17 Монголы в мир-системной истории

Т. Д. Холл

Университет Де Поу, Гринкасл

ВВЕДЕНИЕ

Данная стагья¹ является кратким изложением моих размышлений о роли монголов в мир-системной истории и опирается на результаты моей совместной работы с К.

Я начинаю свой анализ с краткого напоминания о том, что есть

анализ мир-систем, выделяя недавние попытки расширить изначаль­ную парадигму И. Валлерстайна на докапиталистический период, то есть до 1500 г. н. э. Затем я перехожу к краткому анализу роли центрально­азиатских кочевников в истории Афроевразийской мир-системы, кон­центрируя свое внимание на монголах. Завершится статья некоторыми размышлениями о том, куда же приведет нас дальнейшее исследова­ние, а также обсуждением некоторых насущных теоретических и эм­пирических вопросов.

АНАЛИЗ МИР-СИСТЕМ: КРАТКИЙ ЭКСКУРС

Я ссылаюсь на анализ мир-систем как на перспективу или парадигму в том виде, в котором ее понимает Т. Кун, а не на теорию (Kuhn 1970; 1977). Вкратце, парадигма является более общей, нежели теория.

Холл Т. Д. / Монголы в мир-системной истории, с. 442-467

442

Монголы в мир-системной истории 443

набор предположений, которые направляют проблемы и развитие мно­гих родственных, но соперничающих теорий. Ошибочное принятие мир-системного анализа за теорию, а не парадигму, заставило многих ученых предположить, что ранние работы И. Валлерстайна охватывали всю «теорию». В то время как мир-системная мысль продвинулась на­много дальше валлерстайновских изначальных формулировок, многие из основных предположений происходят из его ранних работ.

Использование термина «мир» в «мир-системах» в последние де­сятилетия несколько сбивает с толку. Часто он видится как синоним «глобального». Однако он более относится к независимой, внутренне когерентной единице социальной организации. Говоря словами Вал­лерстайна, «моя мир-система не есть система в мире или система ми­ра. Это система, которая сама по себе - мир» (Wallerstein 1993b: 294).

Таким образом, мир-система является фундаментальной единицей анализа, в которой должны анализироваться все остальные социальные процессы и структуры. Это, однако, не есть утверждение о том, что ана­лиз мир-систем вытесняет и замещает все остальные типы социального анализа. Напротив, это заявка необходимого, но еще далеко не доста­точного требования для любого социального анализа. Таким образом, все социальные процессы происходят в определенное время и в опреде­ленном месте и позиции внутри мир-системы. Этот контекст является необходимой частью понимания любого социального процесса

Для Валлерстайна существует три основных типа мир-систем: мир-экономики, мир-империи и мини-системы. Мир-экономика состо­ит из государств, торгующих, соперничающих и воюющих друг с дру­гом. Мир-империя - результат политического объединения одним го­сударством других, обычно путем завоевания. Мир-экономики и мир- империи часто являются разными историческими фазами одной и той же системы. Мир-империя может распасться вследствие различных факторов, таких как, к примеру, династический пли экологический кризис.

Эта «современная мир-система» развилась в Западной Европе в течение «длинного шестнадцатого века» (1450-1640 гг.). Раннекапита­листические купцы нуждались в рабочей силе, сырье и рынках. Эти потребности стали движителем расширения торговых коммуникаций и колонизации многих районов мира. Экспансия была длительной, но подверженной циклическим ритмам, что является основным качест­вом мир-системы. Современная мир-система основывалась на разде­лении труда и состояла из: 1) стран ядра, имеющих развитое индуст­риальное производство и системы распределения, обладающих силь-

444

Холл Т. Д. ным государством, буржуазией и крупным рабочим классом; 2) пери­ферийных районов и стран, специализирующихся на добыче сырья и имеющих слабое государственное устройство, малое количество бур­жуазии и много крестьян; 3) полупериферийных стран, экономически, социально и политически являющихся промежуточным звеном между первыми и вторыми. Их социальные структуры либо находятся в со­стоянии транзита, либо имеют смешанную природу.

Капиталисты стран ядра используют принуждение, чтобы заста­вить производителей из периферийных стран принять низкие цены и низкие заработные платы. Подобный неравный обмен способствует развитию центра и одновременному обнищанию периферии. Простран­ственные рамки этого тройного разделения не всегда явны и остаются проблематичными. Вышеизложенное является, в известной степени, «идеальными типами». Го, что было высокотехнологичным в прошлые века (например текстильная промышленность в XVIII-XIX вв.), может являться низкотехнологичным в будущем (как, например, та же тек­стильная промышленность в конце XX в.).

Мир-системнын анализ имеет двойную исследовательскую задачу. Он призван установить: 1) каким образом системные процессы фор­мируют внутреннюю динамику и социальные структуры его компо­нентов (государств, регионов, народов); и 2) каким образом изменения внутри компонентов производят изменения в системе. Анализ мир- систем часто критикуется за свой излишний детерминизм и игнориро­вание человеческого фактора. Эта критика, несмотря на свою обосно­ванность, является избыточной. Частично это происходит потому, что анализы второго типа отражены в книгах и опираются на достаточное историческое описание, в то время как более краткие статьи, такие как эта, дают краткие выкладки, которые часто читаются как первый тип анализа. Вообще одной из перспектив дальнейшего изучения роли степных скотоводов, включая монголов, является более глубокое эм­пирическое и теоретическое понимание мир-системных процессов.

Краткие структурные отчеты имеют тенденцию недостаточно вы­делять динамические аспекты мир-систем. Динамическая диалектика локального и глобального лежит в основе мир-системного анализа. Системы демонстрируют несколько направлений со встроенными циклами, производящих спираль изменений (Boswell, Chase-Dunn 2000). Направления включают: товарность, пролетаризацию, государ­ственное строительство, увеличение размеров предприятий и интен­сификацию капитала. Два главных циклических процесса - волна Кондратьева и гегемонический цикл.

Цикл Кондратьева (К-волна) представляет собой приблизительно 50-летние ценовые циклы. Верхняя часть носит название А-часть, нижняя — Б-часть. К-волны сложно точно датировать, так как они должны измеряться непрямым способом (Grimes 2000). В упрощенном виде это выглядит так - развитие новой технологии дает возможность

Монголы в мир-системной истории 445

экономической экспансии. Однако рынок насыщается, конкуренция растет, экспансия замедляется до тех пор, пока новая или обновленная технология не начнет новый цикл.

I егемония, не в гом смысле, который вкладывал в термин Грам­ши, является состоянием, в котором одно государство в центре доми­нирует в мир-системе посредством его экономической и политической мощи.

ОТ МИР-СИСТЕМЫ К МИР-СИСТЕМАМ

На первый взгляд антропологические и археологические исследования имеют мало общего с мир-системным анализом. Однако, если мы хо­тим понять, как развилась так называемая «современная» (modem) мир-система, и избежать интерпретации текущих процессов в невер­ную мировую историю, мы должны критически изучить его прошлое. Одновременно археологи увидели в мир-системе определенный по­тенциал для понимания региональных систем. В то время, как анализ мир-систем, казалось, предлагал путь для интеграции узких исследо­ваний в более широкие процессы, он также казался слишком про­граммным, слишком структурированным и уделял слишком мало внимания объекту изучения. Эти ранние попытки заставили некото­рых исследователей мир-систем переосмыслить свои основные пред­положения и трансформировать некоторые из них в эмпирические во­просы (Hall, Chase-Dunn 1993) наподобие этого: сколько может быть полупериферийных моделей между центром и периферией и каковы их роли в истории мир-систем?

Другим вопросом является роль различных типов обменов в дина­мике и эволюции мир-систем. Дж. Шнайдер (Schneider 1977) подвергла сомнению повышенное внимание Вачлерстайна к обмену основными товарами и отсутствие внимания к торговле предметами роскоши. Не­сколько исследователей анализировали, как лидеры использовали обмен предметами роскоши или престижными товарами для того, чтобы улучшить свое положение и усилить политическую власть. Эти авторы создали исследования, которые изучали роль обменов предметами рос­коши, военных альянсов и идей по функционированию мир-систем (Peregrine 1992; 1995; 2000; Peregrine, Feinman 1996; Kardulias 1999).

К. Чейз-Данн и Т. Холл (Chase-Dunn, Hall 1991; 1997; 2000) разви­ли эти идеи, показав что расширение мир-системного анализа на дока-

446

Холл Т. Д. питалистические периоды требует трансформации многих компонен­тов теории в эмпирические вопросы. Авторы выдвинули точку зрения, что существовало четыре широкомасштабных типа мир-систем: родо­вые, даннические, капиталистические и, возможно в будущем, социа­листические³. Каждый тип имеет много вариантов или подтипов. Тем не менее каждый из них имеет доминантный способ накопления (mode of accumulation) - более или менее обычный для них способ накопле­ния богатства или капитала, в отличие ог способа производства (mode of production).

Системы, основанные на родственных отношениях, были наиболее ранними, зачаточными формами мир-систем. Они состояли из не­больших, не имевших государственного образования, оседлых групп собирателей. Эти системы имели весьма неразвитые формы диффе­ренциации или иерархии. Так как они не имели государственной орга­низации, их политика была встроена в систему родственных, брачных и гендерных отношений. В то время как подобные системы далеко отстоят от «современной» мир-системы, они являются первоосновой, из которой развились все остальные мир-системы.

Около семи тысяч лет назад началось развитие мир-систем вож- деств. Эти системы имели более четко выраженную иерархию и, в оп­ределенной степени, разделение на центр и периферию. Конфликты между этими системами, а также их динамика (Hall 2001) дали начало первым государствам и данническим мир-системам, которые появи­лись приблизительно пять тысяч лег назад. Очень быстро даннические мир-системы распространились по свету. Они поглотили родовые сис­темы и вождества и доминировали до тех пор, пока голландцы не соз­дали первое капиталистическое государство в XVII веке. Чейз-Дани и Холл (Chase-Dunn, Hall 1997) утверждают, что именно это, а не «дол­гий шестнадцатый век», по Валлерстайну, обозначило появление со­временной, капиталистической мир-системы⁴.

Исследования докапиталистических мир-систем привели к созда­нию нескольких рабочих гипотез. Во-первых, один способ накопления может включать более чем один способ производства. Даннические мир-системы часто включают некоторое число основанных на родстве мини-систем, расположенных обычно (но не исключительно) в пери­ферийных районах. Они могут содержать анклавы, где существуют капиталистические отношения. Однако основное богатство накапли­вается посредством дани, которая выплачивается главному правителю. В этом позиция Чейз-Данна и Холла отличается от взглядов многих других ученых (Denemark et al.2000; Denemark 2000; Thompson 2000). Во-вторых, в добавление к системам торговли основными товарами мир-системы часто имеют сети полнтических/военных обменов, обме­нов престижными товарами и предметами роскоши и обмена инфор­мацией. Для Чейз-Данна и Холла информация включает все виды дан­

ных нематериального, культурного содержания. Каждая из сетей име­ет собственные пределы или границы. Все четыре структуры редко совпадают, за исключением небольших островов или внутри совре­менной мир-системы. Отношения между этими сетями во времени остаются неясными.

В-третьих, все мир-системы «пульсируют», то есть расширяются и сжимаются или расширяются быстрее, а затем медленнее. Когда пуль­сация спорадична и циклична, но не линейна, происходит экспансия. Все виды мир-систем пульсируют, таким образом, пульсации не могут возникать в определенном способе производства или способе накопле­ния. Скорее, такие циклы являются прямым свойством жизнедеятельно­сти системы (Straussfogel 1998, 2000). В-четвергых, Афроевразия (в об­щепринятых терминах «Азия», «Европа» и «Северная Африка») была связана, по крайней мере па уровне информации или обмена предмета­ми роскоши, самое малое в течение двух с половиной тысячелетий. Та­ким образом, события и процессы в Европе не могут объясняться только европейскими процессами. Это делает еще более загадочным то, почему динамика размеров империй и процессы урбанизации, происходившие синхронно в западной и восточной части Афроевразии, были связаны по крайней мере в течение двух тысячелетий (Teggart 1918; 1925; 1939; Chase-Dunn, Manning, Hall 2000). Турчин и Холл (Turchin, Hall 2003) предполагают, что экологические циклы и другие факторы могли бы быть причинами подобной синхронизации циклов в системах, даже раз­деленных значительными расстояниями.

Анализ Чейз-Данна и Холла (Chase-Dunn. Hall 1997; 2000) отлича­ется от остальных в нескольких чертах. Во-первых, они полагают, что существовало много мир-систем, объединенных в четыре широкие категории со множеством подтипов. Во-вторых, они утверждают, что существуют определенные сложные процессы, двигающие эволюцию мир-сисгем (Chase-Dunn, Hall 2000)⁵. В-третьих, полупериферия явля­ется основным локусом изменений. В-четвертых, они не согласны с А. Г. Франком и И. Валлерстайном по поводу исторической глубины «современной мир-системы», хотя и последние авторы признают, что ее исторические корни уходят вглубь на пять тысячелетий. Наконец, Чейз-Данн и Холл видят происхождение государственности как этап эволюции мир-систем, но, в отличие от других ученых, начинают свой анализ задолго до периода формирования государства.

В последнем вопросе настораживает то, почему Чейз-Данн и Холл проводят теоретический и эмпирический водораздел между диффе­ренциацией «центр-периферия» и иерархией центра и периферии. Они определяют дифференциацию «центра -периферии» как «обществ, на­ходящихся на разных уровнях сложности и плотности населения во взаимодействии друг с другом»; тогда как иерархия центра и перифе­рии есть «межобщественное доминирование и эксплуатация» (Chase- Dunn, Hall 1997: 36, 272). Подобное разграничение позволяет упро­

стить как теоретическое, так и конкретно-эмпирическое понимание того, как изначально общества становятся дифференцированными и затем как и когда различия в социальной организации и взаимоотно­шениях дают толчок к иерархическим отношениям, вместо того чтобы полагать, что эти процессы идут одновременно.

ОБЪЕДИНЕНИЕ И СЛИЯНИЕ

Государства, цивилизации и мир-системы постоянно встречались, сталкивались, воевали, завоевывали и разрушали, равно как в некото­рых случаях подвергались разрушению разными негосударственными группами. Государства часто и разными путями старались поглотить или присоединить безгосударсгвенные или аборигенные народы. При­соединение всегда производит сильнейший эффект, даже когда его степень ограничена. Инкорпорация является двусторонним интерак­тивным процессом, характер которого варьируется от мягкого до экс­тремального (Hall 1989а). Называние всего этого процесса «инкорпо­рацией» скрывает важные вариации и затрудняет понимание широкого ряда последствий инкорпорации и реакций на нее, которые происхо­дят на границах мпр-систем (Hall 2000b). Некоторые изменения, про­изошедшие вследствие инкорпораций, обратимы, другие необратимы.

Инкорпорация создаст многочисленные виды приграничных зон (Hall 2000b). Многие из известных нам сегодня групп американских индейцев ведут свое происхождение от слабо интегрированных абори­генных сообществ, объединившихся в процессе инкорпорации (Hall 1989b). Аборигенное сопротивление расширяющимся мир-системам, империям или государствам с последующей мобилизацией осуществ­лялось повсеместно. Самостоятельное возникновение многих из пред­полагаемых эволюционных типов обществ вызывает сомнение, по­скольку последние являются продуктом широкого взаимодействия с государствами и/или мир-системами. Так как эти воздействия являют­ся древними, ясно, что нс все вредоносные последствия принадлежат капитализму, но также и институту государства. При этом нередко истории подобных столкновений отражали взгляды экспансионист­ских государств, согласно которым превосходство государства над негосударственными народами является аксиомой (Wolf 1982).

Иногда инкорпорация подталкивает государства к более сложным формам организации: локальные группы становятся племенами, пле­мена становятся вождествами, а вождества становятся государствами. Подобная реактивная эволюция, как результат инкорпорации, может отразиться и на инкорпорирующем государстве, или мир-систсме. Монгольское завоевание Китая демонстрирует нам, как принудитель­ная централизация может повредить государсгву, инициировавшему ее.

Пример монголов также показывает, как вызванная инкорпораци­ей централизация может привести к трансформации инкорпорируемой группы, в этом случае, во вторичное государство и даже к созданию

империи. Часто эти вторичные государства были внутренне неста­бильны, как это видно в случае степных конфедераций. Они обычно сохранялись до тех пор, пока высокоразвитое оседлое государство снабжало их товарами для торговли. Даже монголы оставались в зави­симости от китайских товаров. Как говорили китайцы: «Поднебесная может быть завоевана на коне, но она не может на коне управляться». Степные империи могли существовать, только получая прибыль от регионального центра.

Исследования отношений государства с негосударственными на­родами в докапиталистический период образуют основу для сравнения взаимоотношений негосударственных обществ с государствами в со­временной мир-системе и отношениями внутри даннической мир- системы. Эти сравнения помогают нам понять, что является уникаль­ным в данных процессах в современной мир-системе. Одним уроком является то, что угнетение и культурное доминирование не являются уникальными для капитализма или для европейцев, но есть общее для всех ситуаций, когда государства взаимодействуют с негосударствен­ными обществами. Однако типы, интенсивность и последствия таких взаимодействий значительно различаются в даннических, раннекапи­талистических и позднекапигалистических мир-системах (Hall 1998а). Болес того, в древних и докапиталистических мир-системах зоны ин­корпорации или фронтиры возникают вдоль всех четырех типов гра­ниц сетей: основных товаров, политико-военных, предметов роскоши и информации. Слишком мало было проделано работы по их сопос­тавлению для того, чтобы прийти к каким-либо выводам.

Близкой по сути проблемой является проблема слияния мир- систем. Отличительным признаком ситуаций слияния является то, что одна мир-система в действительности не поглощает и не присоединяет другую, но они входят друг в друга, то есть сливаются. Можно пред­положить, что подобные слияния происходили вдоль наиболее широ­ких границ информации и престижных товаров, для того чтобы вклю­чить политические и военные связи и, в конце концов, маршруты ос­новных товаров. Именно это было показано Чейз-Данном и Холлом (Chase-Dunn, Hall 1997) в их реконструкции более чем двухтысячелет­ней истории афроевразийских мир-систем.

АФРОЕВРАЗИЯ И СТЕПНЫЕ КОЧЕВНИКИ⁶

Чейз-Данн и Холл доказывают, что в Афроевразии существует по крайней мере три мир-системы: одна с центром в Западной Азии и происходит из первых государств - Месопотамии, позже Египта и Ри­ма; следующая представляет собой мир-системы и государства, воз­никшие в Южной Азии, которые недостаточно изучены с точки зрения теории мир-систем; и, наконец, китайская мир-система. Агентами объ­единения в указанных случаях выступали степные конфедерации, ко- 15 Гринин

торые, несмотря на свой грабительский характер, способствовали раз­витию азиатской торговли.

В своем исследовании «Рим и Китай» Ф. Дж. Теггарт (Teggart 1939) доказывает, что военные действия на восточных границах Рим­ской империи и в западных пределах Китая были связаны друг с дру­гом. Он также утверждает, что механизм данной корреляции пред­ставлял собой передвижения различных центральноазиатских степных народов однако он нс определяет механизмов этого объединения.

В общем, кочевые группы Центральной Азии имеют сегментар­ную линиджную структуру (Barfield 1989; Sahlins 1961). Заметной чер­той сегментарной линиджпой структуры является то, что она позволя­ет легко формировать альянсы и облегчает превращение недавнего врага в союзника, которое часто рационализируется посредством ме­тафоры родства. Эю был единственный путь, через который степные лидеры могли манипулировать течением экономики престижных то­варов для создания более широких союзов и более крупных армий.

Киммерийцы и скифы, которые вполне могли быть первыми конны­ми степняками, появились где-то около IX в. до н. э. Китайские источ­ники, описывающие конных номадов, появляются около IV в. до н. э. Развитие государства Хуину, первой крупной степной конфедерации, совпало с формированием династии 1 (инь в Китае в конце III в. до н. э. Это не было случайным совпадением, напротив, это, скорее, представля­ло собой первый цикл подъема и упадка китайских династий и степных конфедераций, как показывает Барфилд (Barfield 1989: 13; 1991: 23).

Отношения между Степью и оседлыми народами демонстрируют несколько повторяющихся сюжетов в китайской истории. Во-первых, постепенное расширение зон оседлого земледелия вытесняло кочев­ников дальше в степи. Однако сочетание сельскохозяйственной техно­логии и местной экологии ограничивало это распространение. Вдоль приграничья земледельцы иногда перенимали образ жизни кочевни­ков, временами кочевники становились оседлыми. На отдельных уча­стках китайской границы это создавало смешанные зоны. В местах, где зоны вегетации имели четкие очертания, подобный характер имела и граница. В общем, различие между степняками и оседлым населени­ем определялось условиями жизни, но не этничностыо или расой, хотя часто это именно так и выражалось. Это был один из ранних примеров сохранения культурной границы несмотря на постоянное движение людей, семей или групп сквозь нее (Barth 1969). Во-вторых, географи­ческие и политические факторы обуславливали возникновение волн завоеваний или миграций с востока на запад Евразийского континента. I емпература и количество осадков изменялись с востока на запад ев­разийской степи, и па западе находились лучшие пастбища (McNeill 1982: 17; 1987: 265ff., 323). Однако на востоке внимание привлекала китайская империя.

Монголы в мир-системной истории 451

В-третьих, номады представляли мало интереса или ценности для земледельческого Китая, и поэтому им часто приходилось стимулиро­вать торговлю угрозами: набеги и торговля являлись разными средст­вами, служившими одной цели (Jagchid, Symons 1989: ch. 1). Хазанов (Khazanov 1984: 202ff.) отмечает, что в потребности в этой торговле существовала заметная асимметрия. Благодаря специфике своего жиз­ненного уклада, номады испытывали гораздо большую нужду в това­рах, производимых оседлыми народами - как в сельскохозяйственных, так и в ремесленных, — чем земледельцы в товарах, произведенных степняками. Наиболее сильная потребность в обменах с номадами возникла из второго типа торговли, в котором кочевники играли роль посредников между оседлыми цивилизациями. Тем не менее асиммет­рия в торговой потребности объясняет, почему кочевники нередко принуждали оседлые народы к торговле посредством набегов.

Кристофер Беквис (Beckwith 1991) приводит важный пример об­ратного. Уйгуры поставляли тайскому Китаю лошадей, необходимых для внутренней торговли и управления. Таким образом, по крайней мерс в раннем средневековье кочевники поставляли необходимые для жизни товары. Ди Космо (di Cosmo 1994) также опровергает сущест­вование асимметрии на основе отношений Хуппу, замечая, что кочев­ники иногда совмещали сельское хозяйство с кочевым. В то время как ди Космо добавляет несколько тонких нюансов к анализу отношений между кочевниками и оседлыми народами, ничего из того, что он от­мечает, не искажает анализ Барфилда. Рассуждения Беквиса тем не менее не опровергают анализ Барфилда и укрепляют утверждение о том, что кочевые конфедерации иногда выполняли полупериферий- ную роль в торговле. Ясно, что требуется больше информации о по­добной торговле и может потребоваться пересмотр этой концепции.

С течением времени китайцы создали кавалерию, способную бо­роться с кочевниками. Набеги находились в связи с изменяющимися условиями в торговле и изменениями в стабильности государст в (Szyn- kiewicz 1989: 154; Barfield 1989). Китайские чиновники видели в этой торговле способ контролировать кочевников. Лидеры кочевых обществ использовали престижные товары, чтобы поддержать и символизиро­вать собственную власть. Эти взаимодействия вызвали изменения в Китае и у кочевников. Когда китайские династии находились в упадке, кочевники временами помогали защищать от восставших осажденные области. Когда династии находились в стадии подъема, это способст­вовало объединению номадов. Таким образом, степные конфедерации гак же часто являлись источником изменений, как и принимали их.

Барфилд (Barfield 1989) приводит примеры тесной связи между китайской империей и степной политической организацией. Он про­водит четкое разграничение между стратегиями внешней и вну гренней границы. Стратегия внешней границы состояла в том, что домини-

452

Холл Т. Д. рующий степной лидер, используя насилие для запугивания китайских чиновников, балансируя между миром и войной, получал дань (кото­рую китайцы называли «подарками») и улучшал условия торговли. Он тщательно избегал захвата китайской территории, для того чтобы из­бежать вовлечения в сплетения китайской политики, которое подоб­ный захват мог бы вызвать.

Стратегия внутренней границы возникала в тот момент, когда ко­чевая конфедерация начинала распадаться. Тот или иной лидер коче­вой фракции (обычно слабой) искал союза с неким китайским чинов­ником против своих степных противников. Китайские чиновники ис­пользовали сложившуюся ситуацию, чтобы натравливать «варваров против варваров» (Yii Ying-shih 1967: 15; Kwanten 1979: 12ff.; Beck­with I987d). Лидер кочевой фракции иногда входил в союз с частью китайской армейской верхушки, чтобы победить своих врагов. Он также старался использовать свои хорошие отношения с китайцами, чтобы прервать поступление китайских товаров своим противникам. Подобная практическая монополия на китайские товары стала мощ­ным орудием для обретения сторонников. Это особенно хорошо рабо­тало в системах с сегментарной линиджной структурой, где экзотиче­ские товары использовались для улучшения статуса и репутации лиде­ров, то есть в экономиках предметов роскоши. Как только такой лидер получал верховную власть, он мог использовать се либо для объеди­нения кочевых групп и возвращения к стратегии внешней границы, либо оставлял их политически разъединенными и укреплял свою власть в ограниченном регионе.

Циклическое использование стратегий внутренней и внешней гра­ницы являлось механизмом, синхронизировавшим усиление степных политий с усилением китайской империи и фрагментацию степных конфедераций с распадом китайской империи. Только когда аграрная империя была сильна, можно было «доить» ее посредством политики внешней границы. Когда империя была слаба, степные лидеры скло­нялись к стратегии внутренней границы, создавая союзы с местными военными вождями.

Эта цикличность объясняет, почему эта «опасная граница» (Barfield 1989) оставалась относительно постоянной. Кочевники не могли править оседлым населением, не став при этом оседлыми. Од­нако оседлые государства не могли завоевать кочевников, не делая их оседлыми. Они могли пытаться контролировать номадов, комбинируя барьеры и высокомобильныс войска, которые могли побеждать кочев­ников их собственным оружием (Lattimore 1962: 485). Таким образом, центральноазиатские кочевники, особенно монголы, могли создавать огромные империи, но не могли надолго сохранять их. Напротив, ки­тайцы могли манипулировать кочевниками, но нм никогда не удава­лось подчинить своих степных противников. Китаизация кочевников

Монголы в мир-сисгемной истории 453

отмечалась часто, однако «монголизация» приграничных китайцев фиксируется редко (кроме Lattimore 1940; 1962а).

Воздействие цикличности стратегий внутренней и внешней границ в афроевразииском масштабе распространялось волнами по степной территории и иногда вынуждало кочевников двигаться на запад. Когда китайская мир-система становилась многоцентрнчной, связанные с ней степные конфедерации также распадались па отдельные части. Конфликт между кочевыми группами нередко разрешался миграцией более слабой группы на новую территорию. Гак как конфедерация, союзная китайцам, была, как правило, более крупной и сильной, чем ее противники в глубине степи, она могла легко завоевать и изгнать их. Поэтому крупномасштабная миграция на запад была обычной. Так, Западная Азия подвергалась периодическим многочисленным завое­ваниям вытесненных племен. Эго один из факторов синхронизации упадков и подъемов империи и расцвета и упадка городов в восточно­азиатской и западноазиатской мир-систсмах (Chase-Dunn, Manning, Hall 2000) . В то же время неправильно было бы считать, что именно набеги кочевников были главными причинами падения восточно- и западноазиатских империй. Падение империй во многом вызывалось чрезмерным увеличением, а затем сокращением расходов на содержа­ние империй (Tainter 1988; Hopkins 1978а). Тем не менее эта тенден­ция вызывала миграции и усиливала набеги кочевников, которые ус­коряли развал империй.

Данный анализ степных конфедераций дает пищу для дискуссии по поводу роли классовых отношений в формировании государства. Согласно традиционному марксистскому подходу государства появ­ляются только после формирования классов. Несмотря на то, что у центральноазиатских номадов наблюдалось имущественное расслое­ние, было бы преувеличением называть это классами. Кроме того, су­ществовала постоянно повторявшаяся проблема перехода кочевников к «племенному» строю после распада их, условно говоря, «госу­дарств». Проблема здесь в господствующей точке зрения, согласно которой происхождение государства есть явление исключительно эн­догенное. Степные конфедерации представляли собой единственные чисто «даннические» государства в том смысле, что основной доход они изымали только у других государств, в то время как собственные подданные давали очень мало. Формирование степных конфедераций можно объяснить, лишь принимая во внимание мир-системные отно­шения. Это был необычный случай, когда менее сложная и менее иерархическая периферия или полупериферия (в рамках различения центра-периферии) эксплуатировала более сложный центральный ре­гион. Этот пример наглядно показывает, почему Чейз-Данн и Холл (Chase-Dunn, Hall 1997) настаивают на том, что отношение между раз­личием центра-периферии и иерархией центра-периферии должно изучаться эмпирически, а не предполагаться теоретически.

Степные конфедерации могут пониматься как полупериферийные, а не как периферийные. Если китайская империя представляла собой центр, отдаленные кочевники - периферию, и ближние степные кон­федерации - полу периферию, тогда такая ситуация представляет со­бой интригующую загадку мир-системы. Здесь полупериферия растет вследствие неравного, в свою пользу, обмена с центром и использует свою мощь для блокирования процесса формирования соперничаю­щих полупериферий. Однако тем не менее она остается зависимой от центра в том смысле, что это отношение находится в зависимости от мазериального состояния центра.

Кажущаяся противоречивость эксплуатации полупериферией цен­тра частично нивелируется соотношением размеров. Китайские госу­дарства превосходили степные конфедерации по населению в сто и более раз. Таким образом, то, что они давали степнякам, было относи­тельно малым по сравнению с другими обменами, и тем не менее представляло жизненную необходимость для номадов. Поэтому одни и те же обмены представлялись степным кочевникам «даныо», в то время как китайцы называли их «подарками» или «взятками» (Jagchid, Symons 1989: гл. 2 и 4).

На другом конце Афроевразии негосударственные народы, проти­востоявшие Риму, были более разнообразными и представляли собой проблему другого рода (Dyson 1985; Wells 1999). Вдоль восточной и южной (то есть Северная Африка) границ негосударственные народы были более или менее одинаково подвижными скотоводами. На евро­пейских границах народы варьировались от полуоседлых ранних зем­ледельцев до сложных вождеств. Рим оказывал значительное, хотя и неравномерное давление на своих соседей, стимулируя политическую централизацию негосударственных обществ. Иногда это давление имело отрицательные последствия и для самого Рима, как, например, в случае разгрома Арминием римских легионов в битве в Тевтобург- ском лесу в 9 г. н. э. (Wells 1999).

В отличие от степных кочевников западноазиатские и севсроафри- канские кочевники имели родовую организацию, которая менее под­давалась экспансии посредством включения в «фиктивную» генеало­гическую структуру. Это, возможно, отражало важные географические различия (Barfield 1990). Эти номады более часто и охотно чередовали кочевой и оседлый образы жизни (Cribb 1991). Это могло происходить из-за того, что эти номады, в особенности когда они занимали очень разнообразный ландшафт, - трансгумансный тип хозяйства. Соответ­ственно они часто имели симбиотические отношения с оседлыми зем­ледельцами регионального центра (Barfield 1993: 94).

В конце концов, римская стратегия отношений с негосударствен­ными обществами отличалась от китайской, а также парфянской, се- левкидской, сасанидской и стратегий других государств Западной

Монголы в мпр-системной истории 455

Азии. Продолжая свою раннюю политику федерализации, Рим часто старался превратить своих стародавних негосударственных противни­ков в союзников. Эта стратегия перемежалась с территориальным, или прямым, либо гегемоническим, или непрямым, контролем.

Маттингли (Mattingly 1992) отмечает, что конфликты римлян со скотоводами Северной Африки, в отличие от знаменитого анализа римской стратегии Э. Люттвака (Luttwak 1976), не всегда имели целью держать кочевников подальше от своих пределов, даже в позднеим- перскпй период. «Римские границы любого типа (стены, земляные сооружения, реки, горы, пустыни или системы дорог и фортов) не предназначались для блокады или первоначального сдерживания на­ступающих сил противника. Скорее, они представляли собой фильтры, предназначенные для облегчения наблюдения и контроля за движени­ем в территориях и зонах доминирования» (Mattingly 1992: 56). Таким образом, Рим склонял кочевников-скотоводов к стратегии внутренней границы и блокировал любой сдвиг к стратегии внешней границы с помощью разумной комбинации дани, альянсов и политики «разделяй и властвуй» (Mattingly 1992: 54). Эти способы также облегчались уже отмеченными нами географическими и родоплеменными различиями.

Итак, Риму редко противостояли объединенные конфедерации ти­па тех, что противостояли Китаю. Это не избавляло от угрозы и влия­ния кочевников на Рим или другие империи Западной Азии. Цен­тральноазиатский цикл кочевнических конфедераций приводил к син­хронизации приграничной войны в Китае и Риме и направлял объеди­нение и распад систем обмена товарами роскоши и информации в масштабах Афроевразии.

МОНГОЛЫ

О монголах и Чингисхане было много написано. Здесь я только выде­лю те черты, которые мир-систсмный анализ может добавить к деба­там, и не буду углубляться в их богатую и сложную историю. Мон­гольское завоевание являлось одним из наиболее важных процессов, имевших место в истории афроевразийских мир-систем. Барфилд ут­верждает: «Исключительная природа Монгольской империи часто по­нималась неправильно, так как, будучи самым мощным кочевым госу­дарством из всех существовавших, она рассматривалось как кульми­нация политической эволюции степи, а не как исключение, каковым она и являлось» (Barfield 1991: 48). Она представляла собой исключе­ние в нескольких чертах: в процессе прихода Чингисхана к власти, в чжурчженьской реакции на это, в масштабе завоевания, а также в соз­дании государств с городской базой, включая династию Юань.

Чингис поднялся из маргинального состояния и часто сталкивался с оппозицией в лице собственных родичей. Поэтому он не полагался на родство для организации своих последователей, но опирался на

преданность и автократический контроль. Он создал разноплеменную элиту из своих друзей и приближенных.

Исходя из этого, политическая организация Чингисхана не была кульминацией долговременной эволюции степных традиций, так как она отрицала модель имперской конфедерации. Вместо этого мон­гольское государство базировалось на принципах централизованной администрации, разрушении племенных моделей лидерства и жесткой дисциплине, не встречавшейся среди номадов в столь развитой степе­ни. Это было уникальное образование. После падения Монгольской империи кочевники вернулись к более архаичной и традиционной ор­ганизационной модели имперской конфедерации (Barfield 1991: 49).

Это государство нового образца столкнулось с чжурчжэньским полупериферпиным завоевательным государством, которое не стало следовать проверенной временем китайской политике умиротворения. Чингисхан переиграл чжурчжэней с помощью стратегии внешней гра­ницы - разрушительных набегов и склонения к политике умиротворе­ния, а затем как-то неохотно завоевал Северный Китай. Вместе с ма­лой терпимостью Чингиса к сопротивлению это привело к масштаб­ным разрушениям городов и сельскохозяйственной инфраструктуры. Только при Хубилае монголы приняли на себя ответственность за управление Северным Китаем вместо того, чтобы разорять его.

Монгольская империя впервые объединила большую часть Евра­зии в рамках одной империи. Однако слияние было далеко от завер­шения. Мамлюки предотвратили военный захват Египта и Северной Африки. Неудобство лесных зон для конных лучников (Lindner 1981; 1983) в сочетании с успехами рыцарей в лесных зонах (McNeil 1963; 1964; 1882) сохранили Европу от монгольского завоевания.

Объяснение успеха монголов лежит в факторах и процессах, про­исходивших одновременно на нескольких уровнях (Sounders 1971; Morgan 1986; Lindner 1981; 1983: Barfield 1989). Во-первых, государ­ства западной Азии были слабы по сравнению с Китаем и открыты для завоевания. Монголы не знали, что их экологические рамки были бо­лее хрупкими, чем у китайцев, которые часто отстраивали и заново заселяли разрушенные города. Однако в юго-западной Азии такое раз­рушение часто оставалось навечно, особенно когда разрушению под­вергались оросительные системы. 1ак как монголы особенно не утру­ждали себя организацией местной администрации, часто случазось так, что не оставалось тех, кго был бы способен восстановить разру­шенные города и ирригационные системы (Barfield 1989: 201-202).

Во-вторых, клиентныс отношения с монголами являлись выгодной «сделкой» в условиях непрекращавшейся войны. Государства, не под­чинившиеся власти монголов или нарушившие договоры с ними (государство Цзинь в Китае, Западный Туркестан и Тангутское госу­дарство), как правило, уничтожались. 1 осударства же, подчинившиеся

Монголы в мир-системной истории 457

монголам (Маньчжурия, Корея, оазисы Уйгурии), уцелели и часто со­храняли своих правителей.

Чингис был особенно нетерпим к проявлениям нелояльности. Как пишет Барфилд, «карательные войны были настолько разрушительны, что приводили к падению правящих династий и прямой инкорпорации в Монгольскую империю» (Barfield 1989: 200). Это было чем-то но­вым ддя степных набегов в Центральной Азии. На западе им пришлось захватить и управлять государствами, которые они не уничтожили. На востоке сила монголов в конце концов привела их в ловушку, так как они были вынуждены основать новую династию Юань.

Привязанность монголов к степи была третьим фактором их успе­ха. Эти кочевники имели гибкую родовую структуру, которая, с одной стороны, позволяла им привлекать других номадов п иногда даже оседлые группы в свою растущую завоевательную машину. С другой стороны, Чингисхан построил такую командную структуру, выбирая лидеров по их преданности и способностям, а нс из-за родственных связей, что её было сложно расколоть вдоль племенных линий.

Четвертым фактором успеха было присутствие нескольких лиде­ров, которые умно сочетали желание покорять и грабить с нуждами управления. Мункэ, брат Хубилая, осуществил некоторые админист­ративные нововведения, позволявшие направить устремления консер­ваторов на постоянные успешные внешние войны, что позволило ос­вободить ему руки для решения проблем в столице (Λllsen 1987).

Вышеизложенное не является возвращением к теории «выдаю­щихся личностей» в истории. Напротив, мы признаем, что монголь­ское правление являлось формой, отчасти подобной институту лидер­ства «бигмена» (Sahlins 1961; 1963; 1968), которое было особенно чув­ствительно к степени компетенции кандидата. Несколько монгольских вождей подвергали грабежу и облагали данью племена, которые в противном случае покинули бы союз. Го есть внутри своего государ­ства они довели до совершенства стратегию внешней границы, выжи­мая дань из оседлых государств, даже при том, что во внешней поли­тике они часто переигрывали этой стратегией. Далее, монгольские во­жди отличались достаточным опытом п знанием того, как функциони­ровали государства и, несомненно, использовали это знание для того, чтобы выборочно принять и приспособить приемы правления государ­ством для собственных управленческих нужд.

Пятый, и основной, фактор успеха монголов - отличные матери­ально-технические возможности в военной сфере: связи, транспорте и передвижении. Кочевой образ жизни лежит в основе этой способно­сти: большое количество лошадей, глубокое знание географии и спо­собность перемещаться вместе со всеми средствами производства (семьями и стадами).

Используя данные преимущества, все Великие ханы полагались на структуру родства и проницаемость групповых границ в создании

крупных конфедераций. Завоеванные народы могли предпочесть под­чиниться новому хозяину, чем умереть в безнадежной борьбе. В то время как такой подход работал в случае кочевников, он не действовал в случае оседлых народов. Проблема получения дохода облегчалась постоянной экспансией и притоком награбленной добычи. Этот посто­янный приток помогал свести к минимуму межплеменные распри и заглушить недовольство изменениями, пришедшими вместе с импери­ей. Отличная мобильность и коммуникации значительно облегчили процесс сбора крупных армий. Тем не менее, будучи внутренне неста­бильными, эти достоинства являлись временными.

Источником данной нестабильности были технологические и по­литические проблемы. Законная преемственность власти представляла собой политическую проблему. Личные способности, из которых не­маловажными считаются умение создавать союзы и воевать, лежат в основе могущества крупного лидера. Так, война была жизненно важ­ной частью восхождения к власти. Принципы горизонтального и ли­нейного наследования внутри монгольского общества являлись источ­ником внутреннего соперничества и конфликта⁸. Поэтому вооружен­ный захват власти был неизбежен из-за отсутствия ясных приоритетов в системе наследования. Однако институционализация системы насле­дования подорвала бы само основание лидерства. Проблема состояла не только в том, что монголы не смогли институционализировать политическое наследование, как утверждает Айзенштадт (Eiscnstadt 1963), но и в том, что, если бы они смогли добиться этого, они пере­стали бы оставаться монголами. Подобные проблемы были внутренне присущи политическому контролю и сбору доходов.

Превосходство в средствах связи и мобильности способствовало нестабильности, потому что эти возможности были присущи кочевой жизни и являлись врожденными навыками всех кочевых групп и вож­дей. Таким образом, какому-либо одному вождю было практически невозможно монополизировать контроль над стратегическими ресур­сами, чтобы вынудить своих соседей подчиняться. Несогласные всегда имели возможность свернуть свои юрты и откочевать вместе со свои­ми стадами.

Корни данной ситуации лежат в материальной адаптации к непо­стоянной и неопределенной степной среде. Кочевая экономика была очень адаптивна для жизни в нестабильном окружении, гак как бази­ровалась на гибкой родственной системе и текучей форме лидерства, которая быстро реагировала на изменяющиеся обстоятельства. Эта адаптация позволяла организовывать мобильные армии, однако одно­временно ограничивала экспансию. Кроме того, она была совершенно не приспособлена к управлению оседлыми земледельческими культу­рами. Именно поэтому край степи оставался постоянной границей (Lattimore 1940; Lindner 1983; McNeil 1964; Whittaker 1994).

Тем не менее, несмотря на достаточно короткое существование (немногим более века), единство монголов принесло значительные изменения в Афроевразию. Монгольское завоевание открыло север­ный путь, ведущий из Китая в Европу в обход путей, пролегающих через современные Иран и Ирак или через Индийский оксан. Последо­вавшая стабильная торговля между Востоком и Западом, проходившая по степи, открыла новые торговые циклы. «Постепенно обмен рабов и мехов на товары, происходивший с севера на юг, дополнил поток то­варов с востока на запад, осуществлявшийся с помощью караванов» (Bentley 1993: 56). Еще одним важным последствием стало распро­странение бубонной чумы в Европе и Китае (McNeil 1976). «Черная смерть» сначала прошлась по Китаю в 1331 г., унеся огромное количе­ство жизней, а затем по Европе в 1348 г., уничтожив от одной трети до половины населения континента, что в конце концов повлияло на из­менение отношений между феодалами и крестьянами.

Распространение чумы, возможно, также являлось причиной упад­ка монгольской державы (McNeil 1976: 132-175). Бацилла Pasteurella pestιs,возможно, пришла с монголами из Маньчжурии в степи Сред­ней Азии. Здесь она распространилась среди местных грызунов и при­няла эндемический характер. Затем она распространилась в Китай и Европу и, возможно, среди многих центральноазиатских номадов. Ес­ли так, то чума также замедлила темп монгольского завоевания. Рас­пространение чумы в Китае (1331 г.) способствовало ослаблению ди­насі ии Юань (которая пала в 1368 г.). Приход чумы в степи также объясняет, почему после падения монгольской державы миграция проходила из оседлых районов в степь, а не наоборот.

ВЫВОДЫ, ВОПРОСЫ, РАЗМЫШЛЕНИЯ

Общим эффектом всех этих событий и процессов в мир-системном историческом контексте стало пульсирующее объединение и разделе­ние мир-систем в Западной и Восточной Азии и, в гораздо меньшей степени, в Южной Азии. Конечно, относительно продолжительная изоляция Южной Азии (этого региона достигали только некоторые информационные импульсы и религиозные идеи) может объяснить, почему синхрония в изменениях, происходивших в Восточной и За­падной Азией, не затронула Южной Азии. Ясно, что центральноазиат­ские кочевники играли важные, хотя и конфликтные, изменяющиеся и непостоянные роли в слиянии этих мир-систем на уровне информации и предметов роскоши. Однако монголы являлись единственной груп­пой, которая достигла объединения на уровне политического и воен­ного взаимодействия.

Объединение монголов во многих отношениях способствовало подъему Европы. Новые идеи, новые предметы роскоши, новые пато­гены и новые враги (или страх перед ними) привели ко многим изме-

460

Холл Т. Д нениям на далеком западе Афроевразии (обычно называемом Европой). Одним из важных факторов являлся поиск более коротких или менее оспариваемых путей в Азию для развития новых торговых линий. Край степной границы (McNeil 1964) также помогал защитить Европу от военного вторжения. Все эти факторы способствовали движению Ев­ропы по такой траектории изменений, которая дала толчок колониа­лизму, меркантилизму, подъему капиталистических государств и инду­стриальной революции. Ясно, что подъем Европы нс может объяснять­ся только внутренними факторами. Те, кто утверждает это, игнорируют процессы, происходившие во всей Афроевразии и создававшие кон­текст, внутри которого черты местной европейской социальной орга­низации могли возыметь го действие, которое они имели. 11о мнению К. Померанца (Pomeranz 2000), многое из того, что произошло в Евро­пе, имело смысл только в широком контексте. В данной статье я хотел показать, что центральноазиатские кочевники, в особенности монголы, являлись ключевыми фигурами в этом процессе.

Есть и другие выводы или по крайней мере размышления и вопро­сы, которые можно вывести из приведенного здесь анализа. Во- первых, события в степях Центральной Азии не могут объясняться исключительно через местные факторы. Как показал Барфилд (Barfield 1989), кочевников можно понять только глядя в разных направлениях - на восток, запад, север и юг. Хазанов (Khazanov 1984) уже давно раз­работал похожую аргументацию. К этому я добавлю, чзо сложные, хотя и изменчивые и непостоянные роли кочевников в различных мир- системах необходимы, чтобы понять их социальные структуры и осо­бенности эволюции. Степные конфедерации не могли бы существо­вать без существования сильных центральных государств. Мир- системный анализ как минимум дает путь для выделения и изучения этих сложных отношений с большей степенью точности. Однако по­следствия изучения степных кочевников идут в обоих направлениях.

Во вторых, изучение кочевников Центральной Азии дает пути для изучения синхронии и слияния мир-систем. Во многих случаях сгеп- ные конфедерации играли роль оспариваемой(contested) периферии и, конечно, при монголах - оспариваемой полупериферии. Оспариваемая периферия или полупериферия представляет собой социальную груп­пу, существующую между мир-системами и может одновременно яв­ляться периферией или, реже, полупериферией в каждой из них (Allen 1996; Berqι∏st 1995; Cline 2000). Таким образом, эти оспариваемые тер­ритории становятся связующими элементами для обмена между мир- системами. Однако иногда они могут выступать в качестве барьеров, хотя и частично проницаемых, в зависимости от того, что и в каком направлении проходит через них. Таким образом, изучение степных кочевников дает широкие возможности для изучения всего этого ком­плекса и его важной роли в мир-систсмах. Несомненно, похожие или

Монголы в мир-системной истории аналогичные процессы имели место и в других местах, но до тех пор, пока у нас нс будет больше знания о таких случаях, мы не сможем сде­лать более или менее приемлемых предположений относительно либо уникальности, либо общего характера этих степных процессов.

В-третьих, используя этот подход, мы сможем переоценить эво­люционные последовательности и понять, как изменяются кочевые общества и в какой зависимости эти изменения находятся от их мир- системных контекстов. Н. Крадин утверждает, что степные конфеде­рации - это ксснократические суперсложныс вождества, а не сложив­шиеся государства (Kradin 2002). Я же рассматривал их в качестве формы государства. Тем не менее в наших подходах меньше различий, чем можно предположить из терминологии. Если это государства, они могут быть протогосударствами, государствами в стадии возникнове­ния, пли рудиментарными государствами, по нс полностью развитыми государствами. То, когда вождесгво становится государством, являет­ся острой научной проблемой. Болес близкое изучение степных кон­федераций дает исследователям возможность изучить этот важный переход в человеческой социальной эволюции. Конечно, будущие ис­следования могут заставить нас пересмотреть наше понимание про­цессов и последовательностей социальной эволюции.

В конечном итоге все это касается других проблем - значения классов, форм государства и вождества, роли родственных отношений и политической преемственности и многих других социальных про­цессов. Нередко бывает полезно заново изучить основные положения и теоретические выкладки и подвергнуть их критическому эмпириче­скому анализу. Конечно, здесь нужно еще многое изучать. Я также надеюсь, чго изучение центральноазиатских кочевников не является бесполезным упражнением, но необходимо для более глубокого по­нимания истоков нашей глобализирующейся мир-системы.

ПРИМЕЧАНИЯ

* Впервые опубликовано в; Базаров, Б. В., Крадин, Η. Н., Скрынникова, Т. Д. (отв. ред.), Монгольская империя и кочевой мир. Вып. 1. Улан-Удэ: Изд-во Ы1Ц СО РАН, 2004. С. 136-166. Текст печатается по указанному изданию.

¹Я благодарен моему коллеге II. Крадину за предложение суммировать мои мысли о монголах, изложенные в нашей совместной с К. Чейз-Данном моногра­фии «Рост и упадок: сравнивая мир-системы» (Chase-Dunn 1977) и в ряде более ранних публикации. Я рассматриваю эту статью как вклад в диалог между учены­ми, которые из-за различных политических проблем (например «холодной вой­ны»), а также языковых различий не знали о проводимых отдельно друг от друга исследований. Моя долгая переписка по электронной почте с проф. Крадиным, а также его опубликованная на английском языке в Journal of World Systems Re­search статья наводят меня на предположение, что для многих российских читате­лей моя статья может показаться «изобретением велосипеда». В данной работе я, в основном, ссылаюсь на англоязычную литературу.

462 Холл Т. Д.

²Более подробно см. другие работы (Chase-Dunn 1998; 2001; Grimes 2000; Hal 2000а; 2002; Martin 1994; 2000; Shannon 1996; So 1990), а также труды самого И. Валлсрстайна.

¹См. у Босвелла и Чейз-Данна но поводу того, что они имели в виду (Boswell, Chase-Dunn 2000). Вкратце, социалистическая мир-система должна была являться глобальной и направляться сильными демократическими мерами для достижения коллективной рациональности, в противоположность частному доходу. Согласно этому определению, в современном мире никогда не существовало социализма, в лучшем случае встречался только локализированный государственный социализм.

⁴ Они не противоречат аргументу Валлерстайна об истоках современной мир- системы, уходящих далеко в XVI в., и, конечно, конкурируют с доводами Ж. Абу- Лугод (Abu-Luhgod 1989) о том, что корни эти уходят на два или три века раньше. Противоречие возникает тогда, когда термин «капиталистический» становится употрсбимым. Другие аргументы см.: Frank, Gills 1993.

⁵ Здесь некоторые наши более ранние идеи (Chase-Dunn, Hall 1997) сформу­лированы в более четкой форме и эго нужно иметь в виду.

⁶ Эта часть в значительной степени основывается на 8 главе «Роста и упадка» (Chase-Dunn, Hall 1997) и работах Барфилда (Barfield 1989; 1990, 1991; 1993). Дру­гие важные работы: Lattimore 1940; 1962а; 1962b; 1980; Khazanov 1984; Irons 1979; Burnham 1979, Morgan 1986; Seaman 1989; 1992; Seaman, Marks 1991; Szynkiewicz 1989; Jagchid, Symons 1989; Beckwith 1987a; 1987b; 1987c; 1991). Джачид и Сай­монс во «Введении» своей книги (Jachid, Symons 1989) делают обзор литературы по этой проблеме. Холл (Hall 1991) и Франк (Frank 1992) осуществляют мир- системную интерпретацию проблемы взаимоотношений кочевников и земледель­ческих цивилизаций.

■у

Изменения климата, понижающие продуктивность местных пастбищ, могут производить идентичный эффект. Фактически, следуя аргументам Турчина и Хол­ла, большое разнообразие факторов может произвести подобную синхронизацию (Turchin, Hall 2003). Для понимания этой синхронизации требуется дальнейшее исследование. Однако, каким бы ни был механизм, очевидно, что степные кочев­ники играли в нем значительную роль.

Боковое (горизонтальное) наследование предполагало передачу власти от старших к младшим сыновьям, в то время как прямой принцип наследования предполагал переход статуса от отца к сыну. Прямое происхождение может осу­ществляться посредством майората или минората. Практика полигамии осложняет все эти формы происхождения. Барфилд (Barfield 1989) дает много детальных свидетельств того, как осуществлялся и не осуществлялся этот процесс у кочевни­ков Центральной Азии.

⁹Недавно имела место дискуссия о том, какая именно инфекция была распро­странена. Однако, какими бы ни были причины патогенеза и какими бы путями он ни распространялся, многие из этих процессов, так или иначе, произошли бы. Од­нако детальное понимание этих процессов все-таки требует более углубленного изучения.

ЛИТЕРАТУРА

Abu-Lughod, J. 1989. Before European Hegemony: The World-System A. D. 1250-1350. New York: Oxford University Press.

Allen, M. 1996. Contested Peripheries: Phdistia in the Neo-Assvrian World-System. Unpublished Ph. D. dissertation, Interdepartmental archaeology program, UCLA.

Allsen, Т. 1987. Mongol imperialism: The Policies of the Grand Qan Mbngke in

China. Russia, and the Islamic Lands, 1251-1259. University of California Press. Barfield, T. J.

1989. The Perilous Frontier. London: Blackwell.

1990 Tribe and State Relations: The inner Asian Perspective. In Khoury, Ph., Kostiner, J. (cds.), Tribe and State Formation in the Middle East (pp. 153—182). Berkeley.

1991. Inner Asia and Cycles of Power in China’s Imperial Dynastic History. In Seaman, G.. Marks, D. (eds.). Rulers from the Steppe.' Stale. Formation on the Eurasian Periphery (pp. 21-62). Los Angeles, C A.

1993. The Nomadic Alternative. Englewood Cliffs: Prentice-Hall.

Beckwith, Ch.

I987a. The Tibetans in the Ordos and North China: Considerations on the Role of the Tibetan Empire in World History. In Beckwith, C. (cd), Silver on Lapis: Tibetan Literary^ Culture and History, (pp. 3-11). Vol. 20. Bloomington, IN.

I987b. The Tibetan Empire in ('entral Asia. Bloomington: Indiana University Press.

I987c. Tibetan Science at the Court of the Great Khans. The Journal of the Tibet Society. Vol. 7: 5-11.

∣987d. The Concept of 'Barbarian* in Chinese Historiography and Western Sino­logy: Rehetoric and the C reation of Fourth World Nations in Inner Asia. Papers pre­sented at the Association of Asian Studies meeting, Boston.

1991. The Impact of the Horse and Silk Trade on the Economies of Tang China and the Uighur Empire. Journal of the Economic and Social History' of the Orient. Vol. 34, No 2: 183 198.

Bentley, J. H. 1993. Old World Encounters: Cross-Cultural Contacts and Ex­changes in Pre-Modern Times. Oxford: Oxford University Press.

Berquist, J. L. 1995. The Shifting Frontier: the Achacmenid Empire’s Treatment of Western Colonies. Journal of World-Systems Research. Vol. 1, No I: 17 (cjournal http://csf.Colorado.edu/jwsr).

Boswell, T., Chase-Dunn, Ch. 2000. The Spiral of Capitalism and Socialism: The Decline oj Stale Socialism and the Future oj the World-System. Boulder, CO: Lynnc- Rienner.

Burnham, Ph. 1979. Spatial Mobility and Political Centralization in Pastoral So­cieties. Pastoral Production and Society / Production Pastorale et Societe (pp. 349- 360). Cambridge.

Chase-Dunn, Ch.

1998. Global Formation: Structures of the World-Economy. 2'^κ' ed. Boulder, CO: Rowman and Littlefield (Originally 1989, London: Blackwell).

2001. World-Systems Theorizing. In Turner, J. H. (ed.), Handbook of Sociological Theory (pp. 589-612). New York.

Chase-Dunn, Ch., Hall, T. (eds.)

1991. Core./Periphery Relations in Precapitalist Worlds. Boulder, CO: Westview Press.

1997. Rise and Demise: Comparing World-Systems. Boulder: Westview Press.

2000. Comparing World-Systems to Explain Social Evolution. In Denemark, R., Friedman, J., Gills, B. K., ιModelski, G. (cds.), World System History: The Social Sci­ence of Long-Term Change (pp. 86-111). London.

Chase-Dunn, Ch., Manning, S., Hall, T. 2000. Rise and Fall: East—West Syn­chronicity and Indic Exceptionalism Reexamined. Social Science History. Vol. 24, No 4: 727-754.

464

Холл Т. Д.

Cline, Е. 2000. 'Contested Peripheries' in World Systems Theory: Megiddo and Jczrccl Valley as a Test Case. Journal of World Systems Research. Vol. 6, No I : 8-17. (ejoumal: http://csf.Colorado.edu/jwsr).

Cribb, R. 1991. Nomads in Archaeology’. Cambridge: Cambridge University Press.

Cosmo, IN. di 1994. Ancient Inner Asian Nomads: Their Economic Basis and its Significance in Chinese History. Journal of Asian Studies. Vol. 53, No 4: 1092—1126.

Dcnemark, R. Λ. 2000. Cumulation and Direction in World System History. In Denemark, R., Friedman, J., Gills, B. K., Modelski, G. (eds.), World System History: The Social Science of Long-Term Change (pp. 299-312). London.

Denemark, R. A., Friedman, J., Gills, B. K., Modelski, G. (cds.) 2000. World System History: The Social Science of Long-Term Change. London: Routledge.

Dyson, S. L. 1985. The Creation of the Roman Frontier. Princeton: Princeton Uni­versity Press.

Eisenstadt, S. N. 1963. The Decline of Empires. Englew

Frank, A. G. 1992. The Centrality of Central Asia. Amsterdam: VU University Press for Center for Asian Studies Amsterdam (CASA), Comparative Asian Studies, No 8.

Frank, A. G., Gills, В. K. (eds.) 1993. The World System: Five Hundred Years of Five Thousand? London: Routledge.

Grimes, P. 2000. Recent Research on World-Systems. In Hall, T. D. (ed.), A World-Systems Reader: New Perspectives on Gender, Urbanism, Cultures, Indigenous Peoples, and Ecology (pp. 29-55). Lanham, MD.

Hall, T.

1989a. Social Change tn the Southwest, 1350-1880. Lawrence, KS: University Press of Kansas.

1989b. Is Historical Sociology of Peripheral Regions Peripheral? In Martin, M. Γ., К and al, T. R. (cds.), Studies of Development and Change in the Modern World (pp. 349-372). New York.

1991. The Role of Nomads in Core/Periphery Relations. In Chase-Dunn, Ch., Hall, T. D. eds.), Core/Pcriphery Relations in Precapitalist Worlds (pp. 212-239). Boulder. CO.

1998 The Effects of Incorporation into World-Systems on Ethnic Processes: Les­sons from the Ancient World for the Contemporary World. International Political Sci­ence Review. Vol. 19, No 3: 51—267.

2000a. A World-Systems Reader: New Perspectives on Gender, Urbanism, Cul­tures, Indigenous Peoples, and Ecology. Lanham, MD: Rowman & Littlefield Press.

200()b. Frontiers, and Ethnogenesis, and World-Systems: Rethinking the Theories. In Hall, T. D. (cd ), A World-Systems Reader: New Perspectives on Gender, Urbanism, Cultures, Indigenous Peoples, and Ecology’ (pp. 237-270). Lanham, MD.

2001. Chiefdoms, States, Cycling, and World-Systems Evolution: A Review Essay. Jour­nal of World-Systems Research. Vol. 7, No 1: 91—100 (E-Joumal http://csf.colorado.edu).

2002. World-Systems Analysis and Globalization: Directions for the Twenty-First Century. In Dobratz, B. A., Buzzell, T., Waldner, L. K. (eds.), Theoretical Directions in Political Sociology for the 2F Century, Research in Political Sociology (pp. 81- 122). Vol. 11. Oxford.

Hall, T., Chase-Dunn, Ch. 1993. The World-Systems Perspective and Archaeology: Forward into the Past. Journal oj Archaeological Research. Vol. 1, No 2: 121—143.

Irons, W. 1979. Political Stratifcation among Pastoral Nomads. Pastoral Produc­tion and Society /Production Pastorale ct Sociefe (pp. 361-374). Cambridge.

Jagchid, S., Symons, V. J. 1989. Peace. War, and trade Along the Great Wall: Nomadic-Chinese Interaction Through Two Millennia. Bloomington, IN: Indiana Uni­versity Press.

Kardulias, P. N. (ed.) 1999. Leadership, Production, and Exchange: World- Systems Theory in Practice. CO: Rowman and Littlefield.

Khazanov, A. M. 1984. Nomads and the Outside World. Cambridge: Cambridge University Press (2^nd ed. 1994, Madison, WI: University of Wisconsin Press).

Kradin, N. 2002. Nomadism, Evolution and World-Systems: Pastoral Societies in Theories of Historical Development. Journal of World-Systems Research. Vol. 8_t No 3: 368-388 (ejoumal http://csfColorado.edu/jwsr).

University of Chi­

cago Press.

1977. Second Thoughts on Paradigms. In Kuhn, T. S., The Essential Tension: Se­lected Studies in Scientific Traditions and Change (pp. 293—319). Chicago.

Kwanten, L. 1979. Imperial Nomads: A History of Central Asia, 500- 1500. Phila­delphia: University of Pennsylvania Press.

Lattimore, O.

1951. Inner Asian Frontiers. 2^nd ed. Boston: Beacon Press. (Originally (1940). New York: American Geographical Society).

I962a. The Γrontier in History. In Lattimore, O., Studies in Frontier History: Col­lected Papers, /928-58 (pp. 469-491). London.

I962b. Inner Asian Frontiers: Defensive Empires and Conquest Empires. In Latti­more, O., Studies in Frontier History: Collected Papers, /928-58 (pp. 501-513). London.

1962c. Studies in Frontier History: Collected Papers, 1928-58. London: Oxford University Press.

1980. The Periphery as Locus of Innovation. In Gottman, J. (ed.), Centre and Pe­riphery: Spatial Variation in Politics (pp. 205-208). Beverly Hills.

Lindner, R.

1981. Nomadism, Horses and Huns. Past & Present. Vol. 92 (Aug): 3-19.

1983. Nomads and Ottomans in Medieval Anatolia. Vol. 144. Indiana University Uralic and Altaic Series. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies.

Luttwak, E. N. 1976. The Grand Strategy of the Roman Empire: From the First Century A. D. to the Third. Baltimore: Johns Hopkins Unιveristy Press.

Martin, VV.

1994. The World-Systems Perspective in Perspective: Assessing the Attempt to Move Beyond Nineteenth Century Eurocentric Conceptions. Review. Vol. 17, No 2: 145-185.

2000. Still Partners and Still Dissident After All these Years? Wallerstein, World Revolutions and the World-Systems Perspective. Journal of World-Systems Research. Vol. 6, No 2: 234 -263 (ejournal http://csf.Colorado.edu/jwsr)

Mattingly, D. J. 1992. War and Peace in Roman North Africa: Observations and Models of State-tribe Interaction. In Ferguson, R. B., Whitehead, N. L. (cds.), War in the Tribal Zone (pp. 31-60). Santa Fe.

McNeil, W.

1963. The Rise of the West: A History of the Human Commnity. Chicago: Univer­sity of Chicago Press.

1964 Europe's Steppe Frontier, 1500-/800. Chicago: University of Chicago Press.

1976. Plagues and Peoples. Garden City, New York: Doubleday.

466 Холл T∙ Д’

1982. The Pursuit of Pow er: Technology, Armed Force, and Society since A. D. 1000. Chicago: University of Chicago Press.

1987. /1 History of the Human Community. Vol. I: Prehistory! to і500. 2"^d cd. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall.

Morgan, D. 1986. The Mongols. London: Blackwell.

Peregrine, P.

1992. Mississippian Evolution: A World-System Perspective (Monographs in Woιld Archaeology No. 9). Madison, Wl: Prehistory Press

1995. Networks of Power: The Mississippian World-System. In Nassaney, M., Sas- saman K. (cd ). Native American Interactions (pp. 132-143). Knoxville, TN.

2000. Archaeology and World-Systems Theory. In Hall, T. (ed.), A World-Systems Reader: New Perspectives on Gender, Urbanism, Cultures, Indigenous Peoples, and Ecolog)> (pp. 59-68). Lanham, MD.

Peregrine, P., Fein man, G. (cds.) 1996. Pre-Columbian World-Systems (Mono­graphs in World Archaeology No. 26). Madison, Wl: Prehistory Press.

Pomeranz, K. 2000. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton: Princeton University Press.

Sahlins, M.

1961. The Segmentary Lineage: An Organization of Predatory Expansion. Ameri­can Anthropologist. Vol. 63, No 2: 322-345.

1963. Pooι Man, Rich Man, Big-Man, Chief: Political Types in Melanesia and Polynesia. Comparative Studies in Society and History. Vol. 5, No 3: 285—303.

Sahlins, M. 1968. Tribesmen. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

Saunders, J. J. 1971. The History of the Mongol Conquests. New York: Bames & Noble.

Schneider, J. 1977. Was There a Pre-Capitalist World-System? Peasant Studies. Vol. 6, No I: 20 29.

Seaman, G. (ed.)

1989. Ecology and Empire: Nomads in the Cultural Evolution of the Old World. Los Angeles, CA: Ethnographies Press, Center for Visual Anthropology, University of Southern California.

1992. Foundations of Empire: Archaeology' and Art of the Eurasian Steppes. Los Angeles, CA: Ethnographies Press, Center for Visual Anthropology, University of Southern California.

Seaman, G., Marks, D. (eds.) 1991. Rulers from the Steppe: State Formation on the Eurasian Periphery. Los Angeles, CA: Ethnographies Press, Center for Visual An­thropology, University of Southern California.

Shannon, T. R. 1996. An Introduction to the World-System Perspective. 2"^a ed. Boulder, CO: Westview Press.

So, A. Y. 1990. Social Change and Development: Modernization. Dependency, and World-System Theory. Newbury Park, CA: Sage.

Straussfogel, D.

1998. How Many World-Systems? A Contribution to the Continuationist Trans­formationist Debate. Review. Vol. 21, No I: 1—28.

2000 World-Systems Theory in the Context of Systems Theory: An Overview. In Hall, T. (ed.), A World-Systems Reader: New Perspectives on Gender. Urbanism, Cul­tures. indigenous Peoples, and Ecology’ (pp. 169-180). Lanham, MD.

Szynkievvicz, S. I9S9. Interactions between the Nomadic Cultures of Central Asia and China in the Middle Ages. In Champion, T. C. (ed.), Centre and Periphery: Com­parative Studies in Archaeology (pp. 151-158). London.

Teggart, T. F.

1918. The Processes of History. New Haven: Yale Univcsity Press.

1925. Theory of History. New Haven: Yale Univesity Press. (Both reprinted Uni­versity of California Press 1941, Peter Smith 1972 )

1930. Rome and China: A Study of Correlations in Historical Events. Berkeley: University of California Press.

I hompson, W. R. 2000. Comparing Approaches to the Social Science History of the World System. In Denemark, R., Friedman, J., Gills, B. K., Modelski, G. (eds.), World System History: The Social Science of Long- Term Change (pp. 287-298). London.

Turchin, P., Hall, T. 2003. Spatial Synchrony among and within World-Systems: Insights from Theoretical Ecology. Journal of World-Systems Research. Vol. 9, No 1: 37-64 (cjournal http://csf.Colorado.edu/jwsr).

Wallerstein, I.

I974a. The Rise and Future Demise of the World Capitalist System: Concepts for Comparative Analysis. Comparative Studies in Society and History. Vol. 16, No 4: 387 415; also in Wallerstcin (1979: Ch. 1).

I974b. The Modern World-System: Capitalist Agriculture and the Origins of Euro­pean World-Economy in the Sixteenth Century. New York: Academic Press.

1993 World System vs. World-Systems. In Frank, A. G., Gills, В. K. (eds.), The World System: Five Hundred Years of Five Thousand? (pp. 291-296). London.

Wells, P. S. 1999. The Barbarians Speak: How the Conquered Peoples Shaped Roman Europe. Princeton: Princeton University Press.

Whittaker, C. R. 1994. Frontiers of the Roman Empire: A Social and Economic Study. Baltimore: Johns Hopkins University.

Wolf, E. R. 1982. Europe and the People Without History. Berkeley: University of California Press.

Yti Ying-shih. 1967. Trade and expansion in Han China: A Study in the Structure oj Sino-Barbarian Economic Relations. Berkeley: University of California Press