Глава восьмая К САМОА

Очень грустно было, что мы не попали на Старбак. Но Эрик и я считали, что наше по­ложение еще более осложнилось тем, что мы находились почти у экватора и отошли так далеко на запад, что могли пройти мимо острова Пенрин.

Я осторожно предупредил товарищей, что нужно готовиться к длительному плаванию, и предложил еще более скупо распределять провизию и воду. Жан и

Ганс неожиданно вышли из состояния отупения и нача­ли резко возражать. Переход на строгий паек казался им излишней мерой, — они-то рассчитывали на то, что мы скоро попадем на Пенрин. Ведь я же раньше им го­ворил, что мы можем спастись на этом острове. Рас­сердившись, я сказал, что мы упустили эту возмож­ность, потому что сразу не легли курсом на Пенрин, и они сами очень хорошо знают, кто в этом виноват. Однако такой разговор не способствовал восстановле­нию мира среди членов экипажа.

Я решил настоять на своем. Наша жизнь зависела от того, как мы распределим небольшие запасы про­дуктов и воды. Не тратя времени на бесполезные ссоры, я открыл сундук с пройиантом и составил опись содержимого. Управился с этим делом очень быстро, у нас оставалось:

6 килограммов консервированного риса

5 килограммов чечевицы

2 килограмма муки

2 пакета макарон

2 банки консервированной колбасы

1 банка вареной лососины

1 банка говядины

8 банок компота

12 банок сгущенного молока

4 банки меда

7 пакетиков изюма

1 килограмм шоколада в порошке.

Консервов оставалось, мало, всего на один-два обе­да, поэтому разумнее всего было оставить их прозапас, на случай крайней необходимости. Меда, изюма и сгу­щенного молока — только-только для Эрика. Это озна­чало, что на остальных приходилось лишь 6 килограм­мов риса, 5 килограммов чечевицы, 2 килограмма муки и 2 пакета макарон. Все это можно было приготовить только на огне, то есть на газовой плите, которая, к счастью, все еще действовала. Но у нас оставался sqero лишь один неполный баллон с газом. Нельзя было варить твердую чечевицу или печь блины из му­ки. Волей-неволей пришлось скинуть со счетов эти при­пасы из нашего довольствия, сделав печальный вывод, что придется питаться только консервированным ри-

164

сом и рыбой, если посчастливится ее поймать. Питье* вой воды у нас была одна неполная 50-литровая бочка. Поэтому в день мы могли выпивать не более кофейной чашечки каждый. Эрику разрешалась двойная порция.

Мое предложение экономить провизию и горючее вызвало свирепое возражение. Долго пришлось убеж­дать товарищей, что лучший способ экономии газа и питьевой воды — это варить рис на морской воде сразу на два Дня. Трудно было также убедить их, что Эрик, у которого снова повысилась температура, больше, чем мы, нуждается в двойной порции воды и более пита­тельной пище, то есть в меде, изюме и сгущенном мо­локе. После долгих препирательств они, хотя и с явным недовольством, согласились со мной.

Затем я поднял не менее важный вопрос, как нам лучше распределить между собой вахты. Мне крайне необходимо было быть свободным от вахты днем, что­бы производить наблюдения, следить за креплениями и устранять возможные неполадки. Я попросил назна­чить меня в первую смену ночной вахты. На этот раз никто не возражал. С этого дня наш график дежурств был следующим:

18—24—Алэн

24—02—Хуанито

02—04 — Ганс 04—06 — Жан 06—10 — Хуанито 10—14 — Ганс 14—18 — Жан

Прошло 24 долгих вахтенных часа. Отрадно было, что «Таити-Нуи III» оказался быстроходным судном. 17 августа, когда я замерил высоту солнца, мы были уже на 50 миль ближе к Пенрину.

К несчастью, кроме верной бурой акулы, возле пло­та не было никаких рыб. Но уж зато.акула буквально следовала за нами по пятам, хотя мы и сменили плот. Жан и Ганс продолжали на меня дуться. Они не хоте­ли понять, что строгое рационирование съестных при*

765

пасов было действительно необходимо. Хуанито вел себя безупречно; с того самого дня, когда мы покину­ли «Таити-Нуи II», он, казалось, примирился со своей судьбой и охотно помогал мне во всем.

На следующий день, производя очередные навига­ционные расчеты, я подумал, что удобнее было бы де­лать их на чем-нибудь твердом. Я собрался было по- иросить Хуанито отпилить кусок мазонитовой плиты, торчавший из-под ящика Эрика. Но Хуанито стоял на вахте, поэтому я обратился к Жану за этой неболь­шой услугой. Жан сразу же поднялся и взял пилу. Но не успел он схватиться за плиту, как Хуанито вдруг ваорал:

— Не смей трогать!

Все мы с удивлением уставились на него. Что это, начало нового серьезного припадка или случайный каприз?

— Но, дорогой Хуанито, почему ты возражаешь? Что случится, если мы отпилим кусок плиты? — спро­сил Жан, оправившись от неожиданности.

Но в ответ последовал еще более злобный окрик:

— Ты что, не слышишь, что я говорю? Не трогай мазонит!

Я не мог больше терпеть. Это выходило за рамки какой бы то ни было дисциплины. Едва сдерживая гнев, я медленно поднялся, взял у Жана пилу и начал отпиливать злосчастный кусок мазонита. Позеленев от злости, Хуанито бросил кормовое весло. Он подскочил ко мне с кулаками и заорал в самое ухо:

— Ты что, не понимаешь? Ведь мазонит предохра­няет мои вещи от воды!

Я сделал вид, что не понимаю, и продолжал спокой­но пилить, как будто Хуанито не существовало. Он несколько раз повторил свои угрозы, затем вдруг опу­стил руки и каким-то жалким голосом заявил:

— Впрочем, я хотел бы получить свою долю продук­тов.

Тогда мне стала понятна причина новой выходки Хуанито. Он, так же как Жан и Ганс, был разозлен новым распределением припасов, но не решался выка­зать недовольство. И вот теперь оно прорвалось. Я по­нимал, что одержал верх. Отпилил мазонит, молча сел

166

XLсделал вид, будто очень занят. Хуанито, постыдно по* терпевший поражение от своего главного противника^ не знал, что ему делать. Он нерешительно поглядел на Жана и Ганса, как бы ища у них поддержки, и, к мое­му неописуемому облегчению, вернулся на свое место.

Хотя я и победил на этот раз, но кошки скребли у меня на душе. Я предчувствовал, что это не надолго. У меня стало еще тяжелее на душе, когда Жан и Ганс, в более или менее сдержанных выражениях, дали мне понять, что они согласны с Хуанито и нам следовало бы поровну поделить между собой весь провиант и воду. Вечером, когда все успокоились, я еще раз попытался втолковать им, что нам, возможно, придется находить­ся в плавании еще месяц с лишним и поэтому строгое распределение припасов крайне необходимо. Я поста­рался убедить их, что нам не миновать катастрофы, если каждый возьмет сейчас свою долю. Ведь тот, кто первый съест свои запасы, конечно, не будет умирать с голоду на виду у более разумных и бережливых то­варищей. Самые убедительные доказательства я оста­вил напоследок. При всех обстоятельствах большую часть провианта поделить просто невозможно. Нельзя открыть банки с консервами, так как они испортятся, кроме того, у нас нет столько газа, чтобы каждый мог готовить себе, когда захочет. Все трое вынуждены были признать справедливость этих доводов. Но они не упус­тили случая напомнить, что часть наших припасов, например 12 банок сгущенного молока и семь пакетов изюма, можно было бы поделить между всеми поровну. Ясно, что причиной их вздорного требования, как и месяц назад во время первой ссоры из-за пайка, было стремление досадить Эрику за все наши несчастья. Ведь он был единственным членом экипажа, который поль­зовался некоторыми, хотя и очень скромными, приви­легиями.

Эрик порекомендовал мне простой и весьма соблаз­нительный способ поддерживать дисциплину на плоту. Задать всем строптивым членам экипажа хорошую взбучку, а если это не поможет, просто выбросить их за борт. Но я боялся, что в первую очередь за бортам окажемся мы с Эриком, только это и удерживало меня от применения старых, испытанных методов. Я пытал-

167

ся найти другой спосо'б решения возникшего вопро­са, но мне надо было спокойно все продумать на вечер­ней вахте у руля. Очень скоро я пришел к выводу, что мое положение безвыходное. Против меня сговорились трое товарищей. Капитан любого судна имел в своем распоряжении, на случай угрозы мятежа, такое превос­ходное оружие, как корабельный устав. Он мог огла­сить его положения и тем самым предупредить мятеж­ников, что они будут наказаны, как только судно при­будет к месту назначения. Но в наших обстоятельствах подобная угроза просто ничего не значила, ведь ника­ких уставов у нас не было, а местом назначения для нас могло быть, по-моему, дно морское. Я думал до тех пор, пока не разболелась голова, и был вынужден признать, что единственный способ избежать открытого мятежа — это как можно скорее разделить сгущенное молоко и изюм.

Откровенно говоря, я жалел об этой новой уступке не столько из-за Эрика, сколько из-за потери дисцип­лины. Эрик ел теперь так мало, что его и моей доли сгущенного молока и изюма ему вполне хватило бы до самого конца, который, каков бы он ни был, уже при­ближался. Но зато большим облегчением будет для Эрика прекращение скандалов по поводу дележа при­пасов.

На следующее утро, 19 августа, я сообщил товари­щам о решении уступить их просьбе и дал им по две банки сгущенного молока и по полтора пакета изюма каждому. Лишние две банки сгущенного молока я у всех на виду сунул в ящик Эрика, что, к счастью, не вызвало никаких возражений. Однако эта уступка не рассеяла гнетущей обстановки. Через некоторое время я спустился в воду, чтобы подтянуть ослабшие крепле­ния, но ни Жан, ни Ганс, ни Хуанито даже не подали мне руки.

Больше всего меня беспокоил Жан, такой прежде надежный и всегда готовый помочь. Теперь он был то в состоянии полной апатии, то по-идиотски уверен, что мы скоро попадем в Пенрин. Особое безволие и рас­слабленность Жан рроявлял во время вахты у руля. Плот у него все время рыскал. Нас то и дело обдавало

208

водой. Я терпел загадочное поведение Жана в течение суток, но наконец на утренней вахте 20 августа разо­злился и основательно выругал его. Результат оказал­ся самым неожиданным. Жан спокойно выслушал мои излияния, а затем иронически произнес:

— Очевидно, мед в ящике на левом борту тянет кор­мовое весло не в ту сторону.

. Я был настолько возмущен, что чуть было не нале­тел на него с кулаками, но в последнюю минуту сдер­жался. В голову лезли самые невероятные и глупые мысли, но вскоре я понял, что прежде всего надо было пенять на самого себя. Я уже давно встал на опасный путь уступок. Это была большая глупость, а теперь приходилось идти по нему до конца. Но сколько я ни твердил себе, что во избежание подобных сцен следует разделить также и оставшийся мед, все же долго не мог заставить себя это сделать. Лишь на следующий день я открыл сундук с продуктами и выдал Жану, Гансу и Хуанито по банке меда, затем поспешил раз­делить пакет с шоколадом и 'с грохотом захлопнул крышку сундука.

Вся эта неприятная история произошла утром 21 ав­густа, а через несколько часов мы пересекли меридиан Пенрина в 40 милях от острова. Жан, глубоко веривший до самого последнего момента, что мы спасемся на этом острове, совершенно упал духом. Я слышал, как он время от времени бормотал про себя, что мы стран­ствуем, подобно Вечному Жиду. Лучше бы он кричал и ругался. Но он страдал молчаливо. Это было невы­носимо и для нас, и для него самого. Я стал уговари­вать его попытать счастья в рыбной ловле. Я хотел, чтобы он отвлекся от своих переживаний и пополнил наш стол. После многократных и долгих вздохов он взял ружье и с видом мученика опустился в воду.

Мои надежды оправдались почти тут же — в пер­вый раз за долгое время явилась золотая макрель и добровольно предложила себя в качестве мишени. Жан не был в своей прежней спортивной форме, но он ожи­вился и со второго же раза загарпунил рыбу. Однако он так долго возился с ней, что золотую макрель успе-

169

ла схватить маленькая акула. С быстротой молнии Жан перезарядил ружье, и стрела глубоко вонзилась в бок акулы. Это был весьма необдуманный поступок. У Жана оставалась всего лишь одна стрела в запасе, а шансов на то, что акула не оборвет тонкой веревки и не исчезнет вместе со стрелой, было мало — один из десяти. Затаив дыхание, следили мы, как Жан вылав­ливал новую добычу. Но и стрела и веревка выдержа­ли — акула билась на палубе. Я с облегчением вздох­нул. Это была не наша верная спутница, сопровождав­шая нас несколько месяцев. Мясо акулы неважное ла­комство, но теперь мы были не особенно разборчивы в еде. Добычу Жана быстро разрезали на куски. Все, что мы не смогли съесть, заботливо высушили на солн­це и оставили прозапас.

Охота за акулой и сушка мяса немного нас отвлек­ли, но скоро настроение снова стало подавленным. Жа­ра не только нас изнуряла, она вынуждала нас добав­лять к мизерным порциям пресной воды все больше и больше морской. Нам теперь казалось, что единствен­ная возможность спастись — как можно быстрее до­стигнуть островов Самоа. Вот почему мы чуть не обезу­мели, когда заметили, как восточное направление вет­ра постепенно меняется на юго-восточное и наш курс становится почти западным, несмотря на все усилия развернуть плот в нужную сторону. Все чаще и тревож­нее смотрел я на карту: мы находились всего лишь на 9° южной широты, в то время как острова Самоа вытягивались широкой дугой между тринадцатой и шестнадцатой параллелью. Если юго-восточный ветер Удержится, вряд ли мы сможем вовремя взять на них курс. Чем больше мы отклонялись, тем сильнее Жан и Ганс сомневались в моих способностях кораблевож­дения. Помимо всех остальных терзаний, я еще дол­жен был ежедневно и ежечасно разъяснять им, почему наши действительные координаты не совпадают с теми, которые были вычислены бог знает каким способом ими самими.

Ровно через неделю после первого учета провизии я снова стал подсчитывать наши запасы; как я и предполагал, мы уже съели третью часть риса и выпи­ли почти половину воды. Вряд ли мы достигнем берега

170.

или нас спасет какое-нибудь судно прежде, чем мы успеем умереть от голода или от жажды. Безумная печаль и усталость завладели мной. Какой смысл рас­тягивать наши мучения? К чему вся моя бодрость? На что возлагать надежды? На плоту никто мне не верил. И в тот момент, когда на душе у меня было особенно тяжело, я услышал бормотание Эрика и машинально подвинулся ближе к его ящику. Он очень постарел за последнее время, высокая температура не спадала, и он часто бредил во время своего долгого, похожего на забытье сна. Он, видимо, не подозревал, что я слышу его. Он несколько раз подряд с отчаянием повторил одну и ту же мольбу:

— Господи, уж все равно, лишь бы наступил конец.

Опустив голову, сидел я возле ящика Эрика и готов был разрыдаться. И, как ни странно, во мне вдруг сно­ва появилось желание жить. В этом не было ничего необычного — ведь я в противоположность Эрику был молод и здоров. Я заставил себя спокойно и трезво поразмыслить в первую очередь над нашим питанием. Мне часто приходила в голову мысль: нельзя ли гото­вить чечевицу, не пользуясь газовой плитой? Я дож­дался своей вечерней вахты и проделал небольшой эксперимент: положил горсть чечевицы в кружку с морской водой. На следующее утро я тайком от всех попробовал несколько зерен. Чечевица была довольно соленой, но и достаточно мягкой, чтобы ее можно было есть. Ободренный успехом, но не желая пока рассказы­вать об этом товарищам из боязни, что они сразу же потребуют дележа чечевицы, я решился предложить им сократить ежедневную порцию воды до двух чашек на каждого. Хуанито сразу же заявил, что, если я осме­люсь на этот безобразный поступок, он откажется стоять на вахте. Казалось, опять начнутся бурные пре­рекания. Но Жан и Ганс были слишком подавлены и не возражали. Я ободрился и сказал Хуанито, что буду, стоять за него на вахте. На это он ничего не ответил и, когда подошла его очередь сменять Жана, без воз­ражений стал на руль.

В ту же ночь во время моей вахты пошел дождь. Ликуя, я позвал товарищей, чтобы они помогли мне растянуть парус. Я ожидал, что они сразу же воспря-

171

нут духом. Ганс и Хуанито нехотя встали, но ни один из них, казалось, особенно не радовался появлению во­ды. Я передал управление Хуанито, а сам поспешил на­крыть чем-нибудь наш единственный, все еще работав­ший, радиоприемник. От него зависела наша судьба — без радиосигналов времени невозможно было опреде­лить точно координаты плота. Воспользовавшись слу­чаем, я решил разбудить Жана. К моему удивлению, Жан не спал, но он и не подумал подняться, а заявил утомленным голосом, что собирать питьевую воду, — значит только продлить страдания, так не лучше ли поскорее умереть. Я попытался уговорить его, но он повернулся ко мне спиной. Мы прекрасно обошлись без помощи Жана и менее чем за полчаса наполнили обе 50-литровые бочки и оплетенную бутыль. Но ду­шевное состояние Жана в значительной степени омра­чало радостное событие.

Вскоре возникло более серьезное осложнение. Вслед за долгожданным первым дождем начался уже менее желанный ливень, который оказался лишь началом сильной грозы. Через несколько часов разразился такой жестокий шторм, что наш бедный плот бросало из сто­роны в сторону, словно щепку, и он зловеще трещал по всем швам. Я опасался, что из-за глубокой осадки плота волны смоют ящик с Эриком, приемником и на­вигационными инструментами. Я долго не решался сделать попытку усилить крепления, но, когда одна из бочек среднего поплавка оторвалась и грозила разбить всю раму, забыл всякий страх и прыгнул в воду. Даже в такой критический момент никто не бросился мне на помощь. Жан и Ганс молча смотрели на меня, а Хуа­нито, как это ни странно, крепко спал, словно малое дитя. Я так промок от дождя и окоченел от ветра, что забыл, как мне не хотелось заниматься креплением, с удовольствием опускался в теплое море и считал на­стоящим блаженством возможность хотя бы на время избавиться от мучительного ветра.

Шторм и проливной дождь продолжались почти двое суток, все мы были чуть живые, когда ранним утром 26 августа погода наконец немного улучшилась,

172

Я предложил открыть несколько консервных банок, считая, что хороший горячий завтрак восстановит' на­ши силы. Товарищи встретили мое предложение с рав­нодушным видом, хотя и одобрительно. Они уничто­жили большое блюдо макарон и две последние банки колбасы, затем жадно проглотили по порции компота и после этого повеселели. Даже Эрик, поев немного сгущенного молока и меду, как будто постепенно начал приходить в себя. Во всяком случае, он выглядел не хуже, чем перед штормом. Мы заботливо укутали его потеплее и прикрыли парусиной, которая защищала его от ветра и воды. В полдень выглянуло солнце, а когда через некоторое время после штиля снова подул ветер, то он уже был не юго-восточным, а северо-восточ­ным. На следующий день мы находились на целых 30 миль южнее и ветер по-прежнему благоприятство­вал нам.

Теперь на нашем пути были два острова из группы Кука — Манихики и Ракаханга, до них оставалось около 120 миль. Узнав об этом, Жан и Ганс сразу же просияли и заговорили о том, что скоро нам предста­вится возможность спастись, с той же наивной уверен­ностью, какая появлялась у них дважды, когда мы шли к Старбаку и Пенрину. Меня бросило в жар при одной только мысли о том, как они будут вести себя, если мы пройдем мимо островов. Судя по прежнему опыту, это было весьма вероятно. Ветер мог и не оправдать наших надежд. А Эрик теперь был слишком усталым и боль­ным и не мог давать мне советы. И вот я принялся раз- мьпплять: как бы сделать плот более управляемым, чтобы все же попасть на один из островов, если ветер изменит направление?

. Наконец я нашел, на мой взгляд, хороший выход и поспешил поделиться своими мыслями с товари­щами.

— Послушайте, ребята, — заговорил я, — что вы скажете, если построить «Таити-Нуи IV»?

Эта короткая фраза произвела впечатление, — а я именно на это и рассчитывал, — все трое пододвину­лись ближе. Изумленное выражение на лицах явно сви­детельствовало о том, что мне удалось заинтересовать товарищей. Не теряя времени, я продолжал говорить:

173

— Теперь нам прежде всего нужны большая под­вижность и легкость. Сейчас мы находимся в таком же затруднительном положении, как и две недели назад, когда «Таити-Нуи II» был жалкой разбитой посудиной и мы прошли мимо Старбака. Тогда мы вышли из по­ложения, построив вот этот плот с балансирами. Поче­му бы нам не пойти по уже проторенному пути и не построить плот меньших размеров, настолько легкий, чтобы в случае, если нас будет гнать мимо острова, можно было дойти до него на веслах?

— Мы четверо, конечно, вынесем все трудности. Но что будет с Эриком, которому нельзя даже промок­нуть? — возразил Ганс.

— Мы все угодим на дно, если еще раз разберем плот, — сказал Жан.

Я предвидел эти возражения, и ответ на них был у меня готов.

— Я предлагаю построить очень примитивный плот на веслах, плот из двух бревен, соединенных несколь­кими досками, они одновременно послужат и скамей­ками. К счастью, у нас есть несколько запасных бре­вен, поэтому нам вовсе незачем разбирать «Таити- Нуи III», чтобы построить «Таити-Нуи IV», если мое предложение вообще подходит. Конечно, отправлять Эрика на берег на двух бревнах нельзя, об этом нечего и думать, да в этом и не будет надобности. Трое из нас останутся на борту «Таити-Нуи III», а двое — мне ка­жется., что больше «Четвертый» не выдержит, — будут грести к берегу и попросят там помощи. В тот момент, когда спасательный отряд отправится в путь, остав­шиеся на борту «Третьего» спустят паруса. Тогда их будет относить от острова настолько медленно, что местные жители смогут подойти к ним на больших каноэ. Если же они не успеют подойти или у них не окажется достаточно больших каноэ, то экипаж «Чет­вертого», достигнув острова, будет спасен. Оставшиеся же на борту «Третьего», получив дополнительное коли­чество провизии, смогут продолжать плавание. Таким образом, и они кое-что выиграют. К тому же, на остро­ве может оказаться радиостанция, через которую мож­но будет попросить власти в Раротонга или Папеэте выслать судно на поиски «Таити-Нуи III»..

/74

— Все это здорово, — сказал Хуанито. — Но что бу* дет, если остров необитаем?

— Тогда спасательный отряд решит, остаться ли ему на острове или попытаться догнать «Третий».

Мой план спасения был сопряжен с большим рис­ком, но все сразу же согласились сделать попытку. Осо­бенно приятно было, что Жан тоже оживился и снова стал самим собой. После долгих дружеских обсужде­ний мы договорились, что на борту «Третьего» оста­нусь я, как наиболее сведущий в кораблевождении, спасательный же отряд будет состоять из Жана и Хуа­нито. По счастливой случайности, мы прихватили с собой со «Второго» два очень подходящих по своей длине весла, сделанные Хуанито, когда он собирался отправиться в путь в одиночку на своем треугольном плоту. Надергав, где только было возможно, гвоздей, мы принялись за несложную работу. Через час «Четвер­тый» был готов.

Северо-восточный ветер удерживался 28-го и пер­вую половину дня 29 августа. Не успели мы с радостью отметить, что находимся в 30 милях восточнее острова Ракаханга, как ветер стал восточным. Эрик утверждал, что только Манихики обитаем. При восточном ветре трудно было сказать, попадем ли мы на этот остров, зато у нас было больше шансов дойти до Ракаханги. Без колебания мы взяли курс на Ракахангу, хотя и на­ходились от него немного дальше, чем от острова Ма­нихики, лежащего южнее. Почти всю ночь я не отхо­дил от компаса и 30 августа, как только взошло солнце, сделал расчеты. Они показали, что мы продолжаем приближаться к острову, но так медленно, что могли не дойти до него до наступления темноты. К 4 часам дня нам еще оставалось, по моим расчетам, 10 миль. Все надежды, что мы будем высаживаться на берег при дневном свете, таким образом рухнули. Это очень осложняло наше положение. Перед нами были т*ри воз­можности на выбор:

1. Можно было попытаться курсировать туда и обратно перед Ракахангой до восхода солнца.

2. Мы могли идти к Манихики.

3. Подойти к Ракаханге и попробовать высадиться на берег ночью.

176

Во второії половине дня мы с ужасом убедились, что находимся в центре сильного южного течения, а ветер, казалось, опять собирается переменить свое направле­ние. При любом варианте нас могло пронести мимо островов. Уже одна эта мысль казалась нам настолько невыносимой, что мы без обсуждений решили идти пря­мо на Ракахангу. Так же единодушно решили мы от­крыть последние консервы и как следует подкрепиться перед предстоящими трудностями. Мы поели, затем опорожнили бочки с водой и засунули в них кое-какие оставшиеся пожитки. Затем выбросили за борт все тя­желые и громоздкие предметы. Во время этих приго­товлений я услышал голос Эрика. Он не доверял расче­там и потребовал посадить его так, чтобы он сам мог вести наблюдения. Я нервничал и начал проверять свои последние наблюдения. Они оказались правильными. К 4 часам дня мы действительно находились в 10 ми­лях к востоку от Ракаханги и вот-вот должны были увидеть остров.

Великий и столь долгожданный момент наступил точно в четверть шестого. Эрик первый увидел темную линию пальм на горизонте. Это подтвердило правиль­ность взятого мною курса. Я осторожно пожал руку Эрику. Хуанито тоже в этот момент был очень спокоен, только Жан и Ганс кричали и смеялись, словно одер­жимые. После 6 часов стемнело, и нам показалось, что счастье нас покинуло. Однако провидение смилостиви­лось над нами на этот раз: в 8 часов вечера из-за моря вынырнула круглая луна и осветила все кругом. На­сколько я мог определить, мы находились самое боль­шее на расстоянии одной мили от острова. Всюду вдоль темной линии кокосовых пальм можно было четко раз­личить белую линию пенящегося прибоя. Я передал кормовое весло Хуанито, а сам стал на носу, чтобы лучше рассмотреть прибой. Из опыта своей матросской службы на шхунах я знал, что в коралловых рифах вокруг островов часто бывают проходы. Если бы мне удалось найти такой проход! Тогда у нас было бы боль­ше шансов остаться в живых при таком опасном пред­приятии, как высадка на коралловый остров с навет­ренной стороны.

. Мы подошли так близко, что слышали сильный шум

176

прибоя, и спустили паруса, желая уменьшить скорость. За неимением лучшего плавучего якоря мы бросили в воду те два бревн&, которые несколько дней назад окре­стили «Таити-Нуи IV», крепко привязав их к корме плота. Бревна помогли нам сократить скорость и не позволяли плоту разворачиваться.

В это время, к моему ужасу, Эрику захотелось сесть на ящик. Это место казалось мне самым опасным, ящик был кое-как прибит к поперечинам несколькими гвоздями. Мне удалось отговорить Эрика от этой за­теи. Он уступил мне, но все же примостился на корме между Жаном и Гансом. Хуанито по-прежнему стоял у руля, а я наблюдал на носу. Плот медленно прибли­жался к сильному прибою. Я не видел в рифе ни одно­го прохода и начал утешать себя тем, что сейчас, по- видимому, время прилива. Можно было надеяться, что волна поднимет плот на риф и он не разобьется, как это могло случиться во время отлива.

Когда до рифа осталось всего несколько метров, я быстро побежал на корму: Эрик все так же сидел меж­ду Жаном и Гансом, обняв их за шею руками. При­бой грохотал теперь настолько сильно, что невозможно было разговаривать. Но Эрик улыбался мне. Его спо­койная, торжествующая улыбка на истощенном лице была красноречивее слов. Я бросил взгляд на часы. Было без нескольких минут девять. В следующую ми­нуту я почувствовал, как корма приподнялась, плот опрокинулся вперед и перевернулся. Что было дальше, я не знаю. Я всплыл на поверхность, вдохнул воздух и тут же ощутил боль в голове. Первым, кого я уви­дел, был Хуанито, он стоял по пояс в воде на коралло­вом рифе, поблизости от берега. Затем в опасном сосед­стве с покачивающейся бочкой показались головы Жана и Ганса. Эрика нигде не было. Может быть, его придавил перевернувшийся плот? Я нырнул и стал искать его под плотом. Труд был напрасный. Выныр­нув на поверхность, я увидел тонкий профиль Эрика у самого борта плота. Через несколько секунд я был уже около него и схватил его под мышки. Держать его лицо над водой было очень трудно из-за сильных волн, но на помощь мне поспешил Жан. Мы сели верхом на бочки, и только тогда нам удалось на-

12 Ь. Даниельссоп /77

конец вытащить Эрика. Лишь теперь, когда мы стали снимать с него набухшую, тяжелую одежду, я понял, как глупо мы поступили, не освободив его от нее перед крушением. Даже сильный, умеющий плавать человек наверняка сразу же пошел бы ко дну, если бы на нем было столько всего надето. Эрик же не умел плавать, а кроме того, он был болен и немощен. В голове зву­чали слова «уже поздно».

Мы обследовали Эрика, как умели. Он находился в бессознательном состоянии, но видимых поврежде­ний не было. Поэтому мы решили, что нам удастся его спасти. Надо побыстрее доставить его на берег и сде­лать искусственное дыхание. До берега совсем близ­ко — самое большее 100 метров. Плот все еще оставал­ся на прежнем месте, поддерживаемый отливом при­боя. Ганс и Хуанито попробовали подтянуть его ближе к берегу, но кончилось это тем, что они чуть было не оказались под ним с размозженными головами. Плыть с Эриком навстречу преграждавшему путь предатель­скому, пенящемуся водовороту было рискованным де­лом. Мы на это не решились. Беспомощно сидели мы на бочках, положив Эрика между собой. Наконец силь­ная волна подхватила нас и понесла к берегу. Но при­мерно на полпути мы наскочили на какой-то коралло­вый массив и застряли. Осторожно соскользнув в воду, Жан убедился, что без труда достает до дна, и мы, неся Эрика на руках, вброд пошли к берегу. Случайно взглянув на светящиеся стрелки часов, я не поверил своим глазам. Было без четверти двенадцать. Таким образом, прошло почти три часа с того момента, когда перевернулся плот. Не удивительно, что нам это вре­мя показалось вечностью.

Ганс вышел нам навстречу задолго до тог.о, как мы достигли берега. Его протащило между коралловыми рифами, и лицо его было основательно «отделано». Но он заботился не столько о себе,. сколько о Хуанито. Тот выбрался на берег более часа назад и сразу же исчез. Я сказал Гансу, чтобы он, как только почув­ствует себя лучше, шел искать Хуанито. Он уже успел приготовить постель из сухих пальмовых листьев, на которую мы уложили Эрика. У нас не было спичек, и поэтому мы не могли видеть, дышит он или нет, но>

/73

приложив ухо к груди, я как будто услышал слабое биение сердца. Полные надежд, мы без промедления стали делать искусственное дыхание. Время тянулось, мы отдувались от напряжения и все чаще и чаще сме­няли друг друга. Мы заботились больше всего о том, чтобы в ночной прохладе и при усиливающемся ветре Эрику было тепло. Жан думал, что волны, возможно, выбросили на берег парус, в который мы могли бы завернуть Эрика. Я попросил его сделать небольшую разведку вдоль берега. Но Жан очень быстро возвра­тился и с горечью сообщил, что плот разбит и почти все наше оборудование погибло. Единственная полез­ная вещь, которую он нашел, был пузырек чистого спирта, очевидно выпавший из аптечки. Смочив Эрику язык и нёбо, мы упорно продолжали наши попытки вернуть его к жизни. Только когда руки и ноги Эрика стали медленно холодеть, мы поняли наконец, почему он молчит.

Усталые, полные отчаяния, безмолвно опустились мы с Жаном на землю возле мертвого капитана. Было 4 часа утра. Ни Хуанито, ни Ганс не возвратились. Ни­что не говорило о том, что на острове была хоть одна живая душа.