Верховная власть государей въ періодъ имперіи

Первыя зако­нодательныя опредѣленія понятія вер­ховной вла­сти госуда­рей въ ХѴШ в. „Правда воли Монар­шей" и ея ученіе о вер-

Какъ уже указывалась нами, только въ XVIIIвѣкѣ являетсявпервые законодательная формулировка понятія верховной власти русскихъ государей.

сѣдатель называетъ Финляндію провинціею и вплоть до конца 50 гг. это имя не сходитъ со сцены и не замѣняется словомъ государство, („Къ вопросу о правовомъ положеніи Финляндіи". С.-П., 1910 г., стр. 13 и сл.). Въ другомъ мѣстѣ той-же брошюры, названный ученый справедливо указываетъ, что „русскіе юристы и историки, которые не признаютъ Финляндію государствомъ, а только автономною областію, держатся того-же взгляда, котораго держались финляндцы же, и поли­тическіе дѣятели и ученые, еще 50 лѣтъ тому назадъ" (стр. 15).

1) Популярное изложеніе данныхъ, касающихся „русскаго абсо­лютизма" въ XVIII вѣкѣ см. въ книгѣ „Итоги XVIII вѣка въ Россіи. Введеніе въ русскую исторію XIX в.“ (М., 1910 г.).

ховной вла- ствѣ, такъ какъ на Москвѣ мы еще встрѣчаемся сти госу- _съ нѣкоторыми отголосками стараго порядка вещей, ^р' съ нѣкоторымъ участіемъ народа въ государствен­ныхъ дѣлахъ, а рядомъ съ этимъ остаткомъ старины у Москов­скихъ государей возникаетъ понятіе о томъ, что нхъ власть не­ограниченна. Это и затрудняетъ точное формулированіе харак­тера власти Московскихъ государей; съ одной стороны участіе народнаго представительства, а съ другой — стремленіе царей къ неограниченному господству.

Понятіе верховной власти, опредѣленное въ „Воинскомъ Уставѣ¹¹, устанавливается затѣмъ въ „Духовномъ Регламентѣ¹¹,

гласящемъ, что „монарховъ власть самодержавная, который по­виноваться самъ Богъ за совѣсть повелѣваетъ", Эта фор­мулировка переходитъ позднѣе и въ наши основные законы, которые до послѣдняго времени гласили, что „Императоръ Всероссійскій есть Монархъ самодержавный и неограниченный. Повиноваться Его верховной власти нетокмо за страхъ, но и за совѣсть самъ Богъ повелѣваетъ". Понятіе верховной власти монарховъ подробно развивается также въ извѣ­стномъ сочиненіи Ѳеофана Прокоповича „Правда воли Монаршей". Сочиненіе это написано авторомъ по порученію самого Петра. В., вслѣдствіе тѣхъ толковъ и неудовольствія, какое возбудило въ народѣ устраненіе отъ престола царевича Алексѣя, послѣдовав­шее на основаніи манифеста государя отъ 3-го февраля 1718 года. Въ этомъ манифестѣ Петръ В., ссылаясь на право каж­даго изъ своихъ подданныхъ лишать наслѣдства своихъ „непо­требныхъ дѣтей" (по указу 1714 года „о единонаслѣдіи"), ли­шаетъ и своего сына наслѣдства, а затѣмъ издаетъ 5-го февраля 1722 года Уставъ о наслѣдіи престола, въ которомъ указывается, что въ волѣ государя назначить себѣ наслѣдника: „дабы сіе было всегда въ волѣ правительствующаго государя, кому оный хочетъ, тому и опредѣлить наслѣдство, и опредѣленному, видя какое непотребство, паки отмѣнить, дабы дѣти и потомки не впали въ злость, имѣя на себя узду сію“. Императоръ въ своемъ уставѣ утверждаетъ, что сынъ его „былъ надмененъ авессаломскою злостью" къ отцу, — „а сіе ни для чего иного у него взросло, токмо отъ обычая стараго, что боль­шему сыну наслѣдство давали, къ тому же одинъ онъ тогда мужеска пола нашей фамиліи былъ и для того ни на какое отеческое наказаніе смотрѣть не хотѣлъ.

исхожденія. Сочиненіе любопытно потому, что здѣсь мы встрѣ­чаемся съ попыткою примѣнитъ къ нашимъ условіямъ западно­европейскія политическія теоріи, для чего авторъ пользуется, при формулировкѣ понятія верховной власти, ученіями запад­ныхъ „изряднѣйшихъ законодателей — Гугона Гроція, Ѳомы Гоббеса и Самуила ІІуффендорфа", равно какъ и примѣрами изъ библіи, греческаго и римскаго законодательства и пр. Для объясненія, что такое „Величество", или „Маестетъ", приво­дится опредѣленіе Гуго Греція: „высочайшая власть (Величество нарицаемая) есть та, которой дѣянія ничьей-же власти не под­лежатъ, тако, дабы могли уничтожены быти изволеніемъ другого человѣка; когда же глаголю другого, изъемлю самого его, кто такую Высочайшую власть имѣетъ; ему бо волю свою перемѣнить можно". Въ предисловіи къ „Правдѣ",—напи­санной, какъ мы сказали, для оправданія Устава Петра о престолонаслѣдіи, — выставляется на видъ, что Уставъ этотъ, однако, не нуждается ни въ какихъ доводахъ, такъ какъ „уставы бо и всякіе законы, отъ самодержца въ народъ исходя­щіе, у подданныхъ послушанія себѣ не просятъ, аки бы свобод­наго, но истязуютъ (требуютъ), аки должнаго: истязуютъ же нетокмо страхомъ гнѣва властительнаго, но и страхомъ гнѣва Божьяго".

лись отъ своего естественнаго права на все и поступились частію своихъ правъ въ пользу другихъ. Человѣкъ, или прави­тельство, волѣ котораго подчинили свою волю отдѣльныя лица и въ пользу котораго отказались они отъ своихъ правъ, полу- чаетъ въ государствѣ высшую, верховную власть. Эту власть онъ можетъ употреблять противъ всякаго, кто нарушитъ порядокъ, и эта власть необходимо должна быть абсолютна. Надо замѣтить, что Гоббсъ былъ теоретическимъ защитникомъ абсолютическихъ стремленій Стюартовъ (закончив­шихся, какъ извѣстно, революціею и казнію Карла I), а по­тому въ своихъ трудахъ хотѣлъ доказать научно правоту ихъ стремленій и необязательность для нихъ соблюденія народныхъ правъ и преимуществъ потому, что народъ перенесъ на нихъ tacito consensu всѣ эти права и преимущества.

ноты этой власти, такъ какъ возможно раздѣленіе этой власти между государемъ и народомъ (въ конституціонныхъ монархі­яхъ), либо сосредоточіе этой власти въ рукахъ самого народа (въ республикахъ). Въ упрекъ автору „Правды", надо также поставить малое его знакомство съ русской исторіею, благодаря чему въ его трактатѣ не отразилось ничѣмъ все своеобразіе положенія на Москвѣ государя, правившаго съ Боярскою Думою и Земскими Соборами. Авторъ „Правды** совершенно игнори­руетъ ролъ этихъ учрежденій. Интересно, отмѣтить что, по мнѣ­нію кн. М. М. Щербатова, „Правда воли Монаршей" есть „памят­никъ лести и подобострастія монашескаго изволенію государ­скому". Онъ при томъ думалъ, что люди „уступили часть свободы и своихъ выгодъ, дабы другими частями безопасно пользо­ваться. А изъ сего самого и слѣдуетъ, что не могли они уступить большую часть (а по Прокоповичу,—даже всю свободу), а самымъ тѣмъ ввергнуть себя въ худшее состояніе, нежели-бъ могло быть**.

Взглядъ „На­каза" Екате­рины II на форму правле­нія въ Россіи.

Въ знаменитомъ „Наказѣ", данномъ депута­тамъ извѣстной комиссіи 1767 г., которая была созвана для составленія Новаго Уложенія въ Мо­сквѣ, Екатерина II попыталась вновь коснуться теоретически вопроса о формѣ правленія въ Россіи. Въ своемъ „Наказѣ" она находила, что

въ Россіи „государь есть самодержавный, (т. е. долженъ быть самодержавнымъ), ибо никакая другая, какъ только соединенная въ его особѣ власть, не можетъ дѣйствовать сходно съ про­странствомъ толь великаго государства". Пространное государ­ство предполагаетъ самодержавную власть . . . „пбо надлежитъ, чтобъ скорость въ рѣшеніи дѣлъ, изъ дальнихъ странъ присы­лаемыхъ, награждала медленіе, отдаленностью мѣстъ причиняе­мое. Всякое другое правительство въ Россіи нетолько было бы вредно, но и въ конецъ разорительно". Мысль объ этой связи формы правленія государства съ его пространствомъ могла быть навѣяна Екатеринѣ II Монтескье, сочиненіе котораго „Духъ за­коновъ" служило для нея (какъ она сама выражалась) „молит­венникомъ", такъ какъ Монтескье думалъ, что республики мы­слимы только въ небольшихъ государствахъ, ограниченныя мо­нархіи — въ среднихъ, по величинѣ, а вч> большихъ государ­ствахъ должна быть абсолютная монархія, такъ какъ здѣсь „быстрота рѣшеній должна восполнить дальность разстояній". Надо, впрочемъ, замѣтить, что уже русскій историкъ 1-ой по­ловины XVIII вѣка, извѣстный В. Н. Татищевъ, указывалъ на ту-же причину, но, кромѣ того, выставлялъ еще и другую, а именно въ своей „Исторіи Россіи" названный авторъ говорилъ, что „въ великихъ пространственныхъ государствахъ, окруженныхъ многими сосѣдями, особенно гдѣ народъ

недовольно ученіемъ просвѣщенъ и за страхъ, а не изъ благо­нравія, или познанія пользы, законъ хранитъ, тамъ необходимо само- или единодержавіе". Знаменитый современникъ Екате­рины II, кн. M. М. Щербатовъ, разсуждая о „правленіи монарши- ческомъ", тоже представляетъ его самодержавнымъ, но ду­маетъ, что „необходимо нужно государю имѣть совѣтъ, сочиненный изъ мудрѣйшихъ и болѣе знанія имѣющихъ въ дѣлахъ людей его народа, которые должны ему представлять то, что можетъ служить къ счастію государствъ и отсовѣтывать, колико возможно, въ вещахъ, предосудительныхъ государству и клонящихся къ самовластію". Авторъ старательно проводитъ разницу между монархіею и самовластіемъ (деспотіею), замѣчая, что „въ монархіи государь есть для народа, въ самовластномъ правленіи народъ сдѣланъ для государя", что „въ монаршиче- скомъ правленіи должно быть нѣкіимъ основательнымъ (т. е. основнымъ) законамъ, которые не стѣсняли могущество государя ко всему полезному, но укрощали-бы иногда безпо­рядочныя его хотѣнія, по большей части — во вредъ ему обра­щающіяся". Участіе дворянства въ правленіи государства, по автору — необходимое, въ ряду другихъ, условіе „монаршиче- скаго правленія"^[360]).

Титулъ и гербъ госу­дарей въ пе­ріодъ им­періи.

Новая исторія XVIII вѣка, принесла измѣненіе въ титулѣ государей. Еще Іоаннъ III началъ упо­треблять титулъ царя, но окончательно этотъ ти­тулъ былъ признанъ за Московскими государями при Іоаннѣ IV, который получилъ на него „утвер­дительную грамоту" вселенскихъ патріарховъ въ 1561 г. Окон­чаніе трудной шведской войны, послѣ которой Россія была по- бѣдносными дѣйстіями своей арміи возведена въ рангъ вели­кой державы на сѣверо-востокѣ Европы, Сенатъ и Синодъ 20 октября 1721 г. поднесли Петру В. титулъ „Императора Все­россійскаго", „Великаго" и „Отца Отечества" (Ништадскій миръ былъ заключенъ 30 августа 1721 г.). Петръ принялъ титулъ императора и такимъ образомъ Московское царство стало назы­ваться оффиціально „Всероссійскою Имперіею". Оставалось по­лучить признаніе этого титула со стороны европейскихъ госу­дарствъ; признаніе это было достигнуто несразу и давалось неохотно. Причины этого были сложны: во 1-хъ одни государ­ства склонны были разсматривать успѣхъ Россіи на поприщѣ внѣшней политики, а равно и вступленіе ея въ рангъ европей­скихъ державъ, какъ дѣло генія Петра В., со смертію коего все будетъ по старому и Россія не будетъ имѣть никакого вліянія

на общеевропейскія отношенія державъ; во 2-хъ титулъ импе­ратора въ это время принадлежалъ лишь австрійскому импера­тору, или „римскому цесарю". какъ его звали тогда, и нѣкото­рыя державы „ожидали", по словамъ одного автора (Го­ликова), „соизволенія отъ него". Прошло поэтому нѣсколько лѣтъ прежде, чѣмъ этотъ титулъ получилъ общее признаніе европейскихъ державъ, а именно Швеція признала его въ 1723 г., Турція въ 1739 г., Англія и Австрія въ 1742 г., Франція и Испанія въ 1745 г.; немедленно-же, послѣ провозглашенія, ти­тулъ этотъ былъ признанъ только Голландіею и Пруссіею; позднѣе-же всѣхъ державъ — Польшею.

Касаясь вопроса о титулѣ государей, надо сказать, что, если наименованіе государей великими князьями, царями и, наконецъ, императорами изображаетъ собою постепенное возвы­шеніе ихъ авторитета, а равно и возвышеніе значенія самого государства, главами коего они являются, олицетворяя въ себѣ все болѣе и болѣе растущее народное могущество, то такъ наз. „территоріальная" часть титула указываетъ на послѣдовательное расширеніе государственной области Россіи. Извѣстно, что пол­ный титулъ нашихъ государей содержитъ въ себѣ указаніе на важнѣйшія части государственной территоріи. Внѣшній ростъ тер­риторіи отражается и на самомъ титулѣ: титулъ государей все болѣе и болѣе растетъ съ расширеніемъ территоріи. Такъ, при Петрѣ В., къ титулу Московскихъ государей были прибавлены слова „Князь Эстляпдскій, Лифляндскій и Корельскій", какъ результатъ завоеваній Петра В. и присоединенія новыхъ обла­стей.. Петръ III, имѣвшій, какъ герцогъ Голштинскій наслѣдствен­ныя права на Норвегію и нѣкоторыя нѣмецкія владѣнія, при­соединилъ къ своему титулу слова „Наслѣдникъ Норвежскій, Герцогъ Шлезвигъ-Голштинскій" и др.; при Екатеринѣ II вве­дены въ титулъ слова „Царица Херсонеса Таврическаго и Кня­гиня Курляндская и Семигальская"; Александръ I, послѣ при­соединенія Финляндіи и герцогства Варшавскаго (получившаго въ это время наименованіе Царства Польскаго) сталъ называться „Великимъ Княземъ Финляндскимъ, Княземъ Бѣлостокскимъ и Царемъ Польскимъ", Николаи I къ титулу своихъ предшествен­никовъ прибавилъ слова „и области Армейскія" (1828 г.). Послѣднее прибавленіе въ титулѣ произошло послѣ окончатель­наго присоединенія Средпей Азіи, когда съ 1882 г. русскій императоръ сталъ наименоваться „Государемъ Туркестанскимъ".

Что касается герба государей, который есть вмѣстѣ съ тѣмъ п гербъ государственный, то въ удѣльный періодъ не было одного общаго герба, что и понятно. Съ конца XIV вѣка является, однако, болѣе или менѣе общимъ гербомъ изображеніе скачущаго всадника съ копьемъ или мечемъ; это изображеніе

39

дѣлается затѣмъ постояннымъ гербомъ Московскихъ вели­кихъ князей. До конца Московскаго періода этотъ всадникъ именовался н ѳ св. Георгіемъ Побѣдоносцемъ, а „ѣздецемъ“, „ѣздокомъ", „царемъ съ копьемъ". Котошихинъ объяснялъ изображеніе его на московской печати, какъ изображеніе „царя на конѣ", побѣдившаго змѣя; наоборотъ, иностранцы думали, ито этотъ всадникъ на конѣ означалъ св. Георгія Побѣдоносца; оффиціально этотъ всадникъ на конѣ полу­чилъ, однако, наименованіе св. Георгія Побѣдоносца лишь съ 1769 г., когда былъ учрежденъ орденъ того-же имени. Іоаннъ III, послѣ брака своего съ Софіею Палеологъ, принялъ, въ до­бавленіе къ прежнему гербу, еще византійскій гербъ — чернаго двуглаваго орла, причемъ первоначально, на печатяхъ, кото­рыя привѣшивались къ грамотамъ, на одной сторонѣ изобра­жался двуглавый орелъ, а на другой ■— указанный выше всад­никъ на конѣ; съ Іоанна IV входитъ въ употребленіе изобра­женіе всадника уже въ срединѣ, на груди орла. Окончательное сложеніе герба русскаго государства, въ той формѣ, въ какой онъ изображается теперь, было сдѣлано въ 1857 г.

§ 2.