ПРОЦЕССУАЛЬНОЕ ПРАВО РОССИИ ПО КРАТКОМУ ИЗОБРАЖЕНИЮ ПРОЦЕССОВ ИЛИ СУДЕБНЫХ ТЯЖЕБ 1712 (1715) ГОДА

Артемий Анатольевич Рожнов,

доктор юридических наук, профессор Департамента правового регулирования экономической деятельности Финансового университета при Правительстве РФ

Важнейшим этапом перестройки процессуального права при Петре I стало издание в 1712 г.

Структурно Краткое изображение процессов состояло из двух вводных глав (1 7 статей), трех частей, включавших 1 4 глав (79 статей), и дополнительной главы уголовно-правового содержания (5 статей). Каждой главе соответствовала своя нумерация статей, которые не име­ли примечаний. В первых двух главах раскрывались устройство и по­рядок деятельности военных судов (кригсрехтов), указывались подсуд­ные им дела, регулировались вопросы, связанные с отводом судей, за­креплялась процедура принесения судейской присяги, давалась общая характеристика судебного процесса с точки зрения определения его сущности, оснований возбуждения и стадий. Одно из принципиальных новшеств Краткого изображения процессов заключалось в отмене принципа гласности судебного разбирательства и возложении на судей обязанности хранить в тайне все «что при суде случится». В первой части говорилось о челобитчике, ответчике, их судебных представите­лях, вызове ответчика в суд и о «салф-кондукте», представлявшем со­бой «формальное, публично объявленное обещание со стороны суда оставить подсудимого на свободе, если он, добровольно явившись,

станет на суд»^[281].

Судебный процесс начинался с «повещания», то есть с письмен­ного или устного оповещения ответчика о возбужденном против него деле, в котором указывалось, кем оно было инициировано, в чем имен­но ответчик обвинялся и куда, когда и во сколько он должен был явиться. Само дело могло быть возбуждено как частным лицом на ос­новании поданной им против ответчика жалобы, так и судьей по факту совершенного преступления, при этом «при обоих процессах порядок один есть, как в речах, в ответе, доказах и прочем». Челобитчик мог подавать устную или письменную жалобу, но был обязан обратиться с ней в надлежащий суд, иначе она оставалась без юридических послед­ствий. Закон разрешал участие в судебном процессе адвокатов, но вос­принимая их как досадную помеху в судопроизводстве в силу того, что они «своими непотребными пространными приводами судью более утруждают» и затягивают дела, допускал их только «в средине процес­су» в случае невозможности явки в суд челобитчика или ответчика из- за болезни или по другой «важной причине», а в розыскных делах ад­вокатам вообще запрещалось участвовать.

После урегулирования необходимых формальностей челобитчик в присутствии ответчика «кратко и явно» излагал свою жалобу, на ко­

торую ответчик должен был «того же часу явственно ответствовать», причем обе стороны были вправе заменить устные показания письмен­ными. Закон предусматривал три варианта ответа на жалобу челобит­чика: полное признание ответчиком своей вины, ее полное отрицание или частичное согласие с жалобой, но с представлением доводов, опровергавших обвинение. В первом случае суд сразу переходил к вы­несению приговора, а в двух других рассматривал дело по существу строго в рамках «утвержденного ответа», то есть в пределах предъяв­ленных челобитчиком пунктов обвинения и их обоснования, а также контраргументов ответчика.

Вторая часть судебного процесса состояла в исследовании доказа­тельств по делу и их оценке. Закон требовал от челобитчика доказывать свою жалобу и устанавливал, что если он этого не мог сделать, то ответ­чик подлежал освобождению, а по делам «тяжкого обвинения» недока­занная жалоба влекла за собой привлечение челобитчика к уголовной ответственности. В свою очередь в отношении ответчика не действовала презумпция невиновности и он тоже был обязан доказывать свою неви­новность и «учиненное на него доношение правдою опровергнуть».

В качестве доказательств выступали собственное признание, свидетельские показания, письменные доказательства и присяга. Веще­ственные же доказательства в Кратком изображении процессов поче­му-то вовсе не упоминались.

Самым главным доказательством считалось собственное призна­ние, которое расценивалось как «лучшее свидетельство всего света». При наличии собственного признания ответчика никакие другие дока­зательства его вины были не нужны, и судья был вправе вынести при­говор лишь на одном этом основании.

Наиболее подробно в Кратком изложении процессов излагался такой вид доказательств, как свидетельские показания. Свидетелями по делу могли быть мужчины и женщины, но только «добрые и беспороч­ные люди, которым бы можно поверить». Закон предусматривал широ­кий перечень «негодных и презираемых» лиц, которые не допускались для дачи свидетельских показаний, в том числе могли быть отведены сторонами, в силу различных причин:

1) из-за их порочности (лица, лишенные чести и достоинства или признанные судом нечестными людьми, клятвопреступники, преданные анафеме, не причащавшиеся Святых Тайн, изгнанные из государства, пор­

тившие тайно межевые знаки, подвергнутые членовредительским наказа­ниям или клеймению, разбойники, воры, убийцы, «явные» прелюбодеи);

2) в связи с невозможностью ожидать от них объективных показа­ний (родственники или свойственники челобитчика или ответчика, имев­шие с ним вражду, находившиеся у него на иждивении или состоявшие на службе, подкупленные свидетели, свидетели в своем собственном деле);

3) вследствие естественного недоверия к показаниям данных лиц (иностранцы, о «справедливом житии» которых не было достоверных сведений, и лица, не являвшиеся очевидцами и свидетельствовавшие со слов других);

4) из-за недостижения необходимого возраста (младенцы и дру­гие лица младше 1 5 лет).

Поскольку «чин свидетеля есть чин явный, а от явного чину никто не может отрицаться», свидетель был обязан давать показания, а если он уклонялся от этого или отказывался, то мог быть принужден к свиде­тельству и подвергнут наказанию. Независимо от социального статуса, все свидетели приводились к присяге, что рассматривалось как гарантия правдивости их показаний, хотя челобитчик и ответчик были вправе с согласия судьи освободить свидетеля от присяги. Лжесвидетельство и склонение к нему являлись уголовно наказуемыми деяниями.

Допрос свидетелей производился только в суде и самим судьей, причем в отсутствие сторон, но из этого правила было два исключения: во-первых, знатные особы, шляхетские жены и немощные лица могли допрашиваться на дому, а во-вторых, свидетели, которые не могли явиться в суд «без великой трудности» из-за дальности расстояния, могли дать показания по присланным от судьи «пунктам» письменно, предварительно принеся присягу перед челобитчиком и ответчиком или их представителями.

В случае, когда и челобитчик, и ответчик приводили несколько свидетелей в свою пользу, исход дела определялся с учетом того, «кто из них лучших и более свидетелей на своей стороне имеет». При этом законодатель четко указывал, кого он считал «лучшими свидетелями»: мужчины имели преимущество перед женщинами, знатные - перед простолюдинами, грамотные («ученые») - перед неграмотными («не­учеными»), духовные лица - перед мирянами. Таким образом, решение суда «зависело не от того, насколько достоверны показания свидете- 282

лей, а от того, сколько этих свидетелей и кто они» . В соответствии с

²⁸² Амплеева Т. Ю. Уголовно-процессуальное право // Памятники российского права: В 35 т. / под ред. Р. Л. Хачатурова. М., 2014. Т. 4. Памятники права в период единодержавия Петра I. С. 354.

обстоятельствами дела судья мог устроить свидетелям очную ставку, в ходе которой они «друг друга уличить могли».

К письменным доказательствам относились различные офици­альные и неофициальные документы: завещания, долговые расписки, деловые письма, записи в судейских, городовых, купеческих книгах и т. п. Для придания документу юридической силы представившее его лицо должно было принести присягу в том, что документ являлся под­линным.

Последним видом доказательств являлась «очистительная» при­сяга ответчика. Она рассматривалась как крайняя мера, к которой при­бегали только тогда, когда предъявленные сторонами доказательства были лишь «полуявными», недостаточно убедительными, а судья «всемерно потрудился чрез иные способы правду изведать».

Много внимания в Кратком изображении процессов уделялось такому следственному действию, как пытка. Главная цель ее примене­ния заключалась в том, чтобы добиться от обвиняемого признания соб­ственной вины в ситуации, когда против него имелось «совершенное подозрение» в расследуемом преступлении, а он в нем «запирался». Например, основаниями для применения пытки могли служить «твер­дое свидетельство» очевидца, что именно подозреваемый «злое дей­ство учинил», или показания двух свидетелей, которые видели его на месте преступления. При этом пытке всегда предшествовал «роспрос с пристрастием», то есть допрос, сопровождавшийся психическим дав­лением на подозреваемого посредством угроз, а иногда и физическим воздействием на него.

Характер пытки зависел от тяжести совершенного преступления и особенностей личности испытуемого: в «вящших и тяжких делах», а также в отношении «твердых, бесстыдных и худых людей» надлежало прибегать к более жестокой пытке, чем в «малых делах» и при истяза­нии «честных людей» и лиц с «деликатным телом». Некоторые лица

освобождались от пытки, а именно: шляхтичи, высокопоставленные чиновники, несовершеннолетние, престарелые старше 70 лет и бере­менные. Их разрешалось пытать только при расследовании дел об убийстве и государственных преступлениях.

При необходимости подвергнуть пытке нескольких преступни­ков в первую очередь следовало пытать того, от кого можно было ожи­дать «скорее уведать правду», или наиболее подозрительного из всех. Если же все были одинаково подозрительны и среди них имелись чле­ны одной семьи - отец и сын, муж и жена, то сначала пытали сына или жену, а потом отца или мужа.

Несмотря на то, что оговор на пытке других лиц, по общему пра­вилу, не мог влечь за собой их «приведение» к пытке, судья тем не ме­нее был вправе подвергнуть их допросу и пытке, если помимо оговора испытуемого в отношении этих лиц «злой слух происходил».

Признание вины, полученное под пыткой, само по себе еще не считалось доказательством, достаточным для вынесения приговора. Оно становилось таковым только после того, как подозреваемый через не­сколько дней после пытки в ходе допроса перед судом подтверждал дан­ные им показания. Тем самым презюмировалось, что сделанное таким образом признание вины носило не вынужденный, а добровольный ха­рактер, а следовательно, могло быть положено в основу приговора.

Лицо, прошедшее через «жестокую» пытку, но не признавшее своей вины, запрещалось подвергать новым пыткам. Однако из этого правила было три исключения: во-первых, если пытка не была «жесто­кой», во-вторых, если открывались новые, ранее неизвестные суду об­стоятельства дела или, в-третьих, если признавший свою вину под пыткой затем на суде отказывался от своих слов, то тогда лицо могло быть вновь подвергнуто пытке. В последнем случае пытка могла по­вторяться до трех раз, и если после третьей пытки лицо все-таки наста­ивало на своей невиновности, то оно освобождалось от наказания и передавалось на поруки, хотя и продолжало оставаться под подозрени­ем.

Пытка как способ получения доказательственной и иной инфор­мации могла применяться не только в уголовных делах и не только к подозреваемому, но и в гражданских делах и по отношению к свидете­лям. Закон прямо оговаривал такую возможность применительно к си­туации, когда «свидетель в больших и важных гражданских делах в сказке своей обробеет или смутится, или в лице изменится». Поводом для применения пытки в этом случае, надо полагать, являлись сомне­ния в правдивости даваемых свидетелем показаний.

Наряду с процессуально-правовыми нормами, регулировавшими производство пытки, Краткое изображение процессов также содержало нормы об ответственности судей за противоправные действия, связан­ные с ее применением. Наказание судьи зависело от таких объектив­ных и субъективных факторов, как наличие или отсутствие послед­ствий в виде смерти лица, неправомерно подвергнутого пытке, и фор­мы вины судьи в содеянном.

Собранные и исследованные доказательства по делу оценива­лись с точки зрения воплощенной в нормах Краткого изображения процессов теории формальных доказательств, которая в то время гос­подствовала на Западе. Ее суть состояла в подразделении всех доказа­тельств на полные (совершенные) и неполные (несовершенные) и при­дании каждому из видов доказательств заранее установленной законом силы, которая не могла быть изменена по усмотрению суда. При нали­чии полного доказательства соответствующий факт считался бесспор­но установленным, а неполное доказательство означало лишь предпо­ложение о существовании данного факта. Исход дела зависел от того, на каких доказательствах базировалось обвинение и какой юридиче­ской силой обладало каждое из них.

Согласно Краткому изображению процессов «царицей доказа­тельств» являлось собственное признание, на получение которого, в том числе и прежде всего посредством пытки, и был, по сути, ориенти­рован весь судебный процесс. За собственным признанием следовали свидетельские показания и документы, а наименьший доказатель­ственный «вес» в глазах законодателя имела присяга. Описывая те или иные доказательства, закон сразу определял их юридическую силу: в частности, если лицо сознавалось в содеянном, то других доказа­тельств его вины не требовалось и «уже из такого его признания можно учинить приговор»; показания одного, даже «достоверного» свидетеля не считались совершенным доказательством и влекли за собой только подозрение лица в совершении преступления; купеческие книги при­знавались лишь за половину доказательства, а получение ими статуса совершенного доказательства было возможно при условии, что, во- первых, купец «утвердил» свою книгу присягой, во-вторых, сам он яв­лялся честным человеком и, в-третьих, купеческая книга велась надле­жащим образом и содержала всю необходимую информацию.

Таким образом, при вынесении приговора свобода судейского усмотрения была сведена к минимуму и роль суда заключалась лишь в том, чтобы констатировать наличие в деле соответствующих доказа­тельств и на основании прямых указаний законодателя относительно

юридической силы каждого из них решить вопрос о признании лица виновным или невиновным в инкриминируемом деянии либо о его оставлении под подозрением. В последнем случае лицо находилось под подозрением неограниченный срок и при возникновении новых обсто­ятельств, свидетельствовавших о его причастности к совершенному преступлению, оно снова становилось фигурантом уголовного рассле­дования.

По окончании судебного разбирательства судьи переходили к обсуждению предполагаемого приговора. Каждый из них был обязан высказать свое мнение, причем до тех пор, пока приговор не был огла­шен в суде, судья мог изменить свое решение, но должен был его аргу­ментировать. При отсутствии единогласия среди судей приговор выно­сился на основании большинства голосов, а если мнения судей разде­лялись поровну, то решающее значение имел голос председателя. Со­ставленный секретарем итоговый приговор с подробным изложением обстоятельств дела и юридическим обоснованием затем подписывался всеми судьями или председателем и аудитором, после чего оглашался публично в присутствии челобитчика и ответчика, а также судей.

Приговор по уголовному делу, при расследовании которого применялась пытка, подлежал ревизии, то есть предварительному утверждению фельдмаршала или генерала, которые имели право его изменить в сторону смягчения или ужесточения. Впоследствии ревизи­онный порядок пересмотра и утверждения судебных приговоров был распространен на суды общей юрисдикции, а также магистратские и полицмейстерские суды. Применительно к гражданским делам Краткое изображение процессов ввело такое неизвестное «московскому» про­цессуальному праву основание апелляции, как недовольство стороны вынесенным судебным решением. В этом случае челобитчик или от­ветчик были вправе «для лучшей осторожности» обратиться в выше­стоящую судебную инстанцию с жалобой на приговор нижестоящего суда, и она, «усмотря оное дело по обстоятельству», постановляла по нему свое решение. При этом приговор вышестоящей инстанции счи­тался окончательным и не подлежал пересмотру.

Закон закреплял ряд оснований для отмены судебного решения. Его «уничтожение» или «опорочение» были возможны в случае сле­дующих процессуальных нарушений:

1) при вынесении приговора на основании лишь части доказан­ных челобитчиком «пунктов»;

2) при постановлении приговора по делу, о котором не было спора в суде;

3) при непредоставлении ответчику возможности ответить на обвинение;

4) при лишении истца или ответчика, изъявивших желание при­нести присягу, такой возможности.

Кроме того, приговор мог быть отменен на основании его проти­воречивости или явного («наглого») несоответствия закону.

После вступления приговора в законную силу он приводился в исполнение.

В целом характеризуя процессуальное право на Краткому изоб­ражению процессов, можно констатировать, что данный нормативный правовой акт в полной мере воплотил изначальное намерение Петра I упразднить обвинительный (состязательный) процесс и сделать его чисто следственным (розыскным). Предусмотренная Кратким изобра­жением процессов модель судопроизводства отличалась такими важ­нейшими чертами, как сведение к минимуму процессуальной инициа­тивы сторон и сосредоточение нитей расследования в руках суда, более широкое применение в судебном процессе письменных форм и пере­ход от открытого судебного разбирательства к негласному, базировав­шемуся на принципе канцелярской тайны рассмотрению судебных дел. Однако еще более яркой особенностью судопроизводства по Краткому изображению процессов являлось то, что деятельность самого суда была введена законодателем в такие жесткие рамки, прежде всего по­средством закрепления теории формальных доказательств, что воля суда, не говоря уже о воле сторон, фактически полностью подчинялась воле законодателя.