарядов, а от тяжелых трудов и болезней при укреплении позиций своих вооруженных братьев.

Новые условия ведения войны сравнительно с татарским югом и польским западом, необходимость построения крепостей, оборудованных гаваней, спешное строительство военного флота и каналов для провоза военных припасов и провода кораблей, закрепление завоеванных мест построением русских городов неумолимо требовали постоянного притока свежей рабочей силы; спешность же строительств при отсутствии достаточного количества местного населения, большое скопление нагнанных отовсюду людей при казенных работах, недостаточность денежных средств и прочих материальных ресурсов, низкий уровень общей культуры, отсутствие достаточной медицинской помощи, естественно, не могли не вызывать повышенной смертности среди привлеченной к государственным работам посохи. Тем не менее нам кажется, что и в освещении этого вопроса больше необоснованных преувеличений, чем суровой правды.

Нельзя отрицать повышенной смертности среди призванных на государственные работы чернорабочих и ремесленников. В указах Петра и в доношениях некоторых руководителей работ, например Апраксина, встречаются определенные и ясные о том сведения. «Min Her Admiral^[1145], - пишет Петр Апраксину, - известно вам чиню, что зело здесь скудость имеем в плотниках, потому что волею божиею зело болели и болят и многие и померли». Выходом из создавшегося положения могли быть только новые наборы рабочей силы. Царь и предписывает:

«Того для извольте немедленно 600 человек собрать с Вологды, Ярославля, Костромы, Галича и протчих мест и прислать». Далее, как бы успокаивая свою совесть и оправдывая свои действия перед историей, Петр прибавляет: «И без того все станет - и уже становится»^[1146].

Великие трудности, лишения и болезни испытывали одинаково и знатные руководители петровских сооружений, и мастера-иноземцы. Вот, например, одно из доношений первого десятилетия XVIII века [от] адмирала графа Апраксина Петру I из Воронежа, где в то время строились и флот, и пушечные заводы: «Для пушечного, государь, литья еду сам на Романовские заводы, истинно, государь, с великою нуждою, через избу не могу перейтить от болезни своей, однакож буду там жить, покамест уставлю, и при себе велю лить полкартауны»^[1147].

Вот и другое доношение, более позднего времени, от 15 февраля 1717 года, - инженера В. Геннинга, коменданта и директора Петровских заводов, по поводу болезней и смертей иностранцев - мастеров вверенных ему заводов: «Доменный мастер, англичанин, именем Шипор, при Петровских заводех в октябре месяце 1716 году умре, а другой, которой оное дело после его исправлял, и тот зело болен и, чаю, недолго жив будет»^[1148].

Тем более нужно отдать должное правительству Петра, что оно не оставалось равнодушным к народным страданиям, в частности к болезням рабочего люда. Оно выплачивало больным половину их заработной платы, выписывало, как нами уже было указано выше, лекарей из-за границы и вообще было внимательно к здоровью рабочих. Вот, например, один из пунктов инструкции от 29 мая 1716 года, данной генерал-майором Чернышевым, ведавшим одним из крупнейших строительств Петербурга - Адмиралтейством, комиссару над плотниками Григорову, пункт VI: «Над болными иметь всегда доброе осмотрение и, ежели которые явятся суще больны, подавать ве дение и посылать в гошпиталь»^[1149].

Задачей исследователя эпохи Петра I должно явиться установление - на основании исключительно документальных источников - достоверного числа людей, погибших при больших стройках у новых городов, крепостей, портов, каналов, кораблей, заводов и т. д. Отложив полное выполнение этой задачи до другого времени, остановимся пока на некоторых фактах и расчетах. В приведенном нами выше доношении князя Алексея Черкасского, заведовавшего строительными рабочими во второе десятилетие XVIII века в Петербурге, от ноября 1717 года^[1150], содержатся некоторые средние расчеты, которые, нам кажется, могут быть признаны типичными. Приведем показания Черкасского о количестве умерших рабочих из числа находившихся под его начальством при строительстве казенных сооружений в то время.

Из доношения видно, что в 1714 году и в последующие, 1715 и 1716 годы было приказано посылать в Петербург на работы по 32 тысячи человек посохи. Из них не все фактически выполняли свою работу. «По примеру прошлых лет, - пишет Черкасский, - бывало беглых и умерших 1 тысяча человек, а иногда и больше, больных в год - по 1 тысяче, иногда и больше». К сожалению, Черкасский не определяет точно, что он имеет в виду под показанием «и больше». Во всяком случае, для доказательства целесообразности своего предложения об отказе от принудительного труда посохи и о переходе к вольному найму рабочих для него выгоднее было преувеличить число потерь, чем преуменьшить. Между тем он определяет число

рабочих, выбывших из строя (умерших, больных и беглых), в 2 тысячи человек и более - на 32 тысячи человек посохи. Не всякий беглый обязательно погибал, и не всякий больной умирал. Поэтому вряд ли будет преуменьшением определить количество умиравших в течение года в одну тысячу человек, т. е. в половину общего количества умерших, больных и беглых, что составляет убыли около 3 % годовых людского состава.

Надо также принять во внимание и те объективные условия, в которых протекали жизнь и работа строителей в бедном по природе, незамиренном еще крае - Ингерманландии, где строились одновременно крепость, гавань и столичный город. Опасности и лишения всякого рода испытывали не только призванные на работу крестьяне и работные люди, но и их начальники. Вот несколько доношений о том руководителей строительств.

В 1705 году, 16 апреля, князь Роман Мещерский, строивший Петербургскую верфь, доносил олонецкому коменданту Ивану Яковлевичу Яковлеву: «Овса во многие места посылали купить и занять - взять негде, также и столовых припасов купить негде»^[1151]. В том же году ему же, Яковлеву, писал вице-адмирал К. И. Крейс: «Милость твоя, изволишь сам размыслить, что мне здесь не зело охотно и радостно - смотря против того, как я в Голландии, и на Воронеже, и у Г[орода] Архангелского привык всегда при довольной магазейне или при довольных корабельных припасах быть». Если даже вице-адмирал находился в новозавоеванном крае в стесненном положении, то его подчиненные чувствовали себя, конечно, не лучше. «И все люди, которые ко флоту надлежат, под небесною кровлею спят, и многие статьи есть, которые не лучше сего», - продолжает К. И. Крейс^[1152].

Если может еще быть разногласие, вследствие отсутствия пока в научном обороте точных документальных архивных данных, в вопросе об установлении факта массовой гибели населения при государственных строительных работах в эпоху реформ Петра I, то второй вопрос - «о тяжелом положении крестьян» или «народных масс» и о находившихся в связи с их бедствиями и нуждой «народными» восстаниями - и при теперешнем состоянии источников требует пересмотра, других установок и нового освещения. Неправильная трактовка некоторых относящихся сюда вопросов в трудах московской школы историков, а до них - В. О. Ключевского, П. Н. Милюкова и других, осложненная антиисторическими установками М. Н. Покровского, к сожалению, без критической оценки перенесена составителями современных учебных руководств для средней^[1153] и высшей^[1154] школы в их учебники. При этом не следует упускать из виду, что в освещении реформы Петра Великого вообще и в отношении крестьян в частности - в исторической литературе много путаницы, наслоений, оставшихся от различных исторических направлений и общественных течений, много политического и научного ханжества, гнилого либерализма и просто политического недомыслия. Попытаемся в немногих словах дать несколько критических замечаний и предложить иную постановку вопроса.

Обычно характеристика тяжелого положения крестьян является прологом к разбору вопроса о «народных» восстаниях, или движениях, - Астраханском, Булавинском и Башкирском. Поэтому основным методологическим требованием в освещении [данного] вопроса должны быть приведение в известность и анализ фактов, непосредственно предшествовавших явлению и вызвавших то или другое из названных «народных» движений. Между тем в указанных нами учебных руководствах перечисляются факты народного отягощения за все царствование Петра I. Так, в разделе о причинах восстаний первого десятилетия XVIII века в учебнике для средней школы приводится знак о взыскании пошлины с

бородача с датой 1725 года, года смерти Петра и царствования Екатерины I, также [упоминаются] обложение налогом погребения человека в дубовом гробу и [налог на ношение] бороды [для] горожанина. Вряд ли можно признать одним из видов «народного» отягощения обложение денежным налогом желания состоятельного человека найти вечный покой именно в дубовом гробу. При этом не следует забывать, что ограничение Петром I приведенного благочестивого обычая в основе своей имело целью сохранение лесов, и именно дубовых, так нужных Петру I для строения военного флота, а налоги с раскольников, за бороды главным образом, шли на организацию [и дальнейшие нужды] учреждений для содержания и соответственного воспитания осиротелых во время бесконечных петровских войн детей, по современной нам терминологии - «беспризорных», а также, по-тогдашнему, для «зазорных», рожденных вне законного брака младенцев и подкидышей. Для них по указам Петра были принесены в жертву интересы и другой общественной группы, к которой не особенно благоволило правительство Петра, а именно [монашества: ] на великого государя были отписаны богатейшие московские монастыри, до того являвшиеся в большей своей части центрами тунеядства, а на дополнительное содержание [осиротевших и «зазорных» детей было] определено поступление налогов с носящих бороды в городах.

Никто не может отрицать факта тяжелого положения крестьян при Петре I. Самая продолжительная и разорительная в истории России война при необходимости перестройки на ходу войска и самой техники ведения войны - все это самым тяжелым бременем ложилось на преимущественного плательщика всяких налогов и повинностей и в то, и в последующее время - на крестьянина. Указанные же «народные» движения не были крестьянскими. Если бы в учебнике по истории СССР для вузов были подробно указаны причины отдельных восстаний, а также более обстоятельно обрисовывались социальный состав и программа общественных групп, принимавших участие в восстаниях, тогда были бы ясны их цели и характер. Между тем в том и другом руководствах этот - наиболее важный - момент затушеван общей характеристикой условий, далеко не предшествовавших [данным] движениям, и, что особенно любопытно, при характеристике их не подчеркнута роль реакционных элементов: раскольников, стрельцов, купцов, иногда первой гильдии, одному из которых принадлежала руководящая роль в Астраханском военном бунте, что в свое время отметил еще С. М. Соловьев^[1155].

Несомненно, социальная характеристика приобрела бы гораздо больше содержательности, если бы вместо ничего не значащей выдержки из челобитной, поданной Петру I от крестьян, написанной с церковно-риторским искусством подьячим с Ивановской площади или, может быть, церковным дьячком: «Твои бояре и князи. яко львы челюстями своими пожирают нас и яко змии ехидные рассвирепевши напрасно пожирают, яко же волци свирепии; бьют нас, яко немилостивыи Пилаты» ^[1156] , была приведена выписка из «прелес[т]ного письма» - прокламации астраханских повстанцев, посланной ими через «воровских пересыльщиков» на Дон, в казацкий круг. «Послали де их из Астрахани астраханские жители и всяких чинов люди, - говорили посланцы, -

о том, что в Астрахани учинилось за веру христианскую, и за бороды, и за немецкое платье, и за табак, и что к церквам их и жен их и детей в русском платье не пущали, и от церквей отлучали, и всякое ругателство чинили, и брали с них банных по рублю, с погребов с сажени по гривне, да хлебное жалованье отняли. И они де, терпев долгое время и посоветовав меж собою, чтоб им веры христианской не отбыть и что стала тягость великая и не мога терпеть и веры христианской отбыть, противились и убили до смерти Им же де, астраханцам, учинилось ведомо всяких чинов от людей, что в Казани и в иных городех поставлены немцы и тамошним жителем и женам их и детям чинят ругательство ж, как и им в Астрахани, тягость и убивство

служилым людем до смерти. Да к тому дополнено, велели де им поклоняться болваном кумирским^[1157] и у начальных де людей кумирских богов выняли»^[1158].

Полагаем, что историк должен проявить подлинное чутье - чтобы по-настоящему осветить роль всех элементов, принимавших участие в движении и дававших направление в восстании, чтобы «воровского атамана», купчину первой гильдии, к тому же явившегося «расколом в церковной противности»^[1159] , а также весьма неопределенно охарактеризованного в той же «Истории СССР» ^[1160] «некоего Жигалу» ^[1161] не признать ратоборцами и страдальцами за обираемый первым, а возможно, и вторым оборванный голодный люд, который они двинули против государственного порядка Петра I.

В частности, в данных движениях исследователь должен указать место и роль купцов-бородачей, с их верой в исключительность и богоизбранность старомосковских порядков, воззрений, веры, обычаев; мироедов всякого рода, привыкших на далекой окраине безраздельно и жестоко эксплуатировать беглую голытьбу. Он должен оценить по заслугам участие, намерения и стремления не разоружившегося до конца стрельца - «пакостника», по выражению Петра, - больше обывателя и торгаша, чем военного человека, а также бая и батыря полукочевых народов, державших в своих руках все нити народного труда и принимавших под свою высокую руку и беглого русского крестьянина, и местного татарина, и других с их устремлениями к мусульманской Турции и такому же Крыму, только недавно переставшему получать дань, [или] «поминки», с русского народа. Было что терять и зажиточному казаку, привыкшему среди степных просторов, вдалеке от государственных властей, распоряжаться всевозможными угодьями и не давать государству ничего, кроме нерегулярной партизанской военной службы.

Избегает автор главы «О народных движениях начала XVIII века» в «Истории СССР» сообщить и конкретные данные о результатах расследования личностей инициаторов и виновников Астраханского военного бунта, во время которого, по его словам, только в самом начале восставшими «в городе были казнены 300 начальных людей», а после - «несколько сот астраханских повстанцев было взято и отправлено в Москву». Между тем в архивах сохранились точные сведения о наказанных различным образом виновниках вооруженного восстания: «Колесовано перед Преображенским приказом 6 человек, отсечены головы у Преображенского приказа 42[-м], на Красной площади - 30 человекам, около Москвы по дорогам перевешаны 242 человека, да во время розысков и после розысков померли 45 человек, всего колесовано, казнено и повешено 365 человек». Следовательно, правительством по окончании следствия было казнено мятежников лишь немногим, а именно 65 человеками, больше, чем умертвили служилых людей сами восставшие в начале своего мятежа. «Самый же

вышеписанный их воровской атаман ^[1162] Носов после розыска держан был за караулом в Ново-Спасском монастыре и в болезни, - как значится в правительственном сообщении по поводу ликвидации мятежа, - явился расколом в церковной противности и, отца духовного не приняв, умре, и тело зарыто в землю в поле»^[1163].

Выводом из приведенных нами критических замечаний должна быть признана необходимость перестройки обычного изложения вопроса о тяжелом положении крестьян в царствование Петра I, в связи с характером и условиями его правления, следующим образом.

Переустройство армии и первые военные успехи русских войск в борьбе с регулярной армией Карла XII, овладение берегами Балтийского моря с целью закрепления их за Россией и начало построения русского военного флота протекали для правительства Петра в весьма тяжелых условиях. Приглашение военных специалистов, офицеров, моряков, военных инженеров, врачей, мастеров в различных областях техники, содержание организованной на европейских основаниях русской сухопутной армии, построение впервые военного флота и насаждение связанной с ним разнообразной промышленности - при невозможности получения займов из-за границы - требовали от населения больших жертв деньгами, трудом и людьми. Петр, сознававший своевременность и неизбежность борьбы России за независимость, за свободное развитие русского народа, за равное его место среди европейских наций, требовал по мере развития войны все больше и больше жертв и напряжения всех сил государства. Центральные русские области подчинялись этим требованиям, с большим напряжением несли необходимые тяготы и жертвы; окраины же государства, юг и восток, бывшие в предшествовавший период свободными от тяжелых повинностей в пользу государства, не привыкли к ним и, естественно, не хотели теперь их нести. К тому же там, среди местного населения, в более резкой форме сказывался протест против первых, главным образом бытовых, реформ Петра I: немецкого короткого платья, бритья бороды в городах, суровых мер против раскольников и своевольства стрельцов, [протест против] покровительства власти табакокурению, приглашения иностранцев для технического руководства в промышленности и ремеслах и прочего. Вследствие этих различных причин во второе пятилетие войны, с 1705 года, начались так называемые народные движения на юго-восточной и восточной границах государства. Эти восстания имели неодинаковые причины, разные цели и по своему социальному и национальному составу также были неодинаковы.

В связи с изложенной нами трактовкой вопроса должны быть пересмотрены и иначе очерчены характеристики всех упомянутых выше «народных» движений, а также должно быть установлено отношение их к проводимой Петром I национальной и общегосударственной политике. Такой характер построения материала и освещения фактов главы о «народных» восстаниях первого десятилетия XVIII века будет логичным, если рассматривать ее содержание в связи с контекстом предыдущего параграфа - о переустройстве русской армии, первых ее успехах и последующего - о Полтавской битве. В учебных руководствах, заметим кстати, совершенно правильно действия Мазепы квалифицированы как изменнические. Стоя на государственной точке зрения, не отказывая в признании и сочувствуя поступательному, прогрессивному движению государства Петра I в направлении укрепления его и создания нормальных, благоприятных условий для развития русского народа, для завязывания международных связей, - историк не может не усмотреть в стремлениях руководящих групп изучаемых трех восстаний тех же черт, что руководили действиями Мазепы, а со стороны общественных групп, примкнувших к восстаниям, главным образом голытьбы, - стремления уклониться от несения тягот и лишений, неизбежных во время войны, и переложить их на плечи других общественных классов, преимущественно на крестьянские массы. И то и другое не должно встречать сочувствия исследователя и возбуждать симпатии в юношестве, для которого предназначены разбираемые нами руководства.

При выполнении задач, поставленных историей Петру I как правителю России, ему представлялась и возможность выбора. Он мог отказаться от поддержания весьма выгодного, достигнутого при нем международного положения и от приобретений, которые были сделаны Россией ценой великих жертв и усилий, сократить сухопутную армию, прекратить дальнейшее строительство торгового и военного флота, уменьшить помощь правительства заводчикам и фабрикантам в построении и оборудовании новых промышленных предприятий и в связи с этими ограничениями получить возможность снизить наполовину размеры подушного оклада.

Представлялся для Петра и другой путь его дальнейшей политики. Продолжать жертвы и усилия со стороны всех общественных классов (прежде всего и более всего - крестьянства) в развитии и углублении достигнутых успехов, удержать занятые территории и морские порты, для чего необходимо было содержать большую, дорогостоящую регулярную армию и продолжать строительство оборонных предприятий, одновременно же стремиться к развитию производительных сил страны, к созданию своей, русской национальной промышленности, к улучшению техники сельского хозяйства, к поднятию внутренней и особенно внешней торговли, привлечь к обязательной военной и гражданской государственной службе все дворянство, обратить земли, принадлежавшие церкви, на пользу монастырских центров как мест материального и духовного служения обществу.

Петр стал на второй путь.

Собранные нами архивные документы, воспроизведенные в нашем издании «Законодательные акты Петра Великого», в томах II и III, восстанавливают во всех подробностях планы, которые ставились Петром I, а также приемы и средства, при помощи которых выполнялись намеченные задачи, в частности развитие производительных сил страны и изменения, происходившие, в связи с этой работой правительства, в социальном строе России. Изучение [архивных] материалов неизбежно приводит к выводу, что в указанном направлении деятельность Петра была целеустремленной и весьма плодотворной. Она вела быстро, без колебаний и остановок, к осуществлению поставленных им жизненных целей, одной из которых было «облегчение народа». Указав по окончании тяжкой и самой продолжительной в истории России войны на необходимость не успокаиваться на достигнутых успехах и не ослабевать в воинском деле, Петр призвал все классы общества к труду на общее благо: «Надлежит трудит[ь]ся о ползе и прибытке общем, которой бог нам пред очи кладет, как внутрь, так и вне, от чего облегчен будет народ»^[1164].

Изложенное понимание темы о «народных» волнениях и их причинах логически приводит к пересмотру наших суждений о крестьянском вопросе вообще, во всем его объеме, - как [о] наиболее показательном для оценки политики Петра I, для установления его моральных и общественных воззрений.

Из указанных выше отдельных мероприятий Петра I видно, что он считал крестьян первым по значению и основным общественным классом в государстве - «артериями государства», по его выражению, а заботу, «менаж» о нем, о его благополучии почитал одной из своих главнейших обязанностей как законодателя и правителя. Во исполнение этого своего долга в отношении крестьян он провел целый ряд мероприятий, которые были направлены не только на улучшение их материального благополучия, но и на ограждение и поддержание достоинства крестьянина именно как человека. Приведем некоторые из них [этих мероприятий], и притом наиболее характерные.

Воспрещая позорное, рабское обозначение русскими людьми своей личности в письмах и челобитьях, не исключая и обращенных к царю, уничижительными именами, Петр предписал - в первые же годы реформ своего царствования - писать и подписываться крестьянину, равно как и дворянину, полным именем и фамилией^[1165]. Он воспретил принуждения, в какой бы форме они ни выражались, со стороны родителей к детям при вступлении их в брак и [со стороны] господ - по отношению к их «рабам», крепостным крестьянам и дворовым

людям^[1166], для чего установил гарантии, досадные и обременительные для владельцев^[1167]. Петр подал инициативу к законодательному разрешению вопроса об уничтожении варварского обычая помещиков торговать крепостными крестьянами и дворовыми людьми и воспретил продажу их в одиночку, порознь, с разъединением семей. Царь не считал крепостных крестьян и дворовых людей домашними животными и самое отношение к ним как к скоту рассматривал в качестве позорного явления, варварства^[1168]. Он установил целый ряд ограничений для землевладельцев во все возраставшей эксплуатации ими крестьян - путем воспрещения дробления между наследниками помещичьих имений многосемейных дворян ^[1169]. Петр I уничтожил распространенный в его время дикий обычай за долги и невыполнение обязательств недобросовестными владельцами земель «ставить на правеж» принадлежавших им крепостных и дворовых людей^[1170]. Он установил официальную государственную опеку над умственно и морально ненормальными помещиками - «дураками», по его выражению, - разоряющими свои имения, избивающими и мучащими своих крестьян, с передачей последних в другие руки^[1171].

Законами Петра I государственным крестьянам, а также крестьянам поморских уездов было предоставлено, наряду с горожанами, право самоуправления^[1172]. Указом царя от 1700 года уже было закреплено за различными разрядами крестьян право вступать в посадскую общину и состоять ее членами на равных с горожанами основаниях, вести торговлю, владеть фабриками и заводами, заниматься всякими промыслами в городах^[1173]. За ними было также оставлено право состоять в числе учеников, мастеров и квалифицированных рабочих на предприятиях^[1174]. Некоторые категории крестьян и дворовых людей получили при Петре I право вступать, не испрашивая согласия и разрешения своих господ, в состав регулярной русской армии, с освобождением их семей от власти помещиков^[1175]. И, наконец, законы Петра I сделали крепостного крестьянина, а также дворового человека, холопа, из раба и полураба - гражданином, записав его в подушный оклад и установив определенный взнос^[1176] в пользу государства^[1177].

Излагая на основании точного смысла документальных официальных источников вопрос о наделении человеческими и гражданскими правами крестьян и холопов и наблюдая установление целого ряда гарантий к обеспечению их личных и имущественных прав и в защиту их человеческого достоинства, исследователь, однако, будет не прав, если на основании приведенных или им подобных фактов попытается утверждать, что государство Петра I переставало быть феодально-крепостническим и что сам царь сознательно расшатывал, ослаблял крепостной правопорядок, обнаруживал тенденции к его отмене.

Вчитываясь в законодательные тексты со всеми правотворческими подробностями их выработки, которые вскрываются из подлинных дел, и соображаясь с обстоятельствами, им предшествовавшими, можно видеть, что нормы разнообразного характера, установленные царем, не разрушали крепостного строя как основного правопорядка, а, наоборот, были направлены к его законодательному оформлению. Они имели целью сделать его более устойчивым, действенным, соответствующим духу времени, потребностям и интересам, с одной стороны - государства, с другой - служилого класса, в обеспечении исправной службы которого владение землями с поселенными на них крестьянами еще продолжало иметь огромное значение. Сложившиеся к тому времени хозяйственные и правовые отношения помещика и крепостного крестьянина продолжали рассматриваться государственной властью не как явления, лишенные правомерности, насильнические и захватнические, а как факты законные, считающиеся правом, защищаемым всеми средствами, которыми располагало государство в осуществлении и поддержании установленного им правопорядка. Государство Петра I, таким образом, в основном продолжало оставаться феодально-крепостническим; правда, оно получило некоторые новые черты, которые служили показателями того, что старый крепостной порядок, как всякий социальный факт, есть явление временного характера и в своем бытии, под влиянием различных обстоятельств, испытывает столь большие перемены, в смысле расширения и ограничения прав и обязанностей сторон, составляющих правоотношение, что с течением времени изменяется по существу до неузнаваемости.

В исторической литературе принято считать, что Петр I крепостное состояние, крестьянскую неволю, сложившуюся бытовым путем и закрепленную законодательными мерами, отягчил - перенесением на крепостного крестьянина тех черт, свойств и обязанностей, которыми в предшествующее время отличался холоп. Формальным уничтожением холопства и введением холопов в разряд крепостных крестьян Петр, по мнению русских историков, перенес на последних свойства, повинности и тяжелые обязанности, которые вообще характеризуют раба.

Такое мнение представляется нам недоразумением.

Петр, считая крестьянство наиболее важным, основным элементом в государстве, ограждая и защищая его человеческое достоинство от всяких незаконных посягательств и обид, в силу основного принципа своей политики - «надлежит оных беречь и не отягощать чрез меру, но паче охранять от всяких нападков и разорений» - не считал помещичьи владения, землю с поселенными на ней крестьянами, а также дворовых людей неограниченной, полной собственностью дворянина-землевладельца. Из всего законодательства Петра I видно, что неограниченное, верховное право собственности на землю принадлежало государству в лице носителя верховной власти, абсолютного монарха, который один, и притом без ограничений, имел все права распоряжения и землею, и поселенными на ее поверхности людьми, и скрытыми в недрах ее богатствами. Эти свои права отчасти, с большими ограничениями, под известными условиями, государство временно предоставляло какой-либо определенной социальной группе. Например, вследствие неимения денежных средств для оплаты служилого класса или достаточного капитала и нужного числа рабочих рук для развития промышленных предприятий оно предоставило право владения землей с поселенными на ней крестьянами дворянам и разночинцам-промышленникам. Также, вследствие отсутствия у правительства Петра I уверенности в прочности правопорядка, построенного на свободных отношениях отдельных классов населения друг к другу, вследствие недостаточного понимания, по мнению

правительства, крепостным крестьянством своих обязанностей в отношении государства и недостаточного его опыта в самоуправлении, оно [правительство] отказало крестьянству в организации первичной формы самоуправления - прихода, [или] «кирхшпиля», - и передало управление и суд над крестьянами их владельцам, помещикам. «К тому же и в уездех из крестьянства умных людей нет» - так «диряво», по выражению Петра, сказанному им по поводу одного неудачного действия Сената, последний в своей «Записке приговору сенатского» от 3 ноября 1718 года ^[1178] обосновывает свой отказ крепостным крестьянам в праве самоуправления и подчиняет их юрисдикции помещиков.

Предоставляя дворянину право владения землей и поселенными на ней крестьянами, Петр тем не менее далек был от мысли, что это право было безусловным, священным правом собственности. Напротив того, во всем его законодательстве звучит основным мотивом положение, что всякий дворянин, вотчинник и помещик, является не собственником, а только владельцем земли, и притом условным, обязанным, равно как и крестьянин, и член посадской общины, службой государству, главным образом военной, причем уклонение от этой службы влечет, помимо уголовной ответственности, также потерю, лишение права владения землей.

Приведем характерные в данном смысле, собственноручно написанные Петром его указы. Объявляя, например, специальным постановлением от 26 сентября 1714 года о явке в Москву на смотр всех дворян в возрасте от десяти до тридцати лет, Петр прибавляет: «А буде кто сие преслушает и до марта месяца не явится, то кто на такого известит, оному все его пожитки и деревни отданы будут, какого б оной низкого чину ни был или хотя слуга оного, без всякого препятия»^[1179]. Через полтора года, в 1716 году, 26 января, также собственноручным указом, Петр установил специальные способы публикации фамилий явившихся на смотр дворянских недорослей с целью выявления дезертиров, «которых тут (в списках. - Н. В. ) нет и кроются, дабы известнее и надежнее на оных били челом по указу первому, которым отдавать их деревни и дворы, кроме ближних их сродников, которые могут сие подставою учинить»^[1180]. В 1722 году, 16 января, готовясь к Персидскому походу, Петр установил в указе, вновь призывающем к смотру дворянство, для дворян-дезертиров, уклоняющихся от явки, еще более позорные карательные меры - шельмование, несколько изменив только норму предшествовавших, приведенных выше указов: «Буде же кто где таковых нетчиков^[1181] поймает и приведет, и тем приводцом тех нетчиков из движимого и недвижимого его имения дано будет половина». В черновике указа рукою Петра была сделана, в духе общей его политики, прибавка: «.какого б чину оные приводчики ни были, хотя б их собственные люди»^[1182].

Из приведенных и многих других указов Петра I видно, что предоставление служилым людям, дворянам, права владения землей имело целью и являлось способом обеспечить служилому человеку возможность отправления им службы, военных обязанностей, возложенных на него государством. При этом каждый офицер имел право получить за свою службу землю, а, в свою очередь, каждый русский человек (и, наравне с ним, иноземец) при условии определенной «годности», достаточного образования и надлежащих боевых качеств мог быть произведен в офицеры, быть причислен к дворянству и тем самым получить право владения землей. Следовательно, ранг, офицерский чин и связанное с ним право землевладения не являлись прирожденными свойствами лиц знатной породы, а приобретались, как и всякие другие права и преимущества, по законодательству Петра высокими моральными качествами,

трудоспособностью, образованием и профессиональной подготовкой - «годностью» - и находились в обладании данного лица при условии использования их на службе государству. Это обладание прекращалось за отсутствием указанных выше условий, достаточных моральных качеств у наследников недвижимых дворянских имуществ, с переводом «дураков», нетчиков, а также не желавших учиться дворянских недорослей в разряд бесплодных физически и безземельных юридически иждивенцев.

Допуская приобретение земель дворянскими недорослями, «кадетами», помимо наследования их по закону, Петр в своем собственноручном указе от 14 апреля 1714 года, озаглавленном «Пункт в дополнение о кадетах», установил сроки стажа военной и гражданской службы, а также продолжительность занятий «купечеством» и «знатными промыслами», только по истечении которых молодые дворяне получали право приобретения земли. В последнем пункте приведенного дополнения Петр ограничил это право следующей нормой: «А кто ни в чем вышеписанном не будет, тому никогда не волно, даже до смерти»^[1183].

Изложенное нами право помещиков владеть землей не было в юридическом смысле правом собственности на землю. Оно было ограниченным, лишенным основных сторон, моментов, наиболее важных при определении его сущности как особого вида права. Землевладелец по законам Петра I был ограничен в самом основном - в праве распоряжения землей. По закону, установленному Петром вопреки общему пониманию дворянами своих прав и интересов, а именно по указу «О разделении движимых и недвижимых вещей после отцов детем» от 27 марта 1714 года^[1184], право владения землей было приравнено к владению другими видами недвижимых имуществ - домами, лавками, заводами и т. п., также ограниченными в праве распоряжения ими. Главой I этого указа было установлено: «Всем недвижимых вещей, то есть родовых, выслуженных и купленных вотчин и поместий, также дворов и лавок, не продавать и не закладывать, но обращаться оным в род таким образом»^[1185]. Из дальнейших глав указа видно, что предоставленное Петром I дворянам право владения землей имело только два правовых момента: первый - право нормальной эксплуатации земли; второй - право передачи земли по наследству, по нисходящей линии, с предоставлением возможности выбора - по усмотрению завещателя - достойного и желательного наследника из числа сыновей. Такое ограничение в праве распоряжения землей, запрещение продажи и заклада земли, одинаково - вотчинной, купленной и поместной, а также дробления ее между членами семьи, завещание ее в границах, строго очерченных законом, - все это было по существу поражением основных моментов прав собственности дворян-землевладельцев на землю, государственной мерой, недалекой от секуляризации, или конфискации земель в пользу государства; оно являлось, если можно так выразиться, «цивитатизацией» права земельной собственности. Проведя такую меру, Петр без колебаний мог брать, когда этого требовали интересы государства, зёмли и поселенных на них крестьян и передавать пользование ими непосредственно государству или лицам, выполняющим по указаниям правительства его планы и задания, например: зёмли - под пастбища для шерстного овцеводства, под строительство вододействующих устройств, для розыска и добычи ископаемых рудных богатств; зёмли и людей - для обеспечения нужных государству и населению промышленных предприятий рабочей силой и т. п.

Небезынтересно отметить, что воспроизведенное нами понимание Петром I сущности права владения землей, как оно сложилось в результате его законодательной деятельности и нашло свое выражение в многочисленных законодательных актах и административных распоряжениях, глубоко вошло в народноправное сознание, укрепилось нем и точно отразилось в правовых терминах, в юридической литературе и в народном языке. Отношение

землевладельца к земле обозначалось не как право собственности, а как право владения, землевладения, а субъект этого права - не как собственник земли, вотчинник, а как землевладелец, помещик; термин же «вотчинник» как [означающий] «полный, неограниченный собственник земли» выходит из употребления со времени Петра I и в официальных текстах, и в народной речи.

Если признать правильным наше понимание и изложение взглядов Петра I на право дворян владеть землей, то окажутся вполне объяснимыми и необходимыми меры, которыми его законодательство стремилось сохранить и обеспечить устойчивость благ, связанных с правом владения землей. Земли были валютой, которой располагало правительство и которой оно расплачивалось с военными людьми за их службу. Но земли представляли собою ценность только при условии достаточного обеспечения их рабочей силой, какой являлись земледельцы - крестьяне.

Поэтому вполне понятны те меры, которыми государство Петра I стремилось поддержать установленный им порядок и обеспечить полноценность той валюты, которой оно расплачивалось со служилыми людьми за их воинскую службу. Самым решительным средством являлось воспрещение крестьянского перехода, беспорядочной текучести, бродяжничества крестьян. При этом необходимо твердо отметить, что по законодательству Петра I санкции за прием и незаконное держание беглых крестьян были более разорительными и суровыми для дворян-землевладельцев и их старост, чем в отношении беглецов - крестьян. При взыскании штрафов с первых, с владельцев, Петр был особенно тверд и непреклонен. Из приводимых ниже резолюций царя на два челобитья, поданных ему представителями знатного дворянства в связи с обнаруженными приемом и держанием в их владениях беглых крестьян, видно, что царь не склонен был оказать послабление и поблажку даже близким к власти лицам.

Первое челобитье было подано Петру I вдовой генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева, графиней А. П. Шереметевой, 23 декабря 1722 года^[1186]. В нем челобитчица, мать малолетних детей покойного фельдмаршала, указывала, что муж ее всю жизнь был «при армии безотлучно и никогда себе домашнего обывательства не имел»; в его отсутствие вотчинами и пожалованными за службы имениями «ведали и управляли люди наши»; из имения по закону «О беглых» отвозят беглых крестьян «с женами и с детми и со всеми пожитки». Но помещики ищут «всяких исков», «пожилых» денег^[1187]; челобитчица до сих пор платила им, и скоро платить будет нечем. Поэтому она просит царя предоставить ей «сроку лет на 5 или на 6» и в то время указать государственным чиновникам, «разыскать, кто их (крестьян. - Н. В. ) в те наши вотчины принимал и было ли на оное веление мужа моего, фелдмаршала, чтоб оставшимся таким малолетным сиротам, детям нашим, от таких великих исков от помещиков в[о] всеконечное разорение не притти и дворов и вотчин не лишиться». Резолюция Петра I на приведенную просьбу графини характерна для его политики: «Дать сроку на пять лет в пожилых деньгах, а о беглых разыскивать и чинить по государственным уставам».

В апреле 1723 года, 17-го числа, было подано Петру аналогичное челобитье^[1188] его племянников, братьев Александра и Ивана Нарышкиных^[1189] , мотивировавших свою просьбу тем, «что прием чужих крестьян был в деревнях наших от людей наших небрежением нашего воспрещения»; к этому присоединилось также отсутствие их [братьев] в России, «отлучением

нашим за морем» ^[1190] . Казалось бы, царь мог по-родственному избавить малолетних племянников от обязательной для всех ответственности по закону. Но Петр этого не сделал. Войдя, однако, объективно, как правитель, в положение молодых землевладельцев, посланных для науки за границу, он положил резолюцию: «Дать сроку на 10 лет для того, что они были малы и в чужие государства посланы». Мало того, он распорядился оба челобитья со своими резолюциями поместить в число именных указов - как примерное для Сената решение подобного рода дел.

Если по законам и административным распоряжениям Петра I [даже] знатные и привилегированные землевладельцы не могли уклониться от ответственности за прием и держание беглых, то, вполне понятно, не избежать было суровых кар рядовым приемщикам и укрывателям беглых крестьян. Поэтому больше смелости и неподчинения закону проявляли сами беглые, а не владельцы земель и крестьян. Для примера приведем весьма любопытное дело, показательное для понимания отношения [со стороны] владельцев земли и [со стороны] беглых к правительственным мероприятиям в связи с воспрещением самовольных переходов крестьян и незаконного приема и держания их помещиками. Оно [это дело] рассматривалось в Сенате в 1713-1715 годах - следовательно, еще до издания общего положения «О беглых» от 1 февраля 1721 года^[1191].

В 1713 году обнаружилось, что в сельце Почепи Муромского уезда ямщики, староста Леонтий Оболяев с товарищами, приняли и держат пришлых беглых крестьян 22 двора. Правонарушение было открыто и доведено до сведения Сената не вследствие иска потерпевших помещиков, а «по фискалскому доношению». Ямщики принесли повинную в приеме беглых и по наказании - «вышеписанным ямщикам от девяти десятый, семь человек, с жеребья на козле кнутом биты» - должны были на своих подводах развезти беглецов на их старые жилища и передать прежним владельцам, под опасением казни за ослушание закона. Ямщики готовы были исполнить указ Сената, но беглые крестьяне вместе с попом того же сельца Степаном Семеновым «государеву указу учинились противны» и объявили, что без специального указа из Санкт-Петербурга они из сельца Почепи не поедут и «взять себя не дадутся». В следующем, 1714 году старосты почепских ямщиков Г. Привалов и А. Шарепин, боясь суровых взысканий, обещанных им по указу Сената, били последнему челом, сообщая, что «пришлые крестьяне государева указа не слушают и в отвозе им, ямщикам, чинятся ослушны и поныне живут в том сельце Почепи насилством». Старосты просили, чтобы в канцелярии Правительствующего сената челобитье их было записано - во избежание ими ответственности за неисполнение указа. На основании челобитья начались расследования, посылки подьячих и служилых людей от муромского коменданта П. Вердеревского к беглецам, которые в своих «доезжих памятех» твердили одно и то же - «что они (крестьяне. - Н. В. ) без государева указа, как будет из С[анкт-]Петербурга, из того сельца Почепи не поедут и взять себя не дадутся». Вследствие такого отношения крестьян-беглецов к указу Сената на доношении Вердеревского уже в следующем, 1715 году была вновь сделана пометка в канцелярии Сената: «Взять сие доношение и отписку, присланную к отпуску, и расписать без мотчания^[1192] и положить на стол»^[1193]. Между тем прежние помещики, владельцы беглых дворов, несли за бывших своих крестьян государственные повинности, платили подати и должны были отбывать службу в войсках или в гражданских должностях.

Изложенные выше меры к прекращению самовольных переходов крестьян от одного

помещика к другому, а также ухода их на новые места поселения вызывались, как можно видеть, государственными соображениями, а не были проявлением собственнических инстинктов и побуждений со стороны Петра I и его дворянского правительства; они диктовались состоянием народного и государственного хозяйства, в частности недостатком наличия денег в стране и большими затратами на военные нужды и связанную с ними потребность в промышленных предприятиях. Глубокое понимание Петром интересов России и задач, которые грозно и настоятельно ставила перед ним история, не могло не указывать ему на неизбежность твердых и решительных мер, обязывающих всех к всеобщему труду и призывающих к усиленной работе на пользу государства все классы общества, в том числе и крестьянство.

В предисловии к настоящей нашей книге мы указывали - как на одну из причин непонимания и, вследствие этого, неправильного разрешения важнейших вопросов истории эпохи Петра I - [на] изучение исследователями отдельных тем изолированно, вне связи с общей политикой царя. Это наше указание относится и к вопросу об основаниях к пресечению крестьянских переходов при Петре I. Из архивных источников по эпохе Петра I, приведенных нами в известность, и [из] документов «О промышленности и торговле», приготовленных [также нами] к публикации в томе III «Законодательных актов Петра Великого», видно, что основные идеи его общегосударственной, и в частности экономической, политики состояли в следующем. Россия, как обширное государство, лежащее на востоке Европы и - в широтном протяжении - на всем севере Азии, населенная великим, многочисленным и одаренным от природы народом и притом обладающая огромными пространствами плодородных земель с неисчислимыми богатствами недр, может и обязана использовать свое в высшей степени удобное срединное положение между европейским Западом и азиатским Востоком в своих государственных и народно-хозяйственных интересах. Она должна прежде всего развивать свои производительные силы, не упуская ни одного момента, «ибо потеряние времени смерти подобно». Для этого она должна создать свою национальную промышленность, независимую от иноземцев; разведать природные богатства и недра своей страны; использовать климатические особенности каждого района для выращивания разнообразных старых и новых сельскохозяйственных культур: пшеницы, льна, конопли, винограда, табака и многих других; повысить технику сельского хозяйства; организовать рациональное использование лесных массивов; развить животноводство; построить промышленные предприятия, фабрики и заводы, в первую очередь для удовлетворения потребностей обороны государства и нужд населения, а также для внешнего вывоза, для торговли с заграницей.

Для выполнения указанных задач необходимо было перенести из-за границы и освоить европейские науку и технику на том их уровне, на котором они в то время находились, пригласить изо всех передовых западноевропейских государств за любую цену выдающихся и опытных в различных областях знания, искусства и техники людей, подготовить свои национальные кадры с их помощью, а также путем посылки способных русских молодых людей на продолжительные сроки для обучения за границу, стремиться к приобретению там во что бы то ни стало секретов производства, чертежей машин, способов выработки стали и т. п.

В доказательство наличия у Петра определенной программы приведем несколько характерных его указов, написанных, как общее правило, его собственной рукой. «Краски и протчие материалы, которые к фабрикам вывозят из чужих государств, таких материалов иметь у себя по нескольку при колегии и из оных посылать всюду в государство, не сыщутся ль такие материалы, обещая довольную дачу по дороговизне оных Внесть в Инструкцию Манифактур-колегии» ^[1194] . В специальном указе вновь учрежденному при Сенате должностному лицу, рекетмейстеру, который [как уже говорилось выше] должен был доводить до сведения верховной власти, по жалобам частных лиц, [данные] о нарушениях закона кем бы то ни было, Петр ставил в особую его обязанность ограждение интересов тех лиц, которые стремились к разведке и добыче полезных ископаемых и других природных богатств, к построению заводов и фабрик. «Должен рекетмейстер особливое осмотрение иметь, -

приказывает Петр, - на челобитчиков тех, которые будут жалобы приносить на кого в том, что в сыскивании руд или в заводе каких заводов или манифактур обиды, налоги или препятствования чинят, и не точию осмотрение, но и ходатайство о том (яко о новом деле, дабы умножилось к пользе государственной, дабы необходимо наказаны преступницы^[1195] были) Внесть в Инструкцию» ^[1196] . Сам Петр оказывал всемерную поддержку всем, кто обнаруживал усердие и старание в указанном «новом деле». Вот пример. Царь пишет военному инженеру Вилиму Геннингу: «Что же надлежит до получения секрета, о котором вы писали, как делать сталь, и оной секрет трудись достать. И ежели инвентор^[1197] менше не возьмет, то ему обещай дать по его требованию и до 4 тысяч ефимков. А деньги на ту дачу возьми у Говерса, о чем мы к нему також писали»^[1198].

Приведем немногие указы из большого их количества, направленные к поднятию различных отраслей сельского хозяйства. «Завести конские заводы, а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и Прусах» ^[1199] . Особенное внимание Петр обращал на развитие овцеводства, в связи с необходимостью снабжения фабрик шерстью и мундиром - армии. В 1716 году, 29 апреля, посылая Сенату нанятых им за границей овчаров и суконных мастеров и давая указания, как с ними распорядиться, Петр собственноручно прибавил: «Еще подтверждаю, чтоб сие с крайним радением было сделано, ибо превеликое дело к пользе есть»^[1200]. В дубликате указа, посланном 30 апреля вслед за первым, Петр сделал Сенату предупреждение: «Когда тех мастеров станете отправлять в губернии, то лучше, чтоб они отправлены были не через Москву, а хотя и через Москву, только чтоб не давали им ходить в Немецкую слободу, дабы там их не сбили плуты или кто из шведов, не хотя, чтоб то дело в нашем государстве было размножено»^[1201]. Районом, особенно благоприятным для разведения овец, Петр считал Украину. В одном из своих указов он особенно убеждал жителей этой благословенной области приложить старание к поднятию овцеводства: «А понеже Малую Россию бог благословил паче иных краев нашего государства способным воздухом к размножению овец и доброй шерсти, но токмо малороссияне, не имея искусства в содержании овец, шерсть к суконному делу негодную, хотя и множество ее, имеют и за бесценок продают, того ради» и т. д., 15 июля 1724 года^[1202]. Для поднятия овцеводства царь прилагал много усилий - устраивал специальные овчарные заводы, вырабатывал для них специальные инструкции, выписывал из Польши, Силезии и даже из далекой Испании породистых овец, посылал русских людей за границу учиться уходу за овцами. Вот один из первоначальных набросков указа, характеризующий политику Петра в этом отношении: «Об овцах на Украйну к Румянцеву. Также чтоб овец на быках выменивать и протчее о быках. И чтоб своих посылать для обучения, как баранов и овец держать, стричь и шерсть приготовлять»^[1203].

Петр стремился и поднять старые сельскохозяйственные культуры, и насадить новые. Вот примеры его мероприятий в этом отношении. В 1715 году по указу Петра I Сенат разослал по всем губерниям указы о расширении «льняных и пеньковых промыслов», «как обыкновенно промышляют льном во Пскове и в Вязниках, а пенькою во Брянску и в других городах». Указ устанавливал в обязательном порядке увеличение размеров запашки крестьянской земли под эти культуры и обучение их обработке, «где тому не обыкновенны, как лен и пеньку учреждать», и разъяснял, «что оной прибавок севу повелено иметь для всенародные пользы и им поживления» ^[1204]. Через девять лет Петр вновь побуждает население к расширению производства пеньки. В своем указе он пишет: «Понеже в Ригу пенька из Польши изрядная идет, того ради тщиться на Украине, как в великороссийских, так и в малороссийских городах оную умножать»^[1205]. Еще пример: «Понеже Манифактур-колегия доносит, что в Украине на заводах от иностранных семян табак в доброте перед черкасским превосходит, того ради стараться о размножении оного там, также и в других местах, по исчислению градусов, под которым где родится, под таким и в России разводить, выписывая из-за моря тех мест семян и мастеров, которые б могли тот табак сеять и вовремя собирать»^[1206].

Давая подобные распоряжения, Петр сам указывал из своего Кабинета, где достать семена, найти мастеров и машины для обработки какой-либо культуры. Приведем примеры. По указу царя, его кабинет-секретарь А. В. Макаров писал в Испанию русскому послу князю С. Д. Голицыну о покупке им [Голицыным] и отправлении в Россию породистых овец и баранов, а в одном из пунктов прибавил еще новое поручение: «Также указал е[го] им[ператорское] в[еличество] к вам отписать, чтоб выслали вы из Гишпании или из Португалии семян табашных фунта два или три из такого климату, где 35 или 36 и до 40 градусов, которой бы климат сходен был с персидскими провинциями Гилянью и Шемахою, которые ныне под высокую державу е[го] им[ператорского] в[еличества] достались»^[1207].

Мы уже говорили выше о том, как Петр насаждал технику в сельском хозяйстве и в обработке продуктов сельского хозяйства, например во введении уборки зерновых культур косами вместо серпов и т. п. В этом отношении обычны указы Петра вроде следующих: «Мастеров вывезть 6 человек, которые бьют китов»; «Мастера послать, дабы выучил солить треску» ^[1208]. Или: «Завесть в Астрахани чистых лошадей от персидских жеребцов и от черкесских кобыл. И к тому заводу для надзирания и наездки взять из шведских арестантов прапорщика Рутова, которой в Саранску, да бывшего при комнате царевны Натальи Алексеевны стремянного конюха Ивана Ченцова. При Астрахани и в других местах, где степи, сеять дубовые желуди для лесов таким образом, как заводят леса в Европе»^[1209] (из указа Петра I астраханскому губернатору г[осподину] Волынскому).

В 1716 году, находясь за границей, в Голландии, Петр среди целого ряда задач, занимавших его тогда, наметил значительное количество и таких, как: «О страусах, чтоб выслать живых, также и о протчих птицах и зверках, когда приходят остинские^[1210] корабли,

чтоб купили»; «О буке из Мекленбургской земли в огород и для весел»; «Посмотрить сосен, что за Утрехтом в дворянском огороде»; «О крупяной мельнице лошадьми и ветром»; «О крухмальном мастере» и т. п.^[1211] Приглашенным в Россию мастерам предоставлялась свобода в первоначальной организации и постановке дела. «Ц[арское] в[еличество] указал к вашему превосходителству писать, - сообщал, например, из Кабинета Петра его кабинет-секретарь А. В. Макаров казанскому губернатору, - чтоб вы изволили подтвердить в Астрахань, дабы мастерам, которые делают виноградные вина, дана была воля, дабы им никто в том не препятствовал. И как там новые вина поспеют, чтоб их для пробы прислали сюда на почте»^[1212].

Из приведенных немногих указов Петра видно, как широка была программа царя в поднятии сельского хозяйства и как многосторонни были его мероприятия к умножению и расширению посевов сельскохозяйственных культур, к улучшению техники их обработки, к развитию животноводства и т. д. При этом среди мер к поднятию сельского хозяйства, равно как и к развитию промышленности, весьма видное место занимали: заимствование из-за границы лучших пород скота, семян высших сортов применительно к климатическим особенностям различных районов России; приглашение иноземных специалистов и посылка своих, русских людей для обучения за границу.

Наряду с различными заимствованиями и приглашением специалистов из-за границы нужно было также мобилизовать и использовать все наличные национальные резервы, [а] именно привлечь в производственные центры, на крупные заводы и фабрики русских ремесленников: ткачей, плотников, столяров, строителей, кузнецов, кожевников, каменщиков, землекопов, а для подготовки более квалифицированных специалистов - всех грамотных людей, особенно поповских детей.

Для снабжения фабрик и заводов промышленным сырьем и топливом и сбыта готовых изделий, облегчения и улучшения условий обмена, торговли внутри государства, а также для установления внешних коммерческих и государственных сношений необходимо было организовать пути сообщения, провести дороги, прорыть каналы для бесперегрузочного сообщения по рекам, овладеть морями, омывающими основную территорию, населенную русским племенем, построить торговые гавани, а для защиты их соорудить военные порты и тем самым ввести Россию в систему государственных и торговых сношений Европы.

Следующим затем этапом укрепления и использования своего выгодного географического положения в мировых связях должно было стать овладение важнейшими мировыми стратегическими пунктами.

Если против нашего утверждения, что у Петра I была определенная и весьма широкая программа развития производительных сил России, создания своей национальной промышленности и поднятия сельского хозяйства, может быть сделано, хотя и необоснованное, возражение - что это-де не программа, а отдельные, единичные, случайного характера указы Петра, меры, не связанные между собою, не проникнутые обобщающей идеей, приемы без системы и плана, то относительно торговли подобного возражения нельзя даже и сделать.

Мероприятия царя, направленные на организацию коммерции и к широкому развитию ее как внутри государства, так и вне русских государственных границ: установление сухопутных путей сообщения, посылка торговых агентов за границу, специальное изучение морских и торговых уставов, тарифов, таможенных порядков, консульских учреждений, а также особенностей товарооборота в отдельных иностранных государствах, подготовка русских учеников в передовых по коммерции государствах, завоевание морей и стремление России к занятию мировых опорных стратегических пунктов - все это с полной очевидностью свидетельствовало о наличии у Петра определенной программы, известного комплекса целей и идей, направлявших его торговую и вообще экономическую политику.

Приведем несколько характерных указов Петра I, из самого текста которых можно видеть,

что отдельные его мероприятия в рассматриваемой нами отрасли народного хозяйства являлись только звеньями целого ряда мер в осуществлении Россией ее задач в области торговли под руководством самого царя. В чем же заключались основные его идеи, осуществлению которых служили эти меры?

Из руководящих писаний Петра видно, что он стремился прежде всего к установлению непосредственных торговых связей России с иностранными государствами; он прилагал особенно большие усилия, чтобы вытеснить иностранных посредников из торговых сношений России с Западом и, напротив, захватить в свои руки роль посредника в торговых связях Востока с западными государствами и извлечь из этого посредничества все выгоды в пользу России. Это стремление царя красною нитью проходит в его писаниях, звучит основным мотивом в отдельных его распоряжениях, указах, инструкциях, наказах и находит свое систематическое воплощение в Морском уставе, Регламенте Адмиралтейства, Торговом уставе и других подобных актах. Посылая, например, в 1716 году, 16 января, в Италию и Испанию Петра Беклемишева для установления торговли с этими странами, Петр первым пунктом специальной инструкции вменял в обязанность своему агенту, «дабы во всей Италии, а наипаче в Ливорне и протчих местах торгов, смотрел со всяким прилежанием о тех товарех, которые англичаня, голландцы и амбурцы^[1213], покупая на Руси, туда отвозят, и в каковой цене там продают». Этого мало. Петр стремился в интересах русской торговли вытеснить чужие товары даже с иноземных рынков и заменить их отечественными, русскими товарами. Формулировке этой задачи он посвящает следующий, второй пункт названной инструкции, по которому агент царя должен был изучать, «також сверх тех товаров иные какие товары от себя возят в Италию, и нет ли таких материалов у нас». После изучения состояния торговли, наличия и спроса товаров, а также установления связей с одной страной, Италией, царь указывал своему посланцу ехать в следующую страну - в Испанию: «Осмотряся и осведомясь о вышеписанных делех в Италии, и ехать в Гишпанию, в Кадикс и в ыные знатные в купечестве места»^[1214].

Так организованная «нарочито» посланными русскими людьми русская торговля, без посредничества чужих купцов, в различных иноземных государствах и все большее и большее расширение ее размеров не переставали быть предметом забот Петра во весь последний период его правительственной деятельности. Например, в 1723 году, после удачно проведенной Персидской кампании, расширившей международные экономические связи России, Петр, давая специальным своим собственноручным указом распоряжение о дальнейшем развитии торговли с Францией и Испанией, тогда же подтвердил основные задачи, которые он ставил и проводил в своей торговой политике уже почти десять лет: «Надлежит умножать свои коммерции, а именно во Францию для вин (ибо оттуды вывозят мешаные и плохие, а берут цену великую), и чтоб вывозить на своих кораблях, також в Гиспанию, которая коммерция великую прибыль принести может»^[1215].

С этой целью умножения своих [отечественных] коммерций Петр в специальных указах предписывал собирать сведения о товарах, ввозимых в Россию и вывозимых из нее. Вот пример. [В ответ] на приказание царя [в адрес] Коммерц-коллегии от 7 марта 1720 года «собрать ведомости именам всех товаров, которые отвозятся из Российского государства в чужие краи и которые в то же государство привозятся из чужих краев, и по скольку чего, на пример взять средней год»^[1216], президент коллегии П. А. Толстой 16 марта того же года сообщал, что отправил о том краткую «ведомость, сколько сего дня управить возмог», обещая

при этом изготовить к прибытию царя в Петербург «обстоятелную о всем ведомость»^[1217].

При посылке за границу специальных кораблей с русскими казенными и купеческими товарами Петр делал обычно такие распоряжения: «Чтоб с товарами несколько хозяев отправить для обучения сего торгу»^[1218]; «Також послать в чужие краи торговых людей детей, чтоб никогда менше 15 человек не было. И, когда которые обучатся, брать назад, а на их места - новых. А обученным велеть здесь обучать (понеже всех посылать невозможно), чего ради брать из всех знатных городов, дабы везде сие ввелось»^[1219].

Для осведомления русских купцов относительно торговых порядков, уставов, пошлин, запрета и ввоза отдельных товаров в различные государства Петр предписывал Коммерц-коллегии иметь уставы всех значительных в то время по развитию торговли государств: «В Коммерц-колегии иметь всех государств уставы, на каких кораблях в которое государство повелено ходить и какие туда товары возить и какие куда возить запрещено, также и о пошлинах, и о протчих торговых повелениях, чтобы купцы российские неведением не впали где в какой убыток»^[1220].

Петр стремился не только укрепиться на берегах Балтийского моря, но и обеспечить себе [русским кораблям] право беспрепятственного и беспошлинного выхода из него и далее дорогу по безбрежным мировым просторам океанов. Например, в 1721 году он писал дипломатическому представителю России в Дании, своему послу Бестужеву, по поводу свободного прохода русских судов через Зунд: «Еще что к сему надлежит, писал к вам Остерман, почему с искусною твердостью поступай»^[1221].

С теми же целями утверждения на мировых морских путях Петр интересуется такими пунктами, как Гибралтарский пролив ^[1222] или остров Мадагаскар ^[1223] . В 1723 году он посылает специальную морскую экспедицию «до Ост-Индии, а именно до Бенгалена»^[1224].

Еще раньше, в 1716 году, Петром была снаряжена речная и сухопутная экспедиция в глубь Средней Азии. Эта экспедиция, по мысли Петра, имела своей задачей не только «хана хивинского склонить к верности и подданству России», но и проникнуть в отдаленную Индию. «Також просить у него судов и на них отпустить купчину по Аму-Дарье реке в Индию», - пишет собственноручно Петр капитану от гвардии князю Черкасскому, давая ему специальное поручение, «чтоб изъехал ее (Амударью. - Н. В. ), пока суды могут итить, и оттоль бы ехал в Индию, примечая реки и озера и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной, к Индии, тою или другими реками. И возвратиться из Индии тем же путем или, ежели услышит в Индии еще лутчей путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать»^[1225].

Средняя Азия и Индия не составляли границ стремлений Петра I в его порывах к исследованию мировых просторов, освоению и использованию их природных богатств в

интересах России. «С Контайшею^[1226] сделать мир, - пишет Петр в 1721 году Сенату, - и завесть купечество с ним»^[1227]. «Также к китайским городам селить» и «дабы также к жилищу Далай-Ламы»^[1228]. Еще раньше, почти за десять лет до того, 16 марта 1712 года, Петр писал из своего Кабинета Сенату о том, что ему известно от устюжанина Никиты Панкратова о существовании другого пути до Китайского государства - «гораздо способнее и ближе того, которым иные ездят, о чем он подлинно сам вам объявит». «Того для велите освидетельствовать, - тут же делает он [Петр] распоряжение, - и ежели будет из того нашим людям польза, то надобно снестись о том с китайским ханом, чтоб позволили тем путем ездить»^[1229].

Трудно установить, по челобитью ли сибирского казака, по письму ли немецкого философа или, наконец, вследствие запросов своего могучего духа и по побуждениям своей всегда деятельной натуры Петр в 1719 году, 2 января, набросал собственноручно инструкцию Ивану Евреинову и Федору Лужину об исследовании ими «самого края света» - отдаленнейших мест Евразии. Царь писал этим первым русским исследователям: «Ехать вам до Тоболска и от Тоболска, взяв провожатых, ехать до Камчатки и далее, как вам указано, и описать тамошние места, сошлася ли Америка с Азией, - и далее со свойственной ему точностью он специально прибавил: - что надлежит зело тщательно сделать - не только сюд и норд, но и ост и вест, и все на карту исправно поставить»^[1230].

Стремясь проникнуть всюду, все обследовать, запечатлеть и нанести на карту, подробно и научно описать, Петр был далек от восточного бездействия, бесплодного восхищения красотами природы и созерцания ее богатств. Он старался использовать самым деятельным образом в интересах России все, вновь открытое, обследованное, изученное; он понимал и правильно оценивал счастливое географическое положение своей страны по соседству с восточными народами. В его указах встретим, например, такое предписание: «Дабы послал (хивинский хан. - Н. В. ) своих людей (при которых и наших два было) водою по Сыр-Дарье реке вверх до Иркети городка для осмотрения золота»^[1231]. Или: «Сие купечество не для прибыли делать, но посылать с купцами искусных людей при купцах, дабы высмотреть о золоте, где родится, и сколько, и каков путь, и мочно ль дойтить, хотя с трудом, и овладеть тем местом», 1721 год, 19 января^[1232].

Приобретя новые земли, укрепившись в них, а также уведомившись о представившейся новой возможности использования какого-либо богатства в старых русских центрах, Петр тотчас же приказывал снарядить специальную экспедицию или образовать компанию для использования этих возможностей. Например, после завоевания берегов Каспийского моря в 1722 году, приобретя Баку с его нефтеносными богатствами, Петр дал следующие указания Коммерц-коллегии: «Надлежит умножать свои коммерции в нынешние уступленные нам от Персии места, где, кроме шелку, многие изрядные вещи обретаются, яко нефть, шафран, сухие и соленые фрукты, ореховые, кипарисные и пальмовые деревья и протчие; також от

города Архангелского китовой промысл, - для сих вышеписанных надлежит строить компании, а наисильнейшую - в Гишпанию»^[1233]. В одном из следующих своих предписаний той же коллегии Петр приказывает организовать и частные торги: «Також надлежит партикулярные торги заводить в Ост-Зее, например в Польшу - персидские товары, кушаки и протчее, а из новых провинций сухие фрукты, шафран и протчее, чему там зело великий расход, ибо поляки без того тест не варят; также в иные места - вино хлебное, деревянная посуда, соленая в уксусе рыба и протчее»^[1234].

Из приведенных собственноручных писаний, указов, инструкций, наказов нельзя не видеть основных стремлений Петра в области внешней и внутренней торговли России. Их можно кратко формулировать так. Русское правительство, а также и передовое купечество России должны [были], с одной стороны, знать и постоянно изучать состояние торговли в западноевропейских государствах, уровень и потребности их рынков, торговые их уставы и обычаи и, пользуясь этими знаниями, наладить без посредников-иноземцев покупку чужих и сбыт своих товаров, вступив тем самым в деятельные непосредственные торговые отношения с западноевропейскими народами. С другой стороны, они должны [были] завязывать торговые и политические связи с народами и государствами Востока, безраздельно забирать в свои руки роль посредников в покупке восточных товаров и сбыте их в западноевропейские государства, а равно и в продаже своих, русских товаров на Востоке, используя таким образом все выгоды своего географического положения - серединного между Востоком и Западом. Таковы [были] основные, руководящие начала торговой политики Петра I.

Правительственная деятельность Петра в этой отрасли государственного управления правильно оценивалась в то время осведомленными людьми в Западной Европе. Для характеристики такого именно понимания политики Петра и устанавливавшегося тогда отношения к ней заинтересованных современников примечателен один документ^[1235], тайно распространявшийся в Голландии и Франции, доставленный французом, неким Тьерри, русскому дипломату в Париже и пересланный последним царю. «Я приемлю сей случай вам объявить, - пишет Тьерри 29 января 1717 года в Париже, - о некоторой напечатанной мемории, которую я видел, не зная, откуда оная произошла или кто ее сочинил; напечатана на дву листах, касается до е[го] ц[арского] в[еличества] и значит, что христианские принцы имеют интерес противиться намерению е[го] в[еличества]. Начинается тем, что согласуется, что е[го] ц[арское] в[еличество] есть великий принц, но сия великость чинит его подозрителна, ибо хощет своих подданных способных сделать весь коммерциум Европы, Азии и большую часть Америки вести». Далее Тьерри указывает на те именно стороны торговой политики Петра, которые особенно характерны для нее и определяют грандиозность его планов и стремлений: «Сия мемория упоминает потом, что все нации имеют нужду в российских товарах и что всей коммерциум чинится разменой. Сия нация будет в состоянии сама транспорт чинить своим товарам и ввозить чужестранные». Нет сомнения, что корреспондент русского дипломата, француз, правильно понимал цель, которая была поставлена автором анонимного трактата о роли Петра и России в западноевропейской торговле. «Сей автор, видится, - продолжает Тьерри, - хочет дать знать, что голландцы не гораздо умно поступают, допуская, что сей, толь опасный император к ним приехал осведомляться у них о таком деле, которое их разорить может, сиречь их коммерции с Францией»^[1236].

Мы пытались в немногих коротких выдержках из собственноручных писаний Петра определить те широкие задачи и планы торговой политики России, которые он стремился

осуществить, руководя и управляя ею. Но по отдельным его указам можно наблюдать и проследить определенную последовательность, тот порядок, в котором он намечал выполнение поставленных себе задач. Приведем несколько таких мест из собственноручных писаний Петра, в которых подчеркивается именно эта последовательность предпринимаемых им шагов. Сообщая, например, в 1711 году Сенату о своей неудаче в войне с турками, о заключении невыгодного, бесславного мира у Прута и о необходимости уступить врагу ранее завоеванные и построенные города у Азовского моря и по течению Днепра, Петр так заключал описание только что окончившегося «смертного пира»: «Сие дело есть хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько труда и убытков положено, однакож, чаю, сим лишением другой стороне (Балтийскому морю. - Н. В. ) великое укрепление, которое несравнительною прибылью нам есть Из лагорю от реки Жижи, июля в 15[-й] день 1711 года»^[1237]. Или еще: закончив в 1721 году завоевание Балтийского моря, Петр поставил себе целью пробиться к южным берегам Каспийского моря и укрепиться там. После вступления на земли Терека, в Аграхань, Петр сообщал Сенату: «Из Баки такие же письма имели, того ради и гварнизон туда отправили, и тако в сих краях с помощию божией фут получили (ногою стали. - Н. В. ), чем вас и поздравляю. 30 августа 1722 года»^[1238].

Изложенные нами основные взгляды Петра I на развитие промышленности и торговли России лежали в основании проводимой им промышленной и торговой политики и координировали меры, предпринимаемые им в той или другой отрасли народного хозяйства. Например, вывоз из государства сырья и ввоз готовой продукции из-за границы в Россию ставились в зависимость от состояния и размеров отечественного производства данных продуктов, от необходимости поддержки своих фабрик и заводов, а также от потребностей населения. Поэтому обычны резолюции Петра на доношения ему административных лиц и на челобитья промышленников и купцов, имевшие подобный характер: «Ныне купить (в Голландии “пил разных рук”. - Н. В. ), а впредь делать здесь»^[1239]; «Из-за моря и из других краев каразеи никому не вывозить и в рядех, кроме своих, которые делают в России, не продавать»^[1240]; «Позволяется дать грамоту на сие их (Аф. Савелова и Д. Томилина. - Н. В. ) прошение. И заказать привоз тогда, когда они объявят такой квантитейт мате рей, какой в год во всем государстве выходит» ^[1241] ; «Дать грамоту (Ал. Милютину, владельцу шелковой фабрики. - Н. В. ) и, когда умножит, заказать привоз»^[1242].

Те же основные принципы хозяйственной политики Петра: поддержание отечественных промышленных предприятий, фабрик и заводов; благоприятствование вывозу за границу отечественных продуктов, сырьевых и обработанных; удовлетворение отечественного потребления - были сознательно положены в основание знаменитого покровительственного таможенного тарифа от 31 января 1724 года^[1243] и последовательно проведены как в нем, так и в отдельных распоряжениях Петра I.

При свете изложенных наблюдений возвратимся вновь к вопросу о мерах Петра I против крестьянских побегов.

Из приведенных фактов, характеризующих направление общегосударственной, и в частности экономической, политики Петра I и раскрывающих его правительственные цели и задачи, видно, что им далеко не было разорено государство (как утверждает профессор Милюков), и особенно крестьянство, а, наоборот, были глубоко осознаны его [государства] потребности, прозорливо намечены и практически заложены новые основания для роста России и будущего ее процветания. Для выполнения поставленных задач в ту эпоху, равно как и в последующие времена, необходимо было положить много труда и средств. И того и другого Петр требовал от населения непрерывно и неизменно. Однако эти средства и труды, как видно из документов, шли при нем не на прихоти праздного барства, а всецело и безраздельно тратились на организацию национального государства и народного его хозяйства. Для этого нужны были прежде всего деньги, а далее - организованный труд и устойчивое население. Между тем необозримые просторы малонаселенного юга и бескрайнего востока манили крепостное население коренных областей России - население, доставлявшее основные средства на содержание и оборону государства. Подчиняясь этому влечению, оно десятками и сотнями дворов оставляло старые, насиженные места и уходило к берегам Черного и Каспийского морей, на Урал и далее в Сибирь, а также и на запад, за границы государства.

Петр хорошо понимал, что в интересах государственных необходимо было спешить заполнить незанятые привольные просторы именно русским народом, для чего своевременно нужно было занять организованным путем наиболее важные стратегические пункты, построить крепости, разместить в них русские военные гарнизоны, переселить к ним, и притом без разорения коренных областей, известное количество населения. Петр все это и делал, однако допустить беспорядочный отлив населения и тем самым разорить и опустошить основные области государства он - как государственный деятель, руководившийся определенной программой, - естественно, не мог. Отсюда - постоянство и строгость административных мер правительства Петра I против крестьянских переходов и наличие неприемлемых - для современного нам сознания - мероприятий по охране правопорядка, на котором покоились основы военного строя и обеспечивающая его финансовая система петровского государства.