Дѣло А. Ф. Мордвина-Щодро кн. А. Д. Оболенскаго.

Дѣло А. Ф. Мордвина-Щодро и князя А. Д. Оболенскаго,

обв. въ растратѣ 16 лошадей

21 мая 1891 года по претензіи кредиторовъ штабъ-ротмистра Мордвина- Щодро судебнымъ приставомъ Московскаго Окружнаго Суда была описана его скаковая конюшня, состоявшая изъ 16 лошадей.

Представлявшія цѣнность въ нѣсколько десятковъ тысячъ рублей, лошади эти были оцѣнены въ 1.600 руб. и, съ согласія кредиторовъ, сданы на хране­ніе кн. Оболенскому.

Ко дню, назначенному для продажи лошадей, 11 іюля того же года, ни одной изъ отданныхъ на храненіе Оболенскому лошадей въ конюшнѣ не ока­залось.

Кн. Оболенскій заявилъ, что, въ виду окончанія срока аренды конюшни, онъ долженъ былъ освободить ее: часть описанныхъ лошадей онъ отправилъ въ Петербургъ на скачки, другую —въ деревню.

Впослѣдствіи оказалось, что всѣ арестованныя лошади проданы Мордви­нымъ - Щодро съ вѣдома Оболенскаго. Продажа производилась съ согласія кре­диторовъ, одновременно съ удовлетвореніемъ ихъ долговъ.

Мордвинъ - Щодро и Оболенскій показали, что они произвели продажу ло­шадей для того, чтобы на вырученныя деньги покончить миромъ съ кредито­рами. И дѣйствительно, большинство кредиторовъ подтвердили, что за время съ іюля по сентябрь 1891 г. они разсчитались съ М.-Щодро. Отъ многихъ кредиторовъ представлены были расписки о полномъ удовлетвореніи ихъ пре­тензій къ М.-Щодро.

Обвиненіе было возбуждено повѣреннымъ одного изъ кредиторовъ.

. Обвинитель и повѣреннный гражданскаго истца считали обвиненіе съ фор­мальной стороны вполнѣ доказаннымъ. Они указали, что оба обвиняемые— люди съ плохимъ прошлымъ, что оба они уже были объявлены несостоятель­ными должниками, что кн, Оболенскій до этого судился по дѣлу о злоупо­требленіяхъ въ Кронштадтскомъ банкѣ и что они не могли не знать преступнаго характера своихъ дѣйствій,

Слѣдуетъ замѣтить, что по дѣлу о злоупотребленіяхъ въ Кронштадскомъ банкѣ кн.

На основаніи всего этого Мордвинъ-Щодро и кн. Оболенскій были преданы Московскому Окружному Суду съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей. Засѣданіе происходило 26 — 27 мая 1895 г.

Предсѣдательствовалъ Тов. Предсѣдателя Суда А. М. Бобрищевъ-Пушкинъ. Обвинялъ Тов. Прок. Іогансонъ. Гражданскій искъ поддерживалъ прис. повѣр. Козловскій.

Защищали: Мордвина-Щодро — Н. П. !Кубинскій, кн. Оболенскаго — Ѳ. Н. Плевако.

Послѣ очень непродолжительнаго совѣщанія присяжные засѣдатели обоихъ подсудимыхъ оправдали.

Рѣчь въ защиту кн. А. Д. Оболенскаго.

Гг. присяжные засѣдатели!

Вамъ предложатъ высказать судебное мнѣніе въ формѣ отвѣтовъ на вопросы, соотвѣтствующіе предъявленному къ гг. Мордвинъ-Щодро и князю Оболенскому обвиненію.

Исполнить свою обязанность по разуму и совѣсти вы сможете только въ такомъ случаѣ, если вамъ переданы данныя дѣла такъ, какъ слѣдуетъ, и высказано, при оцѣнкѣ фактовъ дѣла, правильное мнѣніе о свойствѣ ихъ.

Но когда судьи, отъ которыхъ требуютъ отвѣта, не были очевид­цами событія, а должны судить о немъ по работамъ, посвященнымъ изслѣдованію его лицами, къ тому закономъ уполномоченными, то условіе истины стоитъ въ зависимости не только отъ событія, кото­рое судятъ, но и отъ пріемовъ, которые употреблены при возстано­вленіи передъ судьями дѣйствительности.

Точно также, когда отъ судей требуютъ не только отвѣта на вопросы о событіи, но и о нравственной оцѣнкѣ его и его дѣятелей, большое значеніе пріобрѣтаетъ пріемъ, къ какому обращаются лица, въ облегченіе вашего труда предлагающія вамъ свои воззрѣнія и основанія къ нимъ.

Мой сотоварищъ по дѣлу занялся возстановленіемъ событія, насъ

занимающаго, и, въ мѣру своего разумѣнія, внесъ тѣ поправки, κo∙ торыя, кажется намъ, приближаютъ историческій разсказъ къ дѣй­ствительному ходу дѣла.

Я сначала займусь другимъ: я прослѣжу, правильны ли были пріемы противниковъ при лѣтописной и критической работѣ, посвященной дѣятельности подсудимыхъ. Дѣлаю это потому, что, разъ обнаружится, что пріемы не согласовались съ требованіями, предъявляемыми къ работѣ, имѣющей въ цѣляхъ своихъ истину, а въ результатѣ—вѣроятнѣйшее къ ней приближеніе, тогда мы смѣло можемъ отвергнуть выводы неточнаго изслѣдованія и даже нрав­ственно обязаны воздержаться отъ согласія съ ними.

Простая справка съ памятью о томъ, что здѣсь было, укажетъ намъ на крупную ошибку обвиненія въ этомъ отношеніи.

Припомните: обвинительный актъ возвѣщалъ вамъ, что дѣло идетъ о томъ, что описанныя по долгамъ Мордвина-Щодро его лошади, сданныя на храненіе князю Оболенскому, не оказались налицо къ і і-му іюля 1891 года въ той конюшнѣ, гдѣ онѣ стояли въ моментъ описи; засимъ, въ сентябрѣ того же года, лошади, гласно распро­даваемыя Мордвинымъ-Щодро разнымъ лицамъ, были ли, вопреки воли кредиторовъ, растрачены или нѣтъ? Было ли здѣсь то уголовное дѣяніе, которое преслѣдуетъ законъ, какъ растрату, или не было?

И вотъ, разрѣшая этотъ вопросъ, обвиненіе и во время слѣдствія и сейчасъ, въ обвинительной рѣчи, сочло цѣлесообразнымъ ввести въ дѣло такія подробности: оно дало вамъ понять, что Мордвинъ- Щодро былъ недавно судимъ по обвиненію въ растратѣ облигацій своей тещи, что эти облигаціи были въ рукахъ князя Оболенскаго несмотря на то, что онѣ Щодро не принадлежали, и не были воз­вращены, когда Щодро трепеталъ за свою судьбу, боясь отвѣтствен­ности.

Но при этомъ обвиненіе не обмолвилось, что князь Оболенскій, какъ извѣстно обвинителю, не былъ привлекаемъ къ дѣлу, какъ че­ловѣкъ, въ этомъ дѣлѣ ничего противозаконнаго не сдѣлавшій. Обви­неніе не сочло нужнымъ замѣтить, что и предположеніе о ви­новности Щодро или было отвергнуто представителями обще­ственной совѣсти, т.-е.

Обвинитель, направляя свое слово противъ кн. Оболенскаго, вы­разился, что князю давно извѣстно, чѣмъ уголовный законъ грозитъ

за растрату, ибо князь опытенъ въ уголовномъ законѣ, благодаря дѣлу Кронштадтскаго банка.

Впечатлѣніе, на которое разсчитывали, понятно: князь де не въ первый разъ сидитъ на скамьѣ подсудимыхъ, и это должно быть ему поставлено въ счетъ.

Правда, г. предсѣдатель остановилъ г. обвинителя, но слово и облеченная въ слово мысль коснулись васъ, тѣмъ обязывая меня на отпоръ явно неправильному пріему.

Говоря о Кронштадтскомъ банкѣ, обвинитель долженъ былъ, по требованію долга, упомянуть и о томъ, что князь оправданъ, слѣдо­вательно, обвиненіе было ошибочно, и если этотъ прискорбный фактъ долженъ быть кому поставленъ въ' невыгодный счетъ, то не непо­винному и напрасно привлеченному, а въ счетъ привлекшимъ его, какъ вѣское доказательство возможности со стороны обвинителей жестоко ошибаться, несмотря на искренность своихъ взглядовъ.

Упоминалось здѣсь и о двукратной несостоятельности Щодро, о несостоятельности моего кліента, князя Оболенскаго, имѣвшей на­чало въ 8о-хъ годахъ.

Но тогда слѣдовало сказать и о причинахъ прекращенія первой несостоятельности и о судьбѣ несостоятельности князя Оболенскаго.

Прекращенная несостоятельность свидѣтельствуетъ, по об­щему порядку, что должникъ покончилъ свои счета или уплатилъ свои долги: поконченная несостоятельность частью есть доказательство того, что должникъ вышелъ изъ несчастія, его постигшаго, тѣмъ, что погасилъ претензіи, а не прибѣгнулъ къ конкурсному производ­ству, какъ къ средству отдѣлаться отъ кредиторовъ путемъ грошо­выхъ дивидендовъ.

Говорилось о несостоятельности князя Оболенскаго, а не говори­лось о причинѣ ея, столь извинительной, благодаря побужденіямъ которыя заставили князя броситься въ подряды во время восточной войны и потерять, благодаря несвойственности его положенію и ха­рактеру коммерческихъ дѣлъ, все свое состояніе и на всю жизнь за­тянуться въ сѣти долговыхъ путъ.

Это ли пріемъ для правильнаго освѣщенія спорнаго вопроса?...

Не будетъ ли правильнѣе счесть эти посторонніе спорному дѣлу факты за тотъ напускной туманъ, который мѣшаетъ духовному оку судьи усвоятъ предметы въ ихъ истинномъ обликѣ и который, извра­щая прямой путь лучей свѣта, идущихъ отъ предмета къ зрительной способности изслѣдователя, рисуетъ ихъ въ неестественной и урод­ливой наличности.

А между тѣмъ рѣдкое дѣло такъ просто, какъ настоящее, и такъ несложны тѣ обстоятельства, надъ которыми надо подумать, чтобы оцѣнить ихъ и опредѣлить нравственную и законную пригодность ихъ.

' Слѣдуетъ объяснить вамъ, что со времени новаго суда наступилъ новый порядокъ взысканія долговъ, отличный отъ прежняго, поли­цейскаго. Многочисленный штатъ полиціи замѣненъ единоличнымъ мѣропріятіемъ судебнаго пристава, у котораго нѣтъ подъ властью низшихъ служителей и нѣтъ казенныхъ помѣщеній для храненія арестованнаго имущества должника. Пришлось закону допустить особливую форму охраны имущества, въ интересѣ кредиторовъ,— чрезъ хранителя—частное лицо.

Легкость правонарушенія, при злонамѣренности хранителя, стоя­щаго въ соблазнительной близости и въ головокружительномъ вла­ствованіи надъ чужимъ имуществомъ, обусловливаетъ возможность правонарушеній. Охраняя интересы кредиторовъ, какъ законныхъ требователей, законъ поспѣшилъ, кромѣ имущественнаго взысканія, пригрозить правонарушителю уголовной карой.

Въ дѣйствующемъ до изданія новаго устава судопроизводства за­конѣ уголовномъ не было статьи, предусматривавшей данный случай въ его особливомъ видѣ, но въ дѣяніи, составляющемъ актъ злой воли, направленной на попраніе чужого права, преступны не особли­выя, а, напротивъ, тѣ общія, отталкивающія отъ него добрую волю, черты, которыя присущи преступленіямъ, наносящимъ однородный вредъ потерпѣвшимъ. И законъ сослался въ случаяхъ, требующихъ преслѣдованія за растрату хранимаго, на статью Уложенія, запрещаю­щую растрату вообще.

Отсюда слѣдуетъ, что случай, имѣвшій мѣсто въ данномъ разѣ, долженъ разсматриваться при помощи понятія о растратѣ чужого имущества, вопреки воли хозяина. Дѣянія вмѣняются въ вину съ боль­шей или меньшей степенью строгости или снисхожденія въ зависи­мости отъ наличности обстоятельствъ, при которыхъ растрата и присвоеніе или свидѣтельствуютъ о преступности намѣреній, или объ извинительности побужденій.

Данный случай весь сводится вотъ къ чему: князь принялъ,—по просьбѣ ли взыскателей, по своей ли просьбѣ къ нимъ,—это все равно, —на храненіе отъ судебнаго пристава скаковую конюшню Щодро, описанную за долги и оцѣненную для продажи, по неопыт­ности взыскателей, всего въ і.боо рублей, при цѣнности имущества, по сознанію обвинителя и гражданскаго истца, въ нѣсколько десят-

ковъ тысячъ. Лошам, числомъ іб, были помѣщены въ конюшнѣ Бар» дина, при чемъ хранителю не было дано денегъ для уплаты за помѣ­щеніе и прокормъ. Срокъ содержанія лошадей (время, оплаченное хозяину помѣщенія) истекалъ въ первыхъ числахъ іюля, а продажа была назначена и іюля.

Въ день продажи лошади были уведены изъ помѣщенія, и приставъ не могъ произвести торга. Но передъ глазами пристава была бумага хранителя, что лошади живы, цѣлы и здоровы, но уведены частью въ Царское Село на скачки, частью въ деревню, за неимѣніемъ средствъ на уплату за помѣщеніе.

Извѣстіе не вызвало ни со стороны взыскателей, ни со стороны пристава, опасенія, что лошади растрачены, и на самомъ дѣлѣ, по фактамъ, на которые ссылаются сами обвинитель и гражданскій истецъ, лошади до сентября продаваемы не были. Слѣдовательно, въ іюлѣ былъ уводъ лошадей изъ помѣщенія, но не растрата ихъ, ибо въ сентябрѣ онѣ были цѣлы, и до сентября цѣлость ихъ не возбуждала сомнѣнія.

Въ сентябрѣ Щодро начинаетъ продавать лошадей, а князь ему не препятствуетъ, и въ сентябрѣ,—точнѣе, въ самомъ концѣ сентября,— Взыскатель Казиміровъ дѣлаетъ заявленіе приставу, обусловившее за­просъ пристава князю и сообщеніе прокурору о томъ, что соверши­лась растрата.

Время отъ іюля по сентябрь отмѣчается лихорадочною заботой князя, направленной къ тому, чтобы продажи съ аукціона не было, и къ ходатайству предъ кредиторами о томъ, чтобы было дозволено арестъ снять и лошадей продать по вольной цѣнѣ. Съ іюля по сен­тябрь получается,—при частичной уплатѣ долга, или перепискѣ вексе­лей,—или письменное удостовѣреніе, или словесное, которое князю казалось достаточнымъ для прекращенія взысканія. Затѣмъ лошади продаются Мордвинымъ-Щодро.

Установленъ и тотъ фактъ, что заявленій приставу, вызвавшихъ съ его стороны снятіе ареста, въ дѣлѣ нѣтъ, и формальная обязан­ность князя, какъ хранителя, формально прекращена не была.

Изложенное,—это такъ ясно для самаго непосредственнаго созер­цанія,—указывало на рамки спора.

Надо было выяснить: были ли даны кредиторами тѣ посредствен­ныя и непосредственныя согласія на отложеніе торговъ и на воль­ную продажу лошадей, о которыхъ говоритъ князь? И если согласія былй, то въ исчерпывающемъ ли волю всѣхъ кредиторовъ ко­личествѣ?

Если воля шла ото всѣхъ, то достаточно ли этого, и не имѣло ли

отсутствіе формальнаго распоряженія пристава о снятіи ареста зна­ченіе достаточное, чтобы превратить фактъ въ преступленіе?

Между тѣмъ, обвинительная сторона,, давшая мѣсто чуждому эле­менту, не разрѣшающему спорнаго вопроса, слишкомъ мало остано­вилась „на единомъ на πoτpe6y^αи слишкомъ легко проскользнула по мѣсту дѣйствительнаго боевого пункта. Обвиненіе не потрудилось продумать настоящее значеніе тѣхъ шероховатыхъ мѣстъ въ поступ­кахъ князя Оболенскаго и Мордвина-Щодро, которыя только внѣш­нимъ видомъ сходны съ злостными поступками, но съ большимъ правомъ могутъ быть объяснены въ духѣ безобидномъ и прими- ригельномъ.

То заботливое и тревожное участіе, которое принималъ князь въ дѣлѣ Щодро объясняется тѣмъ, что по общему, отмѣтившему самую истину, убѣжденію, съ которымъ я спорить не хочу, ибо это было бы неправдой,— князь былъ весь въ нравственномъ долгу передъ Щодро, обусловленномъ дружескими до самозабвенія выручками, какими, какъ доказано обвиненіемъ и защитой Щодро, послѣдній старался помочь . князю послѣ бѣдъ и разореній, нанесенныхъ ему’ неудачей подряда во время турецкой войны.

Щодро угрожало конечное разореніе. Его дорогая конюшня, су­ществованія которой онъ не скрывалъ отъ публики, была описана и оцѣнена нелѣпо: по іоо рублей за кровную, скаковую лошадь.

По установившимся въ джентльмэнскихъ кружкахъ обычаямъ,—а члены бѣговыхъ и скакоЕыхъ обществъ нечужды качествъ этихъ кружковъ, члена настоящіе знатоки и цѣнители лошадей. Придутъ аукціонисты и тѣ темные барышники, которые умѣютъ безнаказанно обращать пуб. личную продажу въ мѣсто открытыхъ сдѣлокъ на пониженіе, платя ничтожныя цѣны за продаваемое и оплачивая халтурами и отходными мнимое отступленіе торгующихся отъ наддачи цѣнъ.

на аукціонъ не пойдутъ пользоваться несчастьемъ со-

Всѣ знаютъ, что даже аукціоны судебные не въ силахъ бороться съ силой зла, и утверждать, что аукціонъ, благодаря конкуренціи по­купателей, возвышаетъ цѣну продаваемаго до высшей цифры—зна­читъ свидѣтельствоваться въ своей наивности.

Нѣтъ, недаромъ люди залѣзаютъ въ долги, платятъ чудовищные проценты, чтобы достать денегъ на отсрочку, когда имъ грозитъ аукціонъ. Будьте увѣрены, что, продавайся съ аукціона, по описи су­дебнаго пристава, Дрезденская галлерея, то, чего добраго, напро- шисься сотни рублей за Сикстинскую Мадонну...

Князю, какъ свѣдущему въ конскомъ дѣлѣ человѣку, во что бы

i'-_l2 Дѣло А. Ф. Мордвина-Щодро и кн. А. Д. Оболенскаго.

то ни стало хотѣлось, чтобы ужаснаго аукціона не было. И я не могу не заявить, что уводъ лошадей въ Царское Село и деревню, прикры­тый формальнымъ правомъ хранителя выводить лошадей изъ одного помѣщенія въ другое, когда въ старомъ помѣщеніи держать ихъ не на что или невыгодно, для меня представляется одной изъ мѣръ со­рвать аукціонъ и тѣмъ дать возможность Щодро не потерять лоша­дей за гроши, но выручить сколь возможно больше, что равно вы­годно и для должника, и для кредиторовъ.

Поступокъ не правомѣрный, но не преступный, какъ не преступны многіе пріемы, неправильные, но не воспрещенные, и послѣдствіемъ которыхъ можетъ быть лишь то или другое хозяйственное мѣро­пріятіе.

Къ концу сентября дѣло перемѣняется. Отъ большинства креди­торовъ получились расписки и заявленія въ учиненіи расчета съ ними; многіе,—и этому нельзя не вѣрить, — словесно разрѣшили князю изъять лошадей изъ-подъ описи и ареста въ ихъ интересѣ.

То и другое несомнѣнно существовало.

Первое положеніе князь доказывалъ, прося огласить расписки и заявленія кредиторовъ. Ему въ этомъ было отказано. Формальныя условія процесса, по мнѣнію суда, его обязывали къ отказу.

Не ожидая такого отношенія къ письменнымъ документамъ, подтвер­ждающимъ окончаніе расчетовъ и выводимое отсюда разрѣшеніе на вольную продажу, князь не озаботился пригласить свидѣтелей по' этимъ собственно обстоятельствамъ. Но вѣдь чего-нибудь да стоитъ та твердость, съ какой князь утверждалъ содержаніе поданныхъ кре­диторами бумагъ, и не боялся провѣрки словъ своихъ письменными документами, а, напротивъ, страстно желалъ провѣрки.

Да если бы и не было этихъ письменныхъ доказательствъ, то сила вещей должна была бы васъ убѣдить въ томъ, что кредиторы удо­влетворены и согласіе ихъ было, что и развязывало руки должнику и хранителю, считавшимъ свои обязанности,—хранить свое въ инте­ресѣ должниковъ,—конченными, за расчетами съ ними. Кредиторы, будто бы пострадавшіе отъ дѣянія, нарушившаго ихъ интересы, отсутствуютъ, ничего не ищутъ. Если бы они были обмануты и оби­жены, они были бы здѣсь.

Наличный гражданскій истецъ, по его собственному слову, при­шелъ ходатайствовать не за нихъ. Явившіеся въ качествѣ свидѣтелей кредиторы ни о какомъ обманѣ ихъ не свидѣтельствуютъ, на нерас­четъ съ ними не жалуются.

Правда, вопреки ихъ взгляда на дѣло и на свои интересы, обви­нитель силится ихъ и васъ убѣдить, что они обижены и неудовле­творены, но кредиторы—люди совершеннолѣтніе, правоспособные и очень ловкіе въ своихъ практическихъ дѣлахъ. Они, когда ихъ оби­дятъ, прибѣгнутъ къ помощи прокуратуры, но когда они обсуждаютъ свои гражданскіе интересы, они въ ея опекѣ не нуждаются. Повѣрьте мнѣ, что въ этихъ вопросахъ они практичнѣе и сообразительнѣе насъ, и въ помочахъ и руководствѣ ни по своей волѣ, ни по слову закона, не нуждаются.

У обвиненія и такъ масса благороднаго дѣла: зло жизни, называе­мое преступленіемъ, такъ часто, что для интересовъ общественныхъ важно, чтобы наши охранители не разбрасывались на такія дѣла, не утруждали себя такой опекой тамъ, гдѣ люди сами лучше разберутся въ своемъ интересѣ...

Согласіе было дано. Кромѣ того, на что ссылался князь, оно должно быть признано и въ отношеніи къ тѣмъ кредиторамъ, которые не оставили слѣдовъ ни своего согласія, ни своего несогласія.

Разъ кредиторы были людьми, занимающимися преимущественно денежными операціями, оттѣненными въ нѣкоторыхъ случаяхъ тяже­лыми выкладками, то такіе люди, для которыхъ всего важнѣе взять больше въ своемъ интересѣ, не могли допустить аукціона, зная, что на аукціонѣ лошади пойдутъ за безцѣнокъ и выручка не покроетъ ихъ номинальнаго долга. Лошадиныхъ охотниковъ не было, слѣдова­тельно, они, по неподготовкѣ къ лошадиному барышничеству, сами покупать лошадей не пошли бы. Ихъ собственный интересъ требо­валъ недопущенія аукціона.

А если такъ, то что же сдѣлано? А вотъ что: дѣяніе, котораго лучше бы не дѣлать, потому что въ немъ похвальнаго нѣтъ ничего, но въ которомъ не найдешь достаточно злой воли, чтобы обратить его въ преступленіе...

Подсудимые, довольствуясь фактически выраженной волей креди­торовъ,—притомъ настоящихъ кредиторовъ, а не Каземірова, который какъ это ясно изъ показанія Миронова, былъ только повѣреннымъ,— не озаботились оформить положеніе дѣла и слишкомъ понадѣялись на факты, еще не подкрѣпленные формой.

Съ ними случилось нѣчто подобное такому казусу: получается телеграмма, что я умеръ. Судебный приставъ описываетъ мою квар­тиру и загоняетъ мою семью въ двѣ комнатки, обезцѣненныя выно­сомъ всего моего имущества въ запечатанныя комнаты.

Но извѣстіе ложно. Я пріѣхалъ и, вмѣстѣ съ семьей, радуясь

прекращенной печали, не дожидаясь прибытія пристава или долго­дневнаго распоряженія о снятіи печатей, ломаю наложенныя оши­бочно печати.

Формально здѣсь совершился сломъ печатей, но неужели здѣсь то преступленіе, которое имѣлъ въ виду законъ, охраняя печати, на­ложенныя въ интересѣ разумнаго общественнаго интереса? Такого идолопоклоненія формѣ, какъ въ данномъ случаѣ, лишенной всяческаго значенія и по существу, и по цѣлямъ, имѣвшимся при описаніи имущества умершаго — едва ли желаетъ законъ. Нельзя же считать законныя предписанія за сѣти, разбросанныя въ надеждѣ улова ротозѣевъ, а не въ цѣляхъ уловленія злыхъ людей?

По прекрасному выраженію одного изъ выдающихся учителей на­шего дѣла, законъ—не силки, а барьеръ, чтобы гражданинъ не по­скользнулся и не упалъ.

Если бы обвиненіе осторожнѣе было въ выводахъ, поражающихъ обвиняемыхъ, оно не стало бы извлекать изъ фактовъ такіе выводы, которые берутся какъ возможные, а не какъ необходимые.

Оно, помня, что единственное препятствіе къ снятію описи и ареста съ имѣнія Щодро, бывшее въ виду къ 25-му сентября, было въ заявленіяхъ и мѣропріятіяхъ Казимірова, должно было бы при­помнить, что Казиміровъ, какъ это видно изъ показанія Миронова и расписокъ, имъ къ дѣлу предъявленныхъ, получилъ извѣщеніе,, что вся претензія уплачена и ему велѣно было возвратить всѣ листы на Щодро. Онъ возвратилъ одинъ исполнительный листъ, а другой, подъ предлогомъ, что онъ у судебнаго пристава, оставилъ у себя, обѣщаясь, какъ и слѣдовало повѣренному, возвратить его, разъ до­вѣритель приказываетъ.

Князь, имѣя записку о прекращеніи претензіи хозяиномъ ея, Ми­роновымъ, во всей суммѣ, считалъ дѣло законченнымъ, а Казимі­ровъ, оставивъ исполнительный листъ у себя, тогда, когда князь спѣшилъ дать Щодро вѣсть, что вольная продажа разрѣшена, за­явилъ объ исчезновеніи лошадей.

Не ясно ли, что не князь, а Казиміровъ дѣлалъ крупную ошибку противъ закона, предъявляя требованіе по удовлетворенному листу и подводя Оболенскаго и Мордвина подъ уголовщину тогда, когда зналъ навѣрное, что лошади, за уплатой долга, освобождены, и лишь формальная принадлежность исполнительнаго листа ему, Казимірову. можетъ придать дѣлу видъ уголовнаго дѣянія и открыть для его интересовъ особые, широкіе горизонты...

Я кончилъ. Располагая тѣми данными, какія намъ' давали условія процесса, я оспорилъ тѣ факты и выводы, какіе относятся къ вопро­самъ настоящаго дѣла. Я безсиленъ былъ спорить лишь съ тѣми по­сторонними обстоятельствами, которыхъ не ожидалъ и которыя уси­лили свое значеніе, явившись въ моменты, лишающіе насъ средствъ опроверженія.

Идетъ дѣло о растратѣ лошадей Щодро, при попустительствѣ хранителя, а чуть не за полчаса до дѣла вызываютъ свидѣтеля со­общить гнетущія подробности, бросающія на Щодро и на князя по­дозрѣніе въ другомъ дѣяніи, которое по отношенію къ Щодро отвергнуто судомъ, а по отношенію къ князю никогда не возбуждало подозрѣнія. Чуть не за полчаса извлекаются вещественныя доказа­тельства изъ другого дѣла и бьютъ по насъ...

Конечно, требованія обвинителя опирались на формальное право и не могли быть отвергнуты судомъ. Но, думается мнѣ, что, ввѣряя мечъ на защиту закона своему „оку“, государство считало, что хра­нитель самъ соблюдетъ тѣ правила рыцарской морали, которыя тре­буютъ условій равноправія въ борьбѣ и битвы на равномъ оружіи.

Судъ—не война. Тамъ, озабоченная сокрушеніемъ вражьей дер­зости, величіемъ и славой отечества, государственная власть возво­дитъ въ подвигъ всѣ мѣры, отъ минъ и подкоповъ до засадъ и вы­лазокъ, которыми разумный военачальникъ сокрушаетъ непріятеля и охраняетъ жизнь ввѣренныхъ ему защитниковъ отечества.

Но въ судебномъ бою—другія условія: подсудимый—сынъ своей страны и, можетъ быть, нашъ несчастный, можетъ быть, еще гонимый братъ. Законъ столь же думаетъ о немъ, сколь и о необходимости кары дѣйствительному злодѣю.

Отсюда его забота о дарованіи подсудимому всѣхъ средствъ оправданія, отсюда его милосердіе, растворяющее строгость кары.

Процессъ принимаетъ видъ не истребленія, а поединка между охраной закона и охраной личной чести.

Допускаемыя въ бою мины и засады, вылазки и диверсіи, здѣсь не у мѣста: здѣсь онѣ нарушаютъ чувство мѣры.

И если я правъ, что это чувство не было вполнѣ удовлетворено въ настоящемъ дѣлѣ, и чаша обвиненія имѣла лишнія гири, то да найдутъ подсудимые въ ващемъ спокойномъ и чуждомъ предубѣжде­нія житейскомъ благоразуміи и въ вашей общей способности къ различенію добра и зла и къ оцѣнкѣ человѣческихъ поступковъ по ихъ внутреннимъ достоинствамъ и недостаткамъ—ту желанную до­бавочную гирю, которая возстановитъ нарушенное равновѣсіе...