Дѣло Азбукиной.

Дѣло Азбукиной (графини Мусиной-Пушкиной),

обв. въ подлогѣ въ актахъ о рожденіи ребенка.

Въ 1861 году Елизавета Бекманъ послѣ нѣсколькихъ лѣтъ незаконнаго сожительства съ графомъ В.

Во время внѣбрачной совмѣстной жизни Бекманъ дѣтей не имѣла, хотя, по по ея словамъ, за 1V₂года до брака у нея былъ выкидышъ младенца. Вскорѣ послѣ брака графиня Мусина - Пушкина стала говорить окружающимъ ее лицамъ, что она беременна. Вмѣстѣ съ тѣмъ начинаютъ распространяться слухи, что беременность графини ложная, что графиня задумываетъ устроить мнимые роды, что она взяла себѣ въ услуженіе дѣвушку, которая скоро должна родить, и что этотъ ребенокъ будетъ выданъ за графскаго.

По настоянію родныхъ графа Владимира Владимировича Мусина-Пушкина, въ то время уже совсѣмъ больного, врачомъ въ началѣ мая 1862 г. произво­дится освидѣтельствованіе графини, удостовѣряющее, что въ это время у гра­фини признаковъ беременности не было.

Въ ночь на 27-е сентября графъ В. В. Мусинъ - Пушкинъ, разбудивъ при­слугу, сообщилъ ей о рожденій графиней дочери. 3 октября ребенокъ былъ крещенъ, а затѣмъ занесенъ въ метрическія книги законной дочерью графа, Александрой.

Послѣ смерти Владимира Мусина - Пушкина, черезъ пять лѣтъ по рожде­ніи ребенка, братъ графа, Алексѣй Владимировичъ, заявилъ судебной власти о томъ, что выдаваемый женою брата за своего ребенокъ рожденъ не ею, а находив­шейся въ то время у нея въ услуженіи крестьянкой Азаевой и что это сдѣланоего невѣсткой въ цѣляхъ укрѣпленія за собой имущества его покойнаго брата.

Со словъ Азаевой было выяснено слѣдующее: графиня Мусина - Пушкина, замѣтивъ ея беременность, уговорила ее отдать ей ребенка.

Графиня Мусина - Пушкина, въ то время уже вышедшая замужъ за Азбу- кина, сперва показала, что дочь Александра рождена дѣйствительно ею и что разсказъ Азаевой вымышленъ, затѣмъ черезъ полгода она измѣнила свое показаніе, разсказавъ, что ребенокъ рожденъ не ею, а привезенъ ея мужемъ послѣ того, какъ у нея въ Москвѣ, за недѣлю до этого случая, былъ выки­дышъ, и что мужъ самъ уговорилъ ее выдать этого ребенка за своего.

Незадолго до суда и на судѣ Азбукина отказалась отъ послѣдняго объ­ясненія, заявивъ, что [дала его по уговору повѣреннаго графа А. В. Мусина- Пушкина, обѣщавшаго ей за это 100 т. руб., и поддерживала первоначальныя объясненія.

Лѣчившій графиню во время, къ которому относится подлогъ въ актахъ рожденія ребенка, врачъ показалъ, что правильнаго теченія беременности тогда у графини быть не могло въ виду ея болѣзни.

Изъ разсказовъ домашнихъ графа Мусина - Пушкина можно было заклю­чить, что графиня въ то время симулировала беременность.

На основаніи этого Елизавета Федоровна Азбукина была предана суду по обвиненію въ подлогѣ въ актахъ о рожденіи ребенка (1441 ст. Улож. о наказ.); крестьянка Азаевг и служившая у Азбукиной Федосья Семенова обвинялись въ пособничествѣ совершенному преступленію.

Дѣло это слушалось въ Московскомъ Окружномъ Судѣ съ участіемъ при­сяжныхъ засѣдателей 24 января 1873 года.

Предсѣдательствовалъ тов. пред. Щепкинъ, обвинялъ тов. прок. Демидовъ.

Гражданскій искъ со стороны графа Алексѣя Владимировича Мусина - Пуш­кина поддерживалъ Ф. Н. Плевако.

Защищали графиню Е. Ф. Мусину - Пушкину, по второму мужу Азбукину, прис.

Всѣ подсудимыя вердиктомъ присяжныхъ засѣдателей были признаны неви­новными и судомъ оправданы.

Гражданскій искъ оставленъ безъ разсмотрѣнія.

Рѣчь повѣреннаго гражданскаго истца.

Моя задача, г.г. присяжные засѣдатели, будетъ короче задачи г. товарища прокурора: я не имѣю права, подобно ему, настаивать на томъ, что подсудимая виновна въ извѣстномъ преступленіи.

Я не имѣю въ виду добиваться той цѣли, которая принадлежитъ прокурорскому надзору,—чтобы по признаніи подсудимыхъ винов-

ними законъ наложилъ на нихъ ту кару, которая накладывается на всякаго, не уважающаго требованія закона. Къ счастью для меня, слово мое не будетъ имѣть прямою цѣлью отягощенія участи под­судимыхъ.

Въ интересахъ семейства графа Мусина-Пушкина я буду говорить объ одномъ вопросѣ: ребенокъ, котораго Елизавета Федоровна назы­ваетъ своею дочерью п дочерью своего покойнаго мужа, графа В. В. Мусина-Пушкина,—дѣйствительно ли ихъ ребенокъ и дѣйствительно ли онъ имѣетъ право войти въ это семейство и назвать членовъ его тѣми именами, которыми въ правѣ называть ихъ законная дочь В. В. Мусина-Пушкина.

Вопросъ, который возникъ по настоящему дѣлу въ семействѣ графа Мусина-Пушкина, вовсе не имущественный исключительно, какъ повидимому старался доказать вчера защитникъ Азбукиной. Если вы припомните, то дѣло это начато не тѣми лицами, которымъ особенно близки имущественные интересы послѣ покойнаго графа. Здѣсь чи­таны были письма кн. Меньшикова, кн. Трубецкого, Шернваль-Вал- лена и др., которые, благодаря родству, связаны съ Мусиными-Пуш­киными. Эти лица первыя начали это дѣло, въ которомъ они не имѣли никакого имущественнаго интереса; они первыя заинтересовались вопросомъ, дѣйствительно ли у В. В. Мусина-Пушкина родилась дочь.

Такимъ образомъ невѣрно то положеніе, которое, повидимому, проводилось во время судебнаго слѣдствія,—что дѣло это обязано своимъ происхожденіемъ только желанію потерпѣвшаго отъ преступ­ленія, гражданскаго истца графа А.

Напротивъ, переписка по этому дѣлу началась давно, еще при жизни В. В. Мусина-Пушкина, началась благодаря слухамъ о томъ, что графиня Мусина-Пушкина ложно выдаетъ себя беременною. Слухи не представляютъ, конечно, вѣрнаго доказательства какого-нибудь событія, но, съ другой стороны, со слуховъ начинаются свѣдѣнія о всякомъ мало-мальски достовѣрномъ событіи. Если дѣйствительно гра­финя Елизавета Федоровна принимала разнаго рода мѣры, чтобы сообщить ложныя свѣдѣнія о своей беременности, то, конечно, подоб­ныя мѣры прежде всего должны были быть извѣстны прислугѣ, да­лѣе—тѣмъ лицамъ, съ которыми прислуга перешептывалась, и затѣмъ слухи пошли далѣе, при чемъ къ нимъ прибавлялось много недосто­вѣрнаго, недѣйствительнаго.

На эту недостовѣрность многаго и указываетъ кн. Меньшиковъ въ своемъ показаніи. Какъ вы помните, онъ сообщалъ много свѣ­

дѣній и частью самъ называлъ ихъ такими, которымъ особенно вѣ­рить нельзя.

Но что было однообразнаго во всѣхъ слухахъ, исходившихъ изъ мѣстности Клинскаго уѣзда, гдѣ жили Мусины-Пушкины, это—то, ■ что графиня не беременна, что матерью она не будетъ и старается сообщить невѣрныя свѣдѣнія о своей беременности. Подобные слухи волновали родню Мусина-Пушкина, и ими-то объясняются дальнѣйшія дѣйствія.

Конечно, слухи, распространяющіеся въ извѣстной мѣстности, не всегда заслуживаютъ довѣрія; если, напримѣръ, про лицо, которое мы особенно уважаемъ, распространяется слухъ обидный для него, то мы нисколько не повѣримъ этому слуху; напротивъ, мы скорѣе повѣримъ слуху о такомъ человѣкѣ, котораго считаемъ способнымъ къ дѣйствію, приписываемому ему.

Родственники графа Мусина-Пушкина повѣрили слухамъ объ Ели­заветѣ Федоровнѣ по другимъ обстоятельствамъ, которыя сопрово­ждали настоящее дѣло.

Показалось страннымъ, почему же въ теченіе пяти лѣтъ до 1861 года больная женщина ни разу не рожала, а затѣмъ, вступивъ въ бракъ, сдѣлалась такъ счастлива, что въ теченіе 19 мѣсяцевъ при­несла дв^ъ дѣтей—дочь Александру и сына Владимира.

Сомнѣніе родственниковъ графа Мусина-Пушкина росло еще и потому, что они знали В. В. за человѣка больного. Изъ судебнаго слѣдствія видно, что онъ передъ рожденіемъ дѣвочки Александры находился на излѣченіи у доктора, а затѣмъ впослѣдствіи Сенатъ призналъ его человѣкомъ умственно разстроеннымъ, и надъ нимъ назначена была опека.

Вся эта совокупность обстоятельствъ вела къ тому предположенію, что врядъ ли у Елизаветы Федоровны могли быть дѣти.

Съ другой стороны, было понятно ея желаніе имѣть дѣтей. Дѣло въ томъ, что положеніе вдовы при отсутствіи дѣтей довольно неза­видное: она получаетъ весьма незначительную долю изъ состоянія мужа; если же послѣ умершаго супруга есть дѣти, то все имѣніе остается въ семьѣ.

Сомнѣніе родственниковъ повело къ тому, что графиня Мусина-

Пушкина была освидѣтельствована докторомъ Гартманомъ. Замѣтьте, что это освидѣтельствованіе произведено было при жизни покойнаго В. В. Послѣднее замѣчаніе я дѣлаю для того, чтобы до извѣстной степени ослабить то соображеніе, которое высказано вчера против­ною стороною,—что не началось ли преслѣдованіе Елизаветы Федо­ровны собственно изъ желанія, чтобы называемое ея дочерью дитя не было признано таковымъ со стороны суда и не воспользовалось имуществомъ, оставшимся послѣ смерти В.

А. В. Мусину-Пушкину дѣло досталось такъ сказать только въ на­слѣдство,—онъ продолжаетъ начатое другими и для этого имѣетъ два интереса: если ребенокъ этотъ—не дочь его брата, то состояніе по­слѣдняго пойдетъ не къ этому ребенку, а туда, куда слѣдуетъ по закону, т.-е къ А. В. Мусину-Пушкину. Но кромѣ этого интереса есть другой, болѣе важный: если этотъ ребенокъ—не дочь его покой­наго брата, то, конечно, для него тяжело навязываніе ему въ родню человѣка совершенно чужого, для него тяжело, чтобы ребенокъ, не принадлежащій его покойному брату, считался его племянницею.

Вотъ этотъ вопросъ, болѣе, чѣмъ имущественный, долженъ зани­мать семейство Мусина-Пушкина, и, вѣроятно, именно этотъ вопросъ заставлялъ принимать тѣ или другія дѣйствія, о которыхъ мы слы­шали въ перепискѣ родственниковъ Мусина-Пушкина, носящихъ дру­гія фамиліи. Тѣ лица вовсе не заинтересованы здѣсь имущественно, но они не менѣе графа А. В. были заняты вопросомъ, что же это въ самомъ дѣлѣ, родственница ихъ или нѣтъ, слѣдуетъ ли ее ввести въ ■свой домъ или слѣдуетъ смотрѣть на нее, какъ на чужую, о которой должны заботиться лица, связанныя съ нею естественною связью.

Для разрѣшенія этого вопроса вчерашнее слѣдствіе представило тѣ или другія данныя. Конечно, прежде всего приходится разрѣшить этотъ вопросъ такимъ образомъ, что, если по какимъ-нибудь дан­нымъ, имѣющимся въ дѣлѣ, оказывается, что Елизавета Федоровна не въ состояніи была никогда быть матерью по какимъ-нибудь физи­ческимъ недостаткамъ, то и сомнѣнія быть не можетъ,—тогда оче­видно, что дитя, о которомъ идетъ рѣчь, не ея.

Но въ настоящемъ дѣлѣ нѣтъ такихъ безусловныхъ данныхъ, которыя бы давали право дѣлать заключеніе, благопріятное для граж-

данскаго истца. Мы только знаемъ, что графиня была больна извѣст­ною женскою болѣзнью, которая препятствовала правильной бере­менности, но не исключала безусловно возможности ея. Такъ сказалъ намъ экспертъ по выслушаніи мнѣнія о болѣзни графини доктора, лѣчившаго ее, и петербургскаго доктора, свидѣтельствовавшаго ее.

Тотъ же петербургскій докторъ далъ свѣдѣніе по болѣе близкому намъ вопросу: если графиня могла быть беременна, то была ли она въ маѣ въ такомъ положеніи, что ребенокъ, рожденный ею въ сентябрѣ, принадлежитъ ей. Судя по тому, что въ маѣ онъ никакихъ признаковъ беременности не нашелъ, слѣдуетъ думать, что беремен­ности или вовсе не было или была только въ самомъ началѣ.

Экспертъ, выслушавъ вчера мнѣніе Гартмана, сказалъ, что должно быть что-нибудь изъ двухъ: или графиня дѣйствительно въ сентябрѣ родила дочь и тогда въ маѣ у нея должны были быть признаки бере­менности, которыхъ не могъ не распознать докторъ, или, если док­торъ не распозналъ ихъ, то графиня или вовсе не была беременна, или могла родить въ сентябрѣ только преждевременно. Но указаній на то, что въ сентябрѣ родился преждевременно ребенокъ нездоро­вый, неспособный къ жизни, мы въ дѣлѣ не находимъ; напротивъ, изъ того факта, что ребенка послѣ рожденія цѣлый мѣсяцъ не кре­стили и, слѣдовательно, не усматривали,, чтобы его жизнь была въ опасности, видно, что ребенокъ, вѣроятно, былъ совершенно доно­шенный, а въ такомъ случаѣ, принимая во вниманіе свидѣтельство Гартмана, надо думать, что матерью этого ребенка была не та жен­щина, которая въ маѣ не имѣла признаковъ беременности, соотвѣт­ствующихъ четвертому мѣсяцу.

Оспаривая свидѣтельство Гартмана, защитникъ Азбукиной гово­рить, что въ этомъ свидѣтельствѣ есть, маленькая несообразность: если бы дѣйствительно Гартманъ въ маѣ не нашелъ у графини ни­какихъ признаковъ беременности, то она не рѣшилась бы такъ рано, именно въ сентябрѣ, назвать чужого ребенка своимъ.

Но не забудьте, что графиня избрала для этого тотъ день, кото­рый былъ днемъ родовъ женщины, согласившейся отдать ей своего ребенка. Графиня, не стѣсняясь свидѣтельствомъ Гартмана, должна была заявить о рожденіи будто бы ею ребенка именно въ тотъ день, когда разрѣшилась отъ бремени Фекла Азаева, иначе ей никто не повѣрилъ бы, если бы она объявила о своихъ родахъ, положимъ, въ ноябрѣ и показала ребенка, рожденнаго два мѣсяца назадъ.

Вотъ данныя, которыя относятся собственно къ медицинской сто­ронѣ дѣла.

Но для разрѣшенія вопроса, чей этотъ ребенокъ, мы имѣемъ еще другія свѣдѣнія-, данныя намъ еще другими подсудимыми.

Фекла Азаева и Федосья Семенова утверждаютъ, что ребенокъ, называемый Александрою Мусиною-Пушкиной, на самомъ дѣлѣ рож­денъ Азаевою. Вѣрить или не вѣрить этому сознанію—это дѣло ва­шей совѣсти; я съ своей стороны считаю нужнымъ указать, что есть достовѣрнаго въ этомъ сознаніи.

Фекла Азаева указываетъ то мѣсто въ домѣ Мусина-Пушкина, гдѣ она разрѣшилась отъ бремени. Присутствіе такого мѣста въ домѣ послѣ многочисленныхъ разспросовъ свидѣтелей не опровергнуто. Федосья Семенова говоритъ, что она присутствовала при родахъ Азаевой.

Вамъ, можетъ быть, покажется сомнительнымъ, какимъ образомъ въ теченіе нѣсколькихъ дней роженица и бабка могли быть скрыты въ домѣ такъ, чтобы ихъ никто не замѣтилъ. Противъ этого сомнѣ­нія я укажу на то, что передача ребенка была тайной, которую за­прещалось разглашать, и приняты были всѣ средства къ тому, чтобы постороннія лица не узнали тайны.

Вотъ данныя, по которымъ можно вѣрить показанію Азаевой.

Правда, противъ этого показанія мы имѣемъ показанія другихъ свидѣтелей. Такъ, священникъ говорилъ, что самъ графъ называлъ ребенка своимъ. Въ прочитанномъ показаніи умершей бабушки мы слышали также, что графъ назвалъ ребенка своимъ и сказалъ, что самъ его принялъ.

Но является страннымъ, что у женщины больной, которая посто­янно страдала извѣстными недостатками, оказались роды настолько благополучными, что бабка вовсе не нужна была. Ни бабка, ни свя­щенникъ не были при самыхъ родахъ и потому не могутъ утвер­ждать, что ребенокъ рожденъ былъ дѣйствительно • графинею. Что же касается до словъ • графа, то имъ можно придать и такое значеніе, что, быть можетъ, графъ самъ соизволилъ на то, чтобы чужой ребе­нокъ получилъ его имя, чтобы впослѣдствіи, послѣ его смерти, се­мейство его, состоящее изъ жены и дочери, было защищено отъ вся­каго посторонняго вліянія, чтобы никто другой не могъ поднять руку на имущество его.

Во время судебнаго слѣдствія противная сторона возбуждала во­просъ о томъ, съ какою цѣлью графиня, желая обмануть мужа, при­везла его въ деревню ко времени своихъ родовъ, не слѣдовало ли ей, напротивъ, радоваться, что мужъ находится въ Петербургѣ, и письменно сообщить ему о разрѣшеніи отъ бремени.

Но если бы графъ, имѣя возможность сомнѣваться въ дѣйстви­тельности родовъ, находился бы во время ихъ за 700 верстъ отъ графини, то сомнѣніе его не разрѣшилось бы. Если же графъ видитъ рожденнаго ребенка и не знаетъ, что другая женщина только что разрѣшилась отъ бремени въ его домѣ, онъ скорѣе могъ поддаться обману, чѣмъ если бы въ Петербургѣ узналъ о родахъ графини.

Для разрѣшенія вопроса, чей этотъ ребенокъ, нѣкоторыя данныя можетъ дать и объясненіе предполагаемой матери ребенка. Вы слы­шали, что ребенокъ этотъ находится въ пансіонѣ. Правда, со стороны бывшей графини Мусиной-Пушкиной было заявлено, что ее не допу­скаютъ къ ребенку, но до извѣстной степени позволительно сомнѣ­ваться въ этомъ. Графиня могла бы представить данныя, по которымъ видно было бы, что она прилагала усилія повидаться съ ребенкомъ и этимъ усиліямъ противодѣйствовала чья-нибудь рука. Но этихъ данныхъ не представлено, и намъ остается остановиться на другомъ фактѣ, котораго не оспариваетъ и сама подсудимая,—что ребенокъ отданъ на воспитаніе по ея просьбѣ и что она по отношенію къ этому ребенку ничѣмъ не осуществила естественныхъ правъ и при­вязанностей, которыя существуютъ между дѣйствительною матерью и дѣтьми.

Въ дополненіе къ объясненію, представленному прокурорскимъ надзоромъ для разрѣшенія вопроса, чей это ребенокъ, я упомянулъ обо всемъ томъ, что осталось у меня въ памяти. Цѣль всѣхъ моихъ объясненій—просить васъ разрѣшить сомнѣніе, дѣйствительно ли этотъ ребенокъ рожденъ въ бракѣ графа Мусина-Пушкина съ Ели­заветою Федоровною или рожденъ совершенно постороннею женщи­ною. Это составляетъ главное требованіе наше, отъ котораго даль­нѣйшее зависитъ, какъ слѣдствіе отъ причины.

Вопросъ этотъ поднимается потому естественно, что въ семействѣ Мусина-Пушкина существуетъ сильное убѣжденіе, что здѣсь кроется обманъ. Если бы судъ сказалъ, что дѣйствительно этотъ ребенокъ Елизаветы Федоровны и Мусина-Пушкина, то всѣ сомнѣнія устра­нятся. Мы не желаемъ во что бы то ни стало добиваться, чтобы ре­бенокъ былъ признанъ незаконнымъ, чтобы слѣдущее ему послѣ отца состоянія непремѣнно возвратилось къ брату.

Я не спорю и не имѣю права спорить противъ того, что священ­ное право матери на ребенка и святое право ребенка назвать эту женщину, если только она мать его: „ты, моя родная",—есть такое великое право, предъ которымъ всѣ посторонніе интересы должны отойти на задній планъ и, если вы найдете возможнымъ' сказать, что

ребенокъ этотъ рожденъ дѣйствительно Елизаветой Федоровной, то, конечно, и говорить нечего, что было бы странно, было бы жестоко съ нашей стороны настаивать на томъ, чтобы этотъ фактъ былъ отри­цаемъ.

Но, съ другой стороны, если обстоятельства убѣдятъ васъ, что этотъ ребенокъ не рожденъ Елизаветой Федоровной, а принесенъ со стороны, то тогда подъ вліяніемъ сожалѣнія къ участи ребенка не дерзайте произнести рѣшенія, которымъ, вопреки очевидности, вы назвали бы эту женщину матерью того ребенка: искусственно создавъ между ними родственную связь, вы не дадите ребенку счастья, кото­рое даетъ естественная связь между матерью и дѣтьми. Искусствен­ный союзъ не приводитъ къ счастью. Вы, другой, третій судъ мо­жете заставить эту женщину называться матерью ребенка, можете заставить ребенка считать эту женщину своею матерью, но, если они въ самомъ дѣлѣ не стоятъ въ родственныхъ отношеніяхъ, то союзъ этотъ будетъ союзъ навязанный, насильственный, и несмотря на то, что благодаря вашему⁷рѣшенію ребенокъ пойдетъ рука объ руку съ этой женщиной, онъ останется навсегда сиротой.

Поэтому^ я прошу⁷ васъ разсмотрѣть всѣ обстоятельства настоя­щаго дѣла и разрѣшить стародавнее сомнѣніе, которое зародилось въ семействѣ графа Мусина-Пушкина: ребенокъ, котораго Елизавета Федоровна называетъ своею дочерью, дѣйствительно ли рожденъ ею отъ покойнаго Мусина • Пушкина, или онъ взятъ со стороны, при­надлежитъ кому-нибудь третьему.

И тогда отдайте его этому⁷третьему, который имѣетъ на него бо­лѣе правъ, чѣмъ тѣ, которые стараются теперь доказать свои права...

XIX.