18 Кочевники евразийских степей в исторической ретроспективе

А. М. Хазанов

Университет Висконсина, Мэдисон

Экстенсивное и подвижное скотоводство, включая полукочевое ското­водство и чисто кочевое скотоводство как его наиболее крайние фор­мы, представлено, или было представлено, довольно ограниченным числом основных экономических и культурных типов.

Внутри этих основных типов легко можно выделить подтипы, подподтипы и г. п., однако типологии и классификации не являются темой данной статьи, в основном посвященной скотоводству евразий­ских степей, полупустынь и пустынь. Этот тип - сравнительно гомо­генный, хотя и в нем можно выделить несколько подтипов: внутренне­азиатский (монгольский), казахстанский, центральноазиатский, восточ­ноевропейский (в древности и средневековье) и южно-центрально­азиатский (туркменский). Различия между этими подтипами, однако, кажутся более культурными и этническими, чем экономическими.

Хазанов А. М. / Кочевники евразийских степей в исторической ретроспективе, с. 468-489

лее, чем другие, специфичен южно-центральноазиатский подтип. На территории Туркменистана пустыни умеренной зоны переходят в пус­тыни субтропической зоны (лак называемые Ирано-Туранские или Южно-Туранские пустыни). Соответственно скотоводство в них при­обретает некоторые характеристики, сходные со скотоводством на Среднем и даже на Ближнем Востоке.

Кочевое скотоводство все еще не имеет общепринятого определе­ния. І 1оэтому я должен начать с моего собственного понимания этого феномена. Некоторые ученые обращают особое внимание на его под­вижный характер и поэтому используют термин «кочевничество» в очень широком смысле. Они характеризуют как кочевников не только любых скотоводов, но и бродячих охотников и собирателей, конных охотников на бизонов (индейцев Великих Равнин Северной Америки), некоторые этнопрофессиональныс группы (например цыганские), «мор­ских кочевников» Юго-Восточной Азии и даже некоторые категории рабочих в современных индустриальных обществах. Другие ученые рассматривают кочевничество как особую социально-культурііую сис­тему или как особый культурный тип, связанный со специфическим образом жизни, мировоззрением, ценностями и т. и. Все подобные оп­ределения кочевничества игнорируют его экономическую сторону, которая, на мой взгляд, является наиболее важной. Подвижное и экс­тенсивное скотоводство, в первую очередь, представляет собой осо­бый вид производящей экономики. Поэтому его определение должно включать две нары оппозиций: между животноводст вом и земледели­ем и между подвижностью и оседлостью. Наряду с экологическими факторами, размер и значение земледелия, практикуемого в скотовод­ческих обществах, определяют степень подвижности их населения и служат критерием для выделения различных форм скотоводства.

В таком случае следующие характерные черты представляются важнейшими для кочевого скотоводства как наиболее специализиро­ванной формы экстенсивного скотоводства:

1) Скотоводство является важнейшей формой хозяйственной дея­тельности; земледелие или вообще отсутствует, или практикуется в очень незначительном размере.

2) Скотоводство имеет* экстенсивный характер, связанный с кругло­годичным выпасом скота на естественных пастбищах, без стойлового его содержания и без заготовки кормов.

3) Скотоводческое хозяйство гребует подвижности в пределах опре­деленных пастбищных территорий, а также между ними.

4) В перекочевках участвует все или большинство населения дан­ного общества.

5) Кочевое производство направлено на удовлетворение непосред­ственных нужд жизнеобеспечения. Традиционная экономика кочевого скотоводства никогда не была ориентирована на получение прибыли,

хотя нередко она в довольно значительной мере была ориентирована на обмен.

6) Социальная организация кочевых скотоводов основана на род­стве, а у кочевников евразийских степей и Ближнего и Среднего Вос­тока также на различных сегментарных системах и генеалогиях, как реальных, так и фиктивных.

7) Культура кочевых обществ обладает рядом характерных черт, связанных с подвижным образом жизни, особенностями социополити­ческой организации и рядом других факторов.

Любая специализация влечет за собой зависимость, п специализа­ция на кочевом скотоводстве не представляет исключения. Она от­крыла новые возможности для освоения прежде недостаточно исполь­зовавшихся экологических зон. Возникновение экстенсивного ското­водства, а позднее - кочевого скотоводства, сыграло важнейшую роль в распространении производящей экономики в аридной, полуаридной и тундровой зонах ойкумены, потому что в течение очень долгого време­ни эти формы хозяйственной деятельности имели в них преимущество по сравнению с любыми другими. Более того, во многих регионах это преимущество сохранялось до XX века, а иногда и позднее.

Однако недостатки кочевого скотоводства как экономической сис­темы также вполне очевидны. Во-первых, его специализация была принципиально отличной от специализации не только в индустриаль­ных, но даже в традиционных земледельческо-городских обществах, которая заметна уже на ранних этапах ближневосточной истории (Nissen 1988: 43ff.).

Во-вторых, в отличие от многих форм земледелия, обладающих по­тенциалом для диахронного технологического развития, в кочевом ско­товодстве, коль скоро его формирование было закончено, преобладало простое воспроизводство однотипных и высокоспециализированных форм. Его экологическое параметры существенно ограничивали воз­можность экономического роста за счет технологических инноваций, они же препятствовали стабильной интенсификации производства.

Например, увеличение продуктивности природных пастбищ тре­бует целого ряда дорогостоящих мер, возможных только в индустри­

альных обществах Даже временное увеличение поголовья скота дос­тигалось главным образом посредством увеличения пастбищных тер­риторий. В основном это было возможным лишь благодаря военной экспансии, в результате которой поля обращались в пастбища. Древ­няя и средневековая история изобилует примерами подобного разви­тия. Однако такой экстенсивный метод увеличения продукции не мог быть постоянным или стабильным. Он слишком зависел от соотноше­ния сил между кочевниками и земледельцами. Кроме того, пастбищ­ные территории, даже увеличенные военным путем, рано или поздно достигали предела своей продуктивности, что делало дальнейший рост численности скота невозможным.

Зависимость кочевников от внешнего мира определялась также еще одним фактором. Кочевое скотоводство как экономическая систе­ма отличается хронической нестабильностью.

Одним из путей преодоления хронических недостатков кочевой экономики было развитие собственного земледельческого производст­ва. И действительно, на протяжении долгих исторических периодов многие, если нс большинство, из тех, кто кочевали в евразийских сте­пях, были не чистыми кочевниками, а, скорее, полукочевниками, практиковавшими земледелие в качестве второстепенного и вспомога­тельного занятия. Однако, как показала советская кампания по освое­нию целинных земель, даже в XX веке земледелие без ирригации яв­ляется рискованным занятием в аридных зонах и часто приводит к сверхэксплуатации хрупких экосистем. В древности и средневековье земледелие в этих зонах было еще менее стабильным и надежным. Полукочевничество было неспособно решить проблему неавтаркично- сти кочевой экономики. Поэтому кочевники нуждались в оседлых об­ществах как своего рода гарантийном фонде, необходимом для их жизнеобеспечения. Хотя они мало что инвестировали в этот фонд, он был незаменим для них, когда они получали доступ к его прибыли, а иногда даже к основному капиталу. Однако для того, чтобы иметь

доступ к этому фонду, они должны были приспосабливаться к социо­политическим и культурным особенностям внешнего мира.

Интегральной частью идеологий кочевников был антитезис между кочевым и оседлым образами жизни, в известной мере отражавший реальные различия. Этот антитезис, будучи символическим отражени­ем универсальной «ты - они» оппозиции, выполнял интегрирующую функцию внутри кочевых обществ п дифференцирующую - в отноше­нии оседлых. Более того, он представлял в негативном свете оседлый образ жизни. Тем не менее письменные источники со времен первых упоминаний о кочевниках не оставляют никаких сомнений в том, что земледельческие территории производили существенную часть по­требляемых ими продуктов питания. Те же источники, как и археоло­гические данные, свидетельствуют также о том, что значительная часть предметов материальной культуры кочевников производилась на оседлых территориях. Экономическая зависимость кочевников от оседлых обществ влекла за собой не только различные способы поли­тической адаптации к ним, но и важные культурные последствия. Так же, как кочевая экономика должна была дополняться земледельчески­ми и ремесленными продуктами, так и культура кочевников нужда­лась в культуре оседлого населения как источнике, компоненте и мо­дели для сравнения, заимствования, подражания или, напротив, от­вержения. Даже идеологическая оппозиция между кочевыми и осед­лыми обществами была относительной. Достаточно напомнить, что, хотя кочевники сами не создали ни одну из мировых и универсальных религий, они внесли существенный вклад в их распространение (Kha­zanov 1993; 1994а).

Кочевники хорошо понимали связь между своим образом жизни и его определенными социальными преимуществами. В то же время они осознавали, что их культура не является столь же сложной, богатой и рафинированной, как оседлые культуры. Их отношение к последним напоминало отношение к западной культуре многих людей в странах третьего мира. Ощущая ее неотвратимую привлекательность, но нахо­дясь вне ее социально-экономической сферы, они одновременно от­вергают ее в целом, но заимствуют ее отдельные элементы. Правда, кочевники не страдали при этом от комплекса неполноценности и не прибегали к терроризму. Заимствования всегда подвергались селек­ции, фильтрованию на предмет их соответствования кочевым культу­рам и традициям, а также их утилитарной ценности (Allsen 2001).

Это хорошо заметно на примере тех кочевых государств, в кото­рых возникали новые культуры. Хотя кочевники, точнее, их знать бы­ли инициаторами их создания, а также основными патронами и потре­бителями, они в основном создавшись специалистами: ремесленника­ми, профессионалами, интеллектуалами - выходцами из различных оседлых стран. Поэтому такие культуры были эклектическими гораздо

больше, чем синтетическими. Их, вероятно, правильнее всего назы­вать государственными, потому что они должны были обеспечить не только комфорт и роскошь правящих элит, но и, что важнее, способст­вовать управлению государством. Как метко заметил Крамаровский (Kramarovsky 1991: 256), золотоордынская культура была, а золотоор­дынского народа не было. Судьбы этих культур прямо зависели от судеб государств, которые вызвали их к жизни. Во всяком случае, они ни в коей мере не были этническими и весьма отличались от синхрон­ных им культур рядовых кочевников. Примерами могут служить куль­туры сельджукских султанатов, Золотой Орды и отчасти других, одно­временных ей монгольских государств, в меньшей степени тюркских каганатов, особенно уйгурского, все еще малопонятна культура Хаза­рин и, возможно, даже государственная культура Скифского царства.

В ряде центральноазиатских стран, и даже в отдельных республи­ках Российской Федерации, наблюдается любопытная тенденция в отношении к кочевникам, ставшая особенно заметной в постсоветский период. Она связана со спецификой их националистических мифоло­гий, которые, как и в других странах, стремятся к прославлению ре­альных или воображаемых предков (анализ и критику националисти­ческих идеологий в бывших советских странах см., например: Shnirelman 1996; Лнмермахер, Бордюгов 1999). Поскольку эти предки, во всяком случае часть из них, нередко были кочевниками, некоторые ученые и особенно псевдоученые дилетанты стремятся или преувели­чивать их уровень развития и достижения, или, напротив, утверждают, что они вообще не были кочевниками, а практиковали комплексное скотоводчсского-земледельчсское хозяйство. В известной мере это является чрезмерной реакцией на советские концепции исторического процесса, которые рассматривали кочевое скотоводство как тупико­вый путь развития и превозносили их насильственную седентериза- цию и коллективизацию как единственно возможный путь экономиче­ского прогресса.

В подлинной науке нет места и нужды в необузданной фантазии и идеологических спекуляциях любого рода. Но даже если славные пред­ки действительно нужны для национального строительства, то нет ни­каких оснований стыдиться кочевых предков в этой роли. Значение ско­товодства в целом и кочевого скотоводства в частности далеко превы­шало их успешный ответ на вызов, брошенный климатом и экологией.

В политической и этнолингвистической истории Старого Света их влияние трудно переоценить (Khazanov, Wink 2001). Кочевники игра­ли огромную роль в радикальных изменениях политических границ, в разрушении многих государств и империй и в создании других. Все ещё не ясно, были ли первоначальные индоевропейцы скотоводами или ранними земледельцами, но распространение семитских языков, языков, принадлежащих к иранской группе индоевропейской лингвис­

тической семьи, многих алтайских и других языков было определенно связано с миграциями, завоеваниями и политическим господством скотоводов и кочевников.

Кочевники также играли очень важную роль в качестве организа­торов и посредников в различного рода культурных обменах между самими оседлыми обществами. Их вклад в трансконтинентальную циркуляцию и трансмиссию культурных и технологических артефак­тов и инноваций является очень значительным. В этом отношении по­лиэтнические и пол и культурные империи, основанные кочевниками, играли определенную положительную роль (Bentley 1993).

Не только культуры оседлых обществ оказывали влияние на куль­туры кочевников; кочевые культуры, в свою очередь, влияли на осед­лые. Вооружение, украшения, одежда, мода и традиции кочевников нередко были объектом подражания в оседлых обществах. Весьма по­казательным в этом отношении является феномен посткочевничества. Некоторые культурные особенности кочевников, их система ценно­стей, образ жизни, правила социального поведения и политические традиции считались престижными и долгое время лимитировались в определенных слоях оседлых обществ даже после того, как сами ко­чевники оседали или переставали быть господствующими в политиче­ском отношении.

И все же бесспорным остается тот факт, что в экономическом от­ношении кочевники зависели от оседлых, земледельческо-городских обществ гораздо больше, чем те - от кочевников. Кочевая экономика никогда не была, и не могла быть, автаркичной. Поэтому кочевники стремились к приобретению продуктов, производившихся в оседлых обществах, всеми доступными способами. На карте стояло само их выживание. Это обстоятельство было отмечено уже великим арабским средневековым ученым Ибн Халдуном, писавшим:

«Цивилизация пустыни уступает городской цивилизации, потому что жители пустынь сами не способны удовлетворить все ее потребности... В то время как они [бедуины] нуждаются в городах для своего жизнеобеспечения, горожане нуждаются [в продуктах, производимых бедуинами] лишь для комфорта и роскоши» (Ibn Khaldun 1967: 122).

Как и бедуины, кочевники евразийских степей вынуждены были приспосабливаться не только к природной среде, но и к социополиги- чсской и культурной среде внешнего мира. Их взаимоотношения с оседлыми обществами варьировали в очень широком диапазоне: от прямого обмена, торговли, всякого рода посреднических услуг в меж­дународной торговле и наемничества до набегов, грабежей, вымога­тельства. эпизодических платежей или более или менее институцио­нализированных субсидий, получения регулярной дани и, наконец, завоеваний и прямого подчинения оседлого населения.

Эти завоевания и их последствия всегда привлекали большое вни­мание. Однако другой вопрос, почему кочевники, с их ограниченными человеческими и материальными ресурсами, на протяжении многих столетий, и даже тысячелетий, были столь сильны в военном отноше­нии, до сих пор не получил достаточного освещения. Конечно, каж­дый конкретный случай был связан со многими специфическими об­стоятельствами и заслуживает специального изучения, но в целом та­кое положение дел можно объяснить неразвитым разделением труда в кочевых обществах, а также тем, что рядовые кочевники в них не бы­ли полностью отстранены от участия в общественных делах. Это дава­ло им ряд преимуществ в военной сфере.

За редкими исключениями в оседлых государствах военное дело было специализировано и профессионализировано. Напротив, в коче­вых обществах каждый мужчина (а иногда и женщины, когда эго было необходимо) был воином-всадником. Поэтому несмотря на свою срав­нительную малочисленность, номады были способны мобилизовать довольно большие армии. Более того, кочевники нс испытывали не­достатка в верховых животных, а их образ жизни был одновременно почти естественны^ воспитанием военных навыков. В отношении ин­дивидуальных боевых качеств только средневековые европейские ры­цари и ближневосточные мамелюки могли сравниться с воинами ко­чевников, причем тренировка и вооружение мамлюков нередко отра­жали военные традиции кочевников (Nicolle 1976; Amitai-Preiss 1995: 214ff.; Smith 1997: 255ff.).

Таким образом, экономическая н социальная отсталость кочевни­ков оборачивалась военным преимуществом в их взаимоотношениях с оседлыми партнерами. Вплоть до Нового времени это преимущество нередко позволяло им придавать политический характер чисто эконо­мическим или культурным связям. Иначе говоря, военные преимуще­ства открывали возможности для политического доминирования с благоприятными для кочевников экономическими последствиями. Та­кая ситуация была особенно характерна для кочевников евразийских степей и Ближнего и Среднего Востока, крупномасштабные вторже­ния и завоевания которых были непременной чертой древней и сред­невековой истории.

Имеется еще один, и очень важный, фактор, который необходимо учитывать для правильного представления о функционировании коче­вых обществ. Необходимые предпосылки для возникновения кочевого скотоводства впервые появились в связи с переходом от присваиваю­щей к производящей экономике, который обычно называют неоли­тической революцией (Шнирельман 1980; Glutton-Brock 1987; 1989). В биологическом и культурном отношениях доместикация животных включала следующие основные стадии: выбор видов, подходящих для доместикации, поимку индивидуальных животных (в первую очередь молодняк , их дальнейшую изоляцию, приручение, поведенческий

контроль, контролируемое размножение (морфологические изменения), диффузию (перемещение животных в новые природные зоны) и их адаптацию к новому окружению (включая гибридизацию), расшире­ние утилизации скота и продуктов скотоводства (влекущее за собой дальнейшую селекцию).

Земледелие и животноводство обладали потенциалом для распро­странения и дальнейшей специализации в различных экономических зонах. Однако на протяжении многих тысячелетий после неолитиче­ской революции производящие экономики в Старом Свете оставались комплексными, сочетая, хотя и в разных пропорциях, земледелие и скотоводство.

В некоторых своих предыдущих работах (см., например: Khaza­nov 1984: 85ff.; Khazanov 1990: 86ff.) я предполагал, что кочевое ско­товодство, полностью порвавшее с земледелием, было довольно позд­ней специализацией, хотя многие из его технологических предпосы­лок, например использование верховых животных, возникли значи­тельно раньше (Anthony, Brown 1991). По моему мнению, даже в глав­ных регионах своего спонтанного развития оно появилось не ранее второй половины И тысячелетия до н. э. (имеются в виду ге формы кочевого скотоводства, которые без кардинальных изменений про­должали затем существовать на протяжении более трех тысяч леї). В обоих этих регионах исходной формой была смешанная экономика, а промежуточными - различные формы экстенсивного и подвижного скотоводства, продолжавшие практиковать земледелие в качестве вспомогательного занятия. В других регионах кочевое скозоводство появилось еще позднее, испытав прямое или косвенное влияние уже существовавших форм.

Очевидно, в этом вопросе требуется большая осторожность. Я го­тов допустить теперь возможность того, что некоторые формы прими­тивного кочевою скотоводства время от времени могли возникать уже в бронзовом веке или даже ранее. На это, кажется, указывают данные археологии, хотя они все еще могут быть интерпретированы различ­ным образом, несмотря на растущее совершенство методов археоло­гического исследования (Bar-Ioscf, Khazanov 1992). Однако если не забывать о недостатках кочевого скотоводства, то надо предположить, что оно нуждалось в триггере — специальном импульсе для своего воз­никновения - и в благоприятной внешней социополитической обста­новке для того, чтобы стать долговременной и жизнеспособной апь- тернативой оседлому образу жизни и тем более быть способным к территориальной экспансии в другие экологические зоны. Представля­ется, что обе эти предпосылки появились только в конце II - начале I тысячелетия до н. э.

С одной стороны, климат в это время стал заметно суше, что, оче­видно, привело к изменениям в природных ландшафтах и потребовано дальнейшей специализации скотоводческой экономики. С другой сто­

роны, только начиная с I тысячелетия до н. э. кочевые общества стали периферией оседлых государств, возникавших на южных границах степной зоны. Только с этого времени внешний мир стал оптималь­ным для их исторического функционирования. Кочевники нуждались нс просто в оседлых обществах, но в таких, которые достигли опреде­ленного уровня развития - не первобытных и не индустриальных, а традиционных (то есть доиндустриальных), но притом уже обладав­ших своей государственностью. Примером могут служить древние и средневековые государства Ближнего и Среднего Востока. Централь­ной Азии и Китая.

Большинство работ советских ученых и ряда западных марксистов (см., например: Krader 1978), посвященных кочевникам, подчас очень глубоких и серьезных, имеет один серьезный недостаток. Их теорети­ческим основанием являлась концепция универсальных и прогрессив­ных социально-экономических формаций (исключения см.: Хазанов 1975; Марков 1976). В соответствии с ней каждое общеетво развива­лось сходным образом и в одинаковом направлении, и кочевники не должны были составлять исключение. Идеология поставила советских ученых перед неразрешимой проблемой: как доказать, что кочевники развивались в направлении более сложных социально-экономических систем? Это было нелегко сделать даже в отношении многих оседлых обществ и целых регионов. В отношении кочевников это просто было безнадежным занятием, повлекшим за собой многолетнюю, но едва ли плодотворную дискуссию (один из последних ее обзоров см.: Крадин 1992). Одни ученые писали о кочевом феодализме, другие - о «воен­ной демократии» как уровнях развития, соответствовавших кочевым обществам; третьи изобрели особую кочевую формацию; четвертые выстраивали более сложный эволюционный ряд: архаические империи - варварские государства - раннефеодальные державы (Кляшторный, Султанов 2000: 82), очевидно, пытаясь доказать, что развитие кочев­ников соответствовало европейским моделям. Обратимый характер функционирования конкретных кочевых обществ иногда признавался - уж слишком очевидно он бросался в глаза. Тем не менее развитие ев­разийских кочевников в целом представлялось поступательным исто­рическим процессом. При всех обстоятельствах возникновение коче­вой государственности считалось спонтанным процессом, как это и было предписано марксистской догмой. Внешний фактор или пре­уменьшался, или вообще игнорировался.

Сама проблема, однако, является надуманной. Она существует толь­ко для однолинейных эволюционистов и марксистов, чье понимание историческою процесса, в сущности, является телеологическим. В на­стоящее время только люди с большими схоластическими наклонно­стями, и к тому же игнорирующие огромное количество фактических данных, способны исповедовать допотопную теорию универсальных

478

Хазанов А. М. социально-экономических формаций. До сих пор исторический про­цесс никогда не был ни универсальным, ни однолинейным. В различ­ных обществах и в различных регионах он принимал различный ха­рактер, формы, направления и темпы. Что касается сходных черт, то они были связаны с обменом идеями, культурными и технологически­ми инновациями, миграцией и прямым навязыванием чужих моделей, по крайней мере, не меньше, чем со спонтанным внутренним развитием. Я думаю, что основными блоками исторического процесса были не универсальные формации, а историко-культурные регионы. Их не­редко называют «цивилизации», но я избегаю употребления этого термина из-за его семантической неопределенности. Он связан с бес­конечной дискуссией о количестве различных цивилизаций, критериях их выделения и т. п. Иначе говоря, он влечет за собой много спекуля­тивных и субъективных таксономических и культурологических про­блем, которые не имеют прямого отношения к данной статье. Тем не менее ясно, что серьезные и долговременные различия в региональном развитии связаны со многими факторами географического, экологиче­ского, социального, политического, культурного и иного порядка. Все важнейшие качественные изменения в человеческой истории были результатом уникального сочетания многих разнообразных факторов, которое подчас выглядит почти случайным. Во всяком случае, эти из­менения отнюдь не были детерминированы. В сущности, в истории прослеживается очень мало закономерностей, а тс, которые прослежи­ваются, относятся в основном к причинно-следственному порядку раз­вития (Gellner 1988: 15ff.).

Начиная с I тысячелетия до н. э. кочевникам евразийских степей были присущи сравнительно большие полигии - известный вариант или аналог вождеств, хорошо описанных на примере многих оседлых обществ. Их альтернативно называют племенными ассоциациями, племенными федерациями, племенными конфедерациями и т. п. Эти термины не кажутся мне очень удачными, потому что большинство «федераций» или «конфедераций» создавалось отнюдь не на добро­вольной основе. Но, в конце концов, о терминах не спорят, о терминах уславливаются. Важнее уяснить политическую сущность кочевых об­разований.

Археологическим индикатором их возникновения служат роскош­ные погребения предводителей, нередко, но далеко не всегда обосно­ванно называемые «царскими» по аналогии со скифскими. Сами по себе археологические материалы в большинстве случаев не позволяют определить конкретный уровень развития кочевых политий. Как пра­вило, это можно сделать только с помощью письменных источников, особенно в тех случаях, когда они даюг достаточное представление о характере их взаимоотношений с оседлыми обществами. Мы с уве­ренностью можем писать о существовании государства у скифов и

сюнну, потому что мы в состоянии объяснить их экономические осно­вания. Но я бы остерегся делать подобные заключение в отношении тех, кто оставил такие курганы, как Аржан, Пазарыкские, Иссык и не­которые другие.

Сегментарные формы социальной организации не исключают полностью возможность возникновения центрального агентства по управлению общественными делами, то есть правительства, но они сильно затрудняют его появление и функционирование, а также огра­ничивают сферу его деятельности. Политическая власть в кочевых политиях в значительной мере оставалось диффузной и в основном связанной с военными и организационно-регулятивными функциями. Соответственно они были рыхлыми, текучими по составу и недолго­вечными, за исключением тех случаев, когда они подвергались транс­формации в результате специфических взаимоотношений с внешним миром. Иными словами, в самих кочевых обществах потребности по­литической интеграции были недостаточно сильны, чтобы приводить к необратимым структурным изменениям. Их руководящий слой ред­ко обладал той монополией легитимного насилия, которая, по мнению Макса Вебера, составляет основной признак государства. Тем более нет оснований считать их классовыми (противоположное мнение было недавно поддержано Е. И. Кычановым [1997: 5]). Лишь в определен­ных, достаточно редких случаях внутренние процессы в кочевых об­ществах могли вызвать к жизни наследственную (однако все же обра­тимую) социальную стратификацию.

В какой-то мере социальная стратификация в кочевых обществах могла усиливаться, когда кочевой аристократии удавалось подчинить другие группы кочевников. Но такое подчинение редко бывало ста­бильным и долговременным. История различных тюркских каганатов свидетельствует об этом достаточно недвусмысленно. В экономиче­ском отношении традиционные недостатки кочевого хозяйства делали уплату податей подчиненными делом весьма проблематичным и нена­дежным. В культурном отношении препятствие заключалось в одно­типном образе жизни, связанном с мобильностью и, следовательно, с возможностью откочевок, миграции и т. п. В социально-политическом отношении проблема была в отсутствии достаточно сильного аппарата принуждения. Пример древних тюрок, монголов и многих других де­монстрирует, что для создания крупного кочевого государства требо­валась мобилизация сил многих кочевых формирований. Но только возможные выгоды от совместной эксплуатации оседлых обществ могли на время примирить одних кочевников с их зависимым стату­сом от других.

От характера этой эксплуатации в конечном счете и зависело воз­никновение кочевых государств и их конкретные формы и судьбы. Собственно говоря, сам термин «кочевые государства» в известной

мере является условным. Они были кочевыми, потому что были осно­ваны кочевниками и/илн потому что кочевники занимают в них доми­нирующие позиции. Однако, так или иначе, но все они были связаны с асимметричными отношениями с оседлыми обществами. Без них ко­чевые государства были не более, чем редкими и кратковременными исключениями, если таковые были вообще.

История кочевых государств Центральной и Внутренней Азин, от сюнну до монголов и даже до маньчжур (последние никогда не были чистыми кочевниками, но во многом заимствовали монгольскую по­литическую традицию), отнюдь не представляет единый эволюцион­ный ряд, в котором каждое новое государство более высокого уровня, чем его предшественники. Лишь отчасти это было связано с этниче­скими отличиями новых государств от их предшественников. Колити­ческая культура в степях обладала примечательной преемственностью. Различия в оседлых обществах, взаимоотношения с которыми вызыва­ли к жизни кочевые государства, по-видимому, имели большее значе­ние. Необходимо также учитывать характер отношений, складывавших­ся между кочевниками и зависимыми от них оседлыми обществами.

Следуя Латтимору (Lattimore 1940), Барфилд предложил интерес­ную модель для объяснения циклов китайской династической истории и кочевой государственности во Внутренней Азии (Barfield 1989; 1991). По его мнению, все кочевые империи в монгольских степях и те ки­тайские династии, которым удавалось объединить всю страну, возни­кали и гибли в одно и то же время. Напротив, государственность в Маньчжурии развивалась лишь в периоды анархии на северной грани­це, когда и в Китае и в степях отсутствовала центральная власть.

На мой взгляд, эта модель наряду с сильными сторонами имеет ряд слабых и поэтому нуждается в дальнейшей разработке. І Іапример, государство сюнну возникло в 206 г. до н. э., когда Китай находился на грани гражданской войны, и процветало в начале ханьского перио­да, когда политическая власть в стране еще не полностью укрепилась (Yamada 1982). Тюркский каганат возник в середине VI в. - по мень­шей мере за тридцать лет до того, как раздробленный Китай был объ­единен под властью династии Суй. Трудно согласиться с Барфилдом и в том, что кочевники никогда не имели отношения к гибели империй, правивших всем Китаем. Достаточно вспомнить в этой связи роль уй­гуров в падении династии Тан (Pulleyblank 1955). Очень сомнительно его утверждение, что монгольское завоевание Китая было аберрацией степных порядков. Слово «аберрация» не избавляет от необходимости объяснить как причины завоевания, так и его успех. В целом пред­ставляется, что долговременные исторические процессы в Китае были гораздо больше связаны с внутренними, чем с внешними процессами. Напротив, характер кочевой государственности во Внутренней Азии очень во многом зависел от развития в Китае.

В самом упрощенном и схематичном виде можно выделить два типа кочевой государственности, в зависимости от характера их взаимо­отношений с оседлыми обществами. В государствах первого типа они в основном реализовывались в вассально-даннических или иных при­митивных и не всегда упорядоченных формах коллективной зависи­мости и эксплуатации. Как правило, кочевники и оседлое население продолжали обитать раздельно, каждые в своих экономических зонах. Иногда оседлые государства продолжали свое существование, иногда кочевники и земледельцы-горожане оказывались объединенными в составе одного государства. 11о даже в последнем случае их интегра­ция касалась лишь политическом сферы, не затрагивая социально- политических основ оседлого общества.

Рядовые кочевники в подобных государствах оставались их воен­ной и социальной опорой. Поэтому в них продолжали действовать ме­ханизмы редистрибуции, а кочевая аристократия по отношению к сво­ему обществу, или субобществу, действовала скорее как руководящее сословие, чем господствующий класс. Правда, почти во всех кочевых государствах первого типа возникал свой земледельческий и город­ской сектор - в основном за счет выходцев из оседлых обществ. Одна­ко, как правило, он оставался слишком слабым, чтобы удовлетворять все их экономические потребности. Так, эти государства не могли обойтись без городов - центров политической власти и, в меньшей степени, торговли и ремесел. Но само их возникновение выглядит не­сколько искусственным. Не столько государство существовало за их счет, сколько сами они гибли вместе с государствами, которые вызва­ли их к жизни. Судьбы Орду-Балыка, Итиля, Сарая-Бату, Сарая-Берке или Каракорума являются в этом отношении весьма показательными.

Примером кочевых государств первого типа могут служить госу­дарства скифов и сюнну, тюркские каганаты, государство киданей (каракиданей) в Центральной Азии, Монгольская империя при первых ханах и многие другие. Они существовали лишь за счет примитивной эксплуатации оседлых обществ. Они гибли, когда возможности ее су­щественно сокращались или прекращались вовсе, а вассальные коче­вые объединения отпадали. Обычно это сопровождалось соответст­вующей примитивизацией социально-экономического строя. Лишь изредка в кочевых обществах, напротив, преобладание получали се- дентаризационные процессы. Чаще всего это случалось в случаях пе­реселения в иные экологические зоны, в результате которого кочевое общество в целом переставало быть таковым, становясь по преимуще­ству земледельческо-городским. В нем еще мог сохраняться значи­тельный кочевой уклад, но оно развивалось уже совсем в ином русле. Примером могут служить уйгуры, вытесненные кыргызами в Восточ­ный Туркестан.

16 Гринин

Кочевые государства второго типа нередко являлись трансфор­мацией государств первого типа, в числе прочего выражавшейся в интеграции кочевников и земледельцев-горожан в единую политиче­скую систему. Особенно часто это происходило, когда кочевники после завоевания оседлых государств переселялись на их террито­рию. Примером в древности являлась держава кушан, в раннем сред­невековье - ряд государств, созданных кочевниками в Северном Ки­тае в IV-V1 вв. н. э., позднее - государства киданей и чжурчженей в Китае, Караханидов в Центральной Азии, и Сельджуков на Среднем Востоке, в монгольский период — Юань в Китае и государство Хула- гуидов в Иране, в позднесредпсвековый период - государство Шей- банидов в Центральной Азии.

Эти государства создавались кочевниками и управлялись дина­стиями кочевого происхождения, а социальная стратификация в них в известной мере совпадала с экономической специализацией и этниче­скими различиями. Собственно, поэтому их и можно называть коче­выми. До известной меры кочевники и оседлое население в государст­вах второго типа могли даже образовывать два отдельных субобщест­ва, но только в социальном, а не политическом или географическом отношениях. Интеграционный процесс обычно начинался с династии и ее непосредственного окружения, а затем охватывал всю или часть кочевой аристократии, которая становилась привилегированным клас­сом оседлого населения или одним из его привилегированных классов.

В таких государствах наблюдался определенный синтез, хотя и ред­ко полный, сравнительно менее развитых социальных отношений за­воевателей с более развитыми отношениями завоеванных. Более того, характер господствовавших в них социально-экономических, а отчасти даже политических отношений во многом определялся уже отношения­ми, сложившимися на оседлых территориях. Изменения, происходив­шие в оседлых субобществах, преимущественно затрагивали привиле­гированные слои. Аристократия кочевников или правящие слои кочево­го происхождения нередко становились при этом земледельческими сословиями. Однако даже смена правящих элит, как правило, не была полной. В мусульманских странах для победоносных кочевников было гораздо легче устранить «людей меча» — старое военное сословие, чем «людей пера» - бюрократию. Кроме того, кочевники, принявшие ислам, такие, как сельджуки, караханиды, а позднее шейбаниды, никогда и не помышляли посягнуть на другое привилегированное сословие - улама и суфийских шейхов (Бартольд 1963: 369-371). В Китае ученые-бюро­краты пережили всех кочевых завоевателей, потому что для управления страной они были незаменимы. Уже сын и наследник Чингисхана, Угэ- дей, усвоил старый афоризм древнекитайского оратора Лу Цзя (III—II вв. до н. э.), преподанный ему китайским советником Блюй Чу-цаем: «Хотя [вы] получили Поднебесную, сидя на коне, но нельзя управлять [ею],

сидя на коне», - и позволил привлечь в гражданскую администрацию ученых-конфуцианцев (Мункуев 1965: 19).

Представляется, что изменения в социальных и экономических структурах оседлых стран, вызванные завоеваниями кочевников, от­нюдь не были кардинальными и в основном ограничивались некото­рыми пермутациями. В то же время завоеватели охотно принимали те институты завоеванных стран, которые отвечали их интересам. Так, сельджуки приняли и расширили систему икта, потому что она спо­собствовала их господству над земледельческим населением.

Таким образом, ведущие формы зависимости и эксплуатации в го­сударствах второго типа проявлялись в отношениях кочевой аристо­кратии с завоеванным оседлым населением как в целом, так и с его отдельными слоями и классами. Однако положение рядовых кочевни­ков также не оставалось неизменным, хотя они не только не являлись основным классом в таких государствах, но даже редко составляли единый класс или сословие. По мере развития государств второго ти­па, кочевое субобщсство в них нередко становилось более дифферен­цированным. Кочевые группы в них разделяются на привилегирован­ные, менее привилегированные и непривилегированные, в зависимо­сти от их связей с династией и кочевой аристократией, этнической и племенной принадлежности и т. п. Обычно в кочевом субобществе формируются несколько промежуточных сословий или слоев, некото­рые из которых были ближе к правящему классу, а другие - к зависи­мым слоям населения.

По мере развития интеграционного процесса в государствах вто­рого типа кочевая аристократия и особенно династия должны были решать, отождествлять ли свои интересы с интересами государства в целом и его оседлого субобщества или, в первую очередь, сохранить лояльность кочевого субобщества, поддерживая его привилегирован­ное положение, и в таком случае идти иногда против интересов госу­дарства. Дилемма никогда не была простой, и не всегда можно было достичь согласия по поводу избранной политики даже среди различ­ных групп кочевой аристократии. В результате в кочевых государст­вах второго типа часто возникали новые конфликты, например, между династией кочевого происхождения и ее сторонниками с одной сторо­ны, и традиционной кочевой аристократией с другой; между различ­ными группами кочевников; между династией и рядовыми кочевника­ми и т. д.

Одним из распространенных путей трансформации таких госу­дарств было превращение их в оседлые государства, в которых неко­торые кочевники постепенно оседали, в то время как другие постепен­но превращались в отсталое социальное, а иногда и этническое мень­шинство, инкапсулированное в более развитые социально-экономи­ческие и политические культуры. Примером подобного развития мо­жет служить Оттоманская Турция. Но все это уже иная история.

Итак, решающим фактором в возникновении и функционировании кочевой государственности были специфические взаимоотношения кочевых и оседлых обществ. И все же внутренний фактор исключать полностью нельзя. Но он был связан не столько с весьма проблема­тичным эволюционным развитием, сколько с уже упоминавшейся ста­бильностью политической культуры в евразийских степях. Эта куль­тура в значительной мере была полиэтничной и отнюдь не ограничен­ной рамками отдельных кочевых политий и государства (Golden 1982; 2001; Трепавлов 1993; Кляшторный. Савинов 1994; Allsen 1996).

Древние и средневековые современники кочевников, равно как и многие современные ученые, поражались стремительному взлету ко­чевых государств, которые, казалось, возникали ниоткуда и почти не­медленно начинали военные кампании против своих соседей. Воз­можно, это покажется менее удивительным, если принять во внима­ние, что к Новому времени в евразийских степях оставалось мало ко­чевников, предки которых не прошли бы через горнило государствен­ного существования. Многие политические модели, традиции и сим­волы сохранялись у кочевников в латентной или полулатентной форме даже в безгосударственные периоды.

Очевидно, уже в I тысячелетии до н. э. в Степи возникла ориги­нальная политическая культура. Она была представлена многими син­хронными и диахронными вариантами, но тем не менее имела удиви­тельно много сходных черт во всем регионе. Эта культура начала пре­терпевать существенные изменения только тогда, когда культурное пространство евразийских степей было нарушено распространением различных мировых религий, и особенно после того, как большинство кочевников евразийских степей приняло ислам (Cahen 1968). Тем не менее отдельные ее черты были заметны много позднее (Manz 1989). Истоки этой культуры все еще не вполне ясны. Можно лишь предпо­ложить, что в ней сочетались как собственно кочевые традиции, так и заимствования из политических традиций самых различных оседлых государств и народов. Равным образом недостаточно изучены и меха­низмы трансмиссии этой культуры в иноязычной среде (см., однако: Трепавлов 1993: 31 сл.). Самая политическая культура кочевников бы­ла, однако, весьма оригинальной. Кочевники могли казаться варвара­ми своим оседлым современникам, а иногда и их далеким потомкам, но на самом деле эти «варвары» были довольно изощренными в поли­тическом отношении. Достаточно сослаться на ряд институтов и кон­цепций, которые на протяжении многих веков имели широкое распро­странение в Степи.

В их числе можно упомянуть божественный мандат на правление, данный избранному Небом роду или даже божественное происхожде­ние самого этого рода (Golden 1982; 2001)²и translatio imperii - пред­ставление о возможности перехода верховной власти от одной поли-

ти и к другой; представление о ниспосланной свыше удаче, счастливой судьбы — иранский хварн, тюркский кут (Bonιbacι 1965; 1966; Frye 1989; Gnolι 1990); развитие имперской (царской) тигулатуры , симво­лизм, в том числе цветовой, и специфические инвеститурные церемо­нии (Allsen 1997: 85 ff.); наличие refugia, священных территорий и культовых центров; понятие о коллективном суверенитете, согласно которому государство и его подданные принадлежали не индивиду­альному правителю, а всем членам правящего рода в качестве их кор­поративной собственности, н соответствующая улусная система; спе­цифические модели наследования власти, основанные на различных вариантах ее коллатеральной ротации и принципе старшинства внутри правящего рода (Fletcher 1979-1980); съезды знати вроде монгольских курултаев; частичное совпадение административной системы с воен­ной организацией (двоичное или троичное деление государства, деле­ние на правое и левое крыло в тюркских и некоторых других полити- ях, десятичные системы); патримониальное правление, подразумевав­шее распределение различного рода богатств среди вассалов, сторон­ников и даже рядовых кочевников; и ряд других концепций.

Так продолжалось примерно две с половиной тысяч лет, если не больше. Все изменилось только в конце средневековья и с началом Нового времени. «Европейское чудо» - начавшийся переход к совре­менной технологической цивилизации - постепенно стал оказывать влияние и на оседлые страны Азии. А кочевники оставались прежни­ми. Великие географические открытия и усовершенствования в море- плавании резко уменьшили значение трансконтинентальной сухопут­ной торговли и роль кочевников как посредников в ней (Stcensgaard 1973; Rossabi 1989). В Евразии каравеллы победили караваны. Цен­трализованные империи - Россия, Турция и Китай - создали массовые регулярные армии. Они в возрастающем размере использовали огне­стрельное оружие, становившееся все более точным (Headrick 1981). Против таких армий иррегулярная кавалерия кочевников была неэф­фективна. Луки и копья были игрушками по сравнению с ружьями и пушками.

Последствия не заставили себя ждать. Кочевники теряли свою по­литическую независимость и были вынуждены приспосабливаться к новой ситуации, находившейся вне их контроля. Увеличивающаяся зависимость от колониальных держав и национальных правительств, от внешнего мира в целом имела для них много отрицательных по­следствий. Она сократила размер занятой ими территории, нарушила традиционные маршруты перекочевок, разрушила их экономику, ос­нованную на удовлетворении непосредственных потребностей жизне­обеспечения, подорвала их социальной строй, идеологию и политиче­скую культуру. Все это привело к тому, что традиционное кочевое скотоводство в евразийских степях, как и повсюду на земном шаре.

уже прекратило свое существование (Bruun, Odgaard 1996; Humphrey, Sneath 1996; 1999; Наумкин, Шапиро, Хазанов 1997; Наумкин, Томас, Хазанов, Шапиро 1999; Sneath 2000).

Тем нс менее климат и природа неподвластны даже постиндустри­альной цивилизации. Подвижное экстенсивное скотоводство, при ус­ловии его модернизации, во многих аридных зонах по-прежнему име­ет ряд преимуществ, по сравнению со многими другими формами хо­зяйства. Но для этого оно нуждается в модернизации. Советские ком­мунисты и, в меньшей степени, их монгольские вассалы уже пытались сделать это по-своему, то есть насильственными, наихудшими и наи­менее эффективными методами. К чему это привело - хорошо извест­но. Теперь если не все, то многое надо начинать сначала, преодолевая при этом травмы предшествующего периода. Теперь надо признать, что, как и политика, экономика развития - это искусство возможного. Пока посткоммунистический период особыми успехами в модерниза­ции экстенсивного скотоводства не отмечен. Напротив, преобладаю­щими тенденциями сейчас является сокращение использования совре­менной технологии, транспорта, искусственных кормов, достижений биологической науки и ветеринарии, уменьшение утилизации дальних пастбищ, во многих страггах - падение престижа скотоводческого труда.

Начиная с бронзового века, если не ранее, люди пытались загля­нуть в будущее, но, к лучшему или худшему, все их попытки неиз­менно терпели фиаско. XXI век только начинается, и предсказать судьбу экстенсивных скотоводов в нем невозможно. Тем, кому дороги традиции и достижения кочевников, остается лишь надеяться на луч­шее для их потомков и по мере сил способствовать ему.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликовано в: Крадин, Η. Н., Бондаренко, Д. М. (отв. ред.), Ко­чевая альтернатива социальной эволюции. М.: Центр цивилизационных и регио­нальных исследований, Институт Африки РАН, 2002. С. 37-58. Текст печатается по указанному изданию.

¹Наиболее подробно мои взгляды на кочевников изложены в: Khazanov 1994; Хазанов 2000.

Концепция верховной власти, санкционированной Небом, по мнению Ра- челвица, заимствованная монголами, а до них тюрками, у оседлых обществ (Rachelwitz 1973), отмечена уже у скифов (Хазанов 1975: 36 сл.) и сюнну (Крадин 1996: 70 сл.). Следовательно, она может считаться характерной идеологемой коче­вых государств в европейских степях. Вопрос о ее происхождении остается от­крытым, хотя представляется, что источники ее могли быть различными (см.: Cros­sley 1992).

³ Примечательно, что она была заимствована тюрками от их нетюркских предшественников (Golden 2001: 39 ff.).

ЛИТЕРАТУРА

Аймсрмахер, К. И, Бордюгов, Г. (ред.) 1999. Национальные истории в со­ветском и постсоветских государствах. М.: АИРО-ХХ.

Бартольд, В. В. 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. Сочине­ния. Т. I. М.: Изд-во вост, лит-ры.

Кляшторный, С. Г., Савинов, Д. Г. 1994. Степные империи Евразии. СПб.: Фарн.

Кляшторный, С. Г., Султанов, Т. И. 2000. Государства и народы евразий­ских степей Древность и средневековье. СПб.: Петерб. востоковедение.

Крадин, Η. II.

1992. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики) Влади­восток: Дальнаука.

1996. Империя хунну. Владивосток: Дальнаука.

Кычанов, Е. И. 1997. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Вост, лит-ра.

Марков, Г. Е. 1976. Кочевники Азии: Структура хозяйства и общественной организации. М.: Изд-во МГУ.

Мункуев, Н. Ц. 1965. Китайский источник о первых монгольских ханах. М.: Наука.

Наумкин, В., Шапиро, К., Хазанов, А. (ред.) 1997. Пасторализм в Централь­ной Азии. М : Российский центр стратегических и международных исследований.

Наумкин, В., Томас, Д., Хазанов, А., Шапиро, К. 1999. Современное со стояние скотоводства и животноводства в Казахстане и перспективы их раз­вития. М : Российский центр стратегических и международных исследований.

Трепавлов, В. В. 1993. Государственный строй Монгольской империи ХП1 в. Проблема исторической преемственности. М.: Вост, лит-ра.

Хазанов, А. М.

1975. Социальная история скифов Основные проблемы развития древних ко­чевников евразийских степей. М.: Наука.

2000. Кочевники и внешний мир. 3-є изд. Алматы: Дайк-Пресс.

Шнирельман, В. А. 1980. Происхождение скотоводства.Μ.: I layκa.

A!lscn, Т.

1996. Spiritual Geography and Political Legitimacy in the Eastern Steppe. In Claesscn, H. J. M., Oosten, J. G. (cds.), Ideology and the Formation of Early States (pp. 165-135). Leiden: Brill.

1997. Commodity and Exchange in the Mongol Empire: a Cultural History of Isla­mic Textiles. Cambridge: Cambridge University Press.

2001. Culture and Conquest in Mongol Eurasia. Cambridge: Cambridge University Press.

Amitai-Preiss, R. 1995. Mongols and Mamluks: The Mamluk-Ilkhanid War. ]260- 1281. Cambridge: Cambridge University Press.

Anthony, D. VV., Brown, D. R. 1991. The Origins of Horseback Riding. Antiquity. Vol. 65: 22-38.

Barfield, T.

1989. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. Cambridge, MA: Basil Blackwell.

1991. Inner Asia and Cycles of Power in China’s Imperial History. In Seaman. G., Marks, D. (eds.), Rulers from the Steppe: State Formation on the Eurasian Periphery (pp. 21-62). Los Angeles: Ethnographies Press.

Bar-Iosef, O., Khazanov, A. (eds.) 1992. Pastoralism in the Levant: Archeo­logical Materials tn Anthropological Perspectives. Madison, WI: Prehistory Press.

Bentley, J. 1993. Old World Encounters: Cross-Cultural Contacts and Exchanges in Pre-Modern Times. New York: Oxford University Press.

Bornbaci, A. 1965-1966. Qutlιιg Bolzun! Ural-Altaιsche Jahrbiicher 36: 284-291; 38: 13—43.

Bruun, O., Odgaard, O. 1996 Mongolia in Transition. Old Patterns, New Chal­lenges. Richmond, Surrey: Curzon.

Cahen, C. і 968. Pre-Ottoman Turkey. A General Survey of the Material and Spiritual Culture and History с. 1071-І 330 London: Sidgwick & Jackson.

Clutton-Brock, J. 1987. A Natural History of Domesticated Animals. Austin: University of Texas Press.

Clutton-Brock, J. (ed.) 1989. The Walking Larder: Patterns of Domestication Pastoralism, and Predation. London: Unwin-Hyman.

Crossley, P. 1992. The Ridership of China. American Historical Review 97: 1468-1483.

Fletcher, J. 1979-1980. Turko-Mongolian Monarchic Tradition in the Ottoman Empire. Harvard Ukrainian Studies, 3-4/1.

Frye, R. N. 1989. Central Asian Concepts of Rule on the Steppe and Sown. In Seaman, G. (ed.), Ecology and Empire. Nomads in the Cultural Evolution of the Old World {pp. 135-140). Los Angeles: Ethnographιcs∕USC

Gellner, E. 1988. Plough, Sword, and Book: The Structure of Human History. Chicago: University of Chicago Press.

Gnoli, G. 1990. On Old Persian Farnah. Acta Iranica XVI (30): 84-92.

Golden, P. B. 1982 Imperial Ideology and the Sources of Political Unity amongst the Pre-Cmggisid Nomads of Western Eurasia. Archivutn Eurasiae Medii Aevi. T. II: 37-76.

Golden, P. B. 2001. Ethnicity and State Formation in Pre-fιnggisid Turkic Eurasia. Bloomington, IN: Indiana University, Department of Central Eurasian Studies.

Headrick, D. R. 1981. The Tools of Empire: Technology¹ and European Imperi­alism in the Nineteenth Century. New York: Oxford University Press.

Humphrey, C., Sneath, D. (eds.)

1996. Culture and Environment in Inner Asia. Vol. 1-2 Cambridge: The White Horse Press.

1999. The End of Nomadism? Durham, NC: Duke University Press.

lbn Khaldun. 1967. An Introduction to History The Muqaddimah. London: Routledge and Kegan Paul.

Khazanov, A. M.

1990. Pastoral Nomads in the Past, Present, and Future. A Comparative View. In Olson, P. A. (ed.), The Struggle for Land: Indigenous Insight and Industrial Empire in the Semiarιd World. Lincoln and London: University of Nebraska Press.

1993. Muhammad and Jengiz Khan Compared: The Religious Factor in World Empire Building. Comparative Studies in Society and History 53 (3): 461-479.

1994. Nomads and the Outside World. Second Edition. Madison, WI: University of Wisconsin Press

1994a The Spread of World Religions in Medieval Nomadic Societies of the Eurasian Steppes. In Genes, M., Schlecp, W. (eds.), Nomadic Diplomacy. Destruction and Religion from the Pacific to the Adriatic (11—34) (Toronto Studies in Central and Inner Asia, No I). Toronto.

Khazanov, A. M., Wink, A. (eds.) 2001. Nomads in the Sedentary World. Richmond, Surrey: Curzon Press.

Krader, L. 1978. The Origin of the State among the Nomads of Asia. In Clacs- sen, H. J. M., Skalnik, P. (cds), The Early State (pp 97-107). The Hague: Mouton Publishers

Kraπιarovskv, M. G. 1991. The Culture of the Golden Horde and the Problem of the ‘Mongol Legacy¹ In Seaman, G., Marks, D. (eds.), Riders from the Steppe: State Formation on the Eurasian Periphery (pp 255-273). Los Angeles: Ethnographies Press.

Lattimore, O. 1940. Inner Asian Frontiers of China. New York: American Geographical Society.

Manz, B. F. 1989. The Rise and Rule of Tamerlane. Cambridge: Cambridge University Press.

Nicolk, D. 1976. Early Medieval Islamic Anns and Armour. Madrid: Institute de Estudios Sobre Armas Antiguas.

Nissen, il. J. 1988. The Early History of the Ancient East. Chicago: University of Chicago Press.

Pullcyblank, E G. 1955. The Background of the Rebellion of An Lu-shan. London: Oxford University Press.

Rachewiltz, I. de 1973. Some Remarks on the Ideological Foundations of Chιngιs Khan’s Empire. Papers on Γar Eastern History (Canberra) 7: 21-36.

Rossabi, M. 1989. Γhe ‘Decline of the Central Asian Caravan Trade. In Seaman, G. (ed.), Ecology and Empire. Nomads in the Cultural Evolution of the Old World (pp. 81-102). Los Angeles: Ethnographics∕USC.

Shnirelman, V. A. 1996. Who Gets the Past? Competition for Ancestors among Non Russian Intellectuals in Russia. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Sneath, D. 20()0. Changing Inner Mongolia. Pastoral Mongolian Society and the Chinese State. New York: Oxford University Press.

Smith, J. M. Jr. 1997. Mongol Society and Military East: Antecedents and Adaptations In Yaakov Lev (ed.), War and Society in the Eastern Mediterranean, 7^,h-l5^th Centuries (pp. 249-266). Leiden: Brill.

Steensgaard, N. 1973. Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17' Century Copenhagen: Scandinavian Institute of Asian Studies Monograph Series 17.

Yamada, N. 1982. The Formation of the Hsiung-nu Nomadic State. Acta Orιeιιtalia Acadenιιae Scicntιarum Hungarιcae 36: 575-582.