ОТ ПЛЕМЕНИ К ГОСУДАРСТВУ

ЕСЛИ принять во внимание условия жизни первобытных народов, то нельзя не признать, что духовное и материальное достояние и культур­ное наследие этих народов богато и разнообразно.

Обычаи и привычки первобытных народов наглядно показывали, что поступки и действия у них регулировались традиционными и общеприз­нанными правилами поведения. Но возникает вопрос, известны ли им право и закон в нашем понимании? Так как они не ангелы, а люди, то и у них бывают злоупотребления и преступления; как же они караются? У них нет полиции; так кто же тогда следит у них за поддержанием общественного порядка? Существуют ли у них власти, которые в инте­ресах всего общества несли бы ответственность за соблюдение суще­ствующих норм поведения?

Во всех этих вопросах до последнего времени царила полная путани­ца, и лишь недавно стало возможным внести ясность в проблему полити­ческих и правовых учреждений первобытных народов. Особенно фанта­стически этнографы трактовали их правовые отношения. Столь же

Поединок у ботокудов для разрешения вопроса о нарушении границы

ошибочно толковались некоторыми правоведами их этнические особен­ности; отсутствие соответствующих специальных знаний и незнание под­линных фактов привели к безответственным обобщениям и к невольно­му, но все же неоправданному искажению действительных фактов.

В течение долгих тысячелетий, начиная с классической древности и кончая эпохой великих открытий, а в ряде случаев и до последнего вре­мени «примитивных» людей изображали некими сказочными существа­ми либо в виде ангелоподобных обитателей некоего сентиментального рая, либо в виде полуживотных тварей и головорезов.

Общественные организации примитивных людей, а их, как мы уви­дим, очень много, преследуют ту же цель, что и наши: обеспечивать безопасность и мир семьи, общины, локальной группы, племени и все­го народа. Как в правовом, так и в общественном отношении задача органов, которым поручено поддержание общественного порядка, зак­лючается, как и у нас, в стремлении регулировать жизнь внутри и вне общества, сплачивать группу, обеспечивать ее существование и под­держивать внутренний и внешний мир.

У таких наиболее отсталых племен, как австралийцы, тасманийцы, буш­мены, ведды, ботокуды и огнеземельцы, юридическим лицом являлась не отдельная семья или отдельный человек, а локальная группа в целом. Тер­ритория такой локальной группы, например у австралийцев, может зани­мать площадь до четырех и даже до 10 тыс. квадратных миль, на которой живут всего двадцать - сто человек. Границы такой территории, которую данная группа считает «своей», точно известны не только ей самой, но и ее соседям. И если вторжение чужеземцев нарушало территориальные права этой группы, то это вызывало немедленную реакцию со стороны всей груп­пы, а не со стороны отдельного лица или отдельной семьи.

У тасманийцев нарушение границы было равносильно объявлению вой­ны. То же можно сказать и об австралийских собирателях и охотниках, у которых нарушение границы обязательно ведет к войне. Помимо же нару­шений границы, локальная группа вступала в войну лишь в случаях убийств или похищения женщины. Но при любых правонарушениях в качестве об­винителя выступает вся группа, и привлечение виновных к ответственнос­ти никогда не являлось задачей отдельного человека или отдельной семьи.

Однако мудрость первобытного мира и сильно развитое у прими­тивных народов бережное отношение к человеческой жизни приводили к тому, что даже в случае нарушения границ не вели войн, целью кото­

рых было бы поголовное истребление вражеской группы.

Иногда разросшаяся локальная группа, вследствие нехватки пищи на своей территории, оказывалась вынужденной предпринять настоящий за­воевательный поход на племенную территорию соседней группы. Такой случай наблюдал Фрезер у локальной группы австралийских валараи: «Они направили официальных послов к одной пограничной группе соседне­го племени просить у соседей отвести для них часть их земли. Так как просьба эта противоречила племенным правилам, она была отклонена. К тому же данный «таураи» был слишком мал для удовлетворения по­добной просьбы. Тогда племя, получившее отказ, известило своих со­седей, что оно явится к ним само, чтобы захватить требуемое. Соседи ответили, что если они подвергнутся нападению, то обратятся за защи­той и помощью к своим соплеменникам. Обе стороны начали готовить­ся к войне. Но предварительно состоялась встреча сторон, во время которой произносились, как обычно, длинные и гневные речи. Все же под конец договорились, что на следующий день спор будет решен выставлением на «поединок» одинакового числа воинов с каждой сто­роны. Но когда день этот наступил, то каждая из сторон выставила лишь одного воина. Это обычный способ урегулирования спорных вопросов между племенами».

В современном мире также обсуждают спорные вопросы, затрагива­ющие интересы целых народов, но цивилизованные властители, если им не удается добиться своих целей на мирных переговорах, улаживают международные споры значительно более жестоким способом, чем авст­ралийцы.

Хотя нарушение границы вообще карается смертью, существует все же группа особо уполномоченных лиц, своего рода «дипломатов», отме­ченных знаками власти послов, которым разрешается вступать на терри­

торию соседнего племени для совершения купли, обмена и для ведения переговоров. Это особенно принято в тех местностях, где имеются в изо­билии товары, пользующиеся большим спросом у всех других племен, как, например, камни, служащие для изготовления топоров, краска охра и излюбленный наркотик - растение питьюри. Чтобы получить путем обмена подобные предметы, надо предварительно официально известить о таком намерении племя - хозяина области, потому что проникновение без разрешения на чужую племенную территорию карается смертью. Однако в литературе известен случай, когда удалось благодаря дипло­матическим способностям австралийских старейшин племени предотв­ратить смерть человека, незаконно проникшего на чужую территорию.

Как рассказывает Хауитт, один член южноавстралийского племени вудтхаурунг тайно пробрался на землю племени вурунджерри и нало- мал себе там камней без разрешения владельца. Вслед за этим оба пле­мени сошлись на границе их охотничьих угодий, чтобы вынести реше­ние по этому делу.

«Во время переговоров вудтхаурунги сидели по одну сторону гра­ницы, а вурунджерри - по другую, но достаточно близко друг от дру­га, чтобы слышать то, что говорилось. Старики каждой из сторон сиде­ли вместе, а более молодые стояли позади них. Бунгерим стоял позади Билли-Биллери, который предоставил ему слово. Бунгерим поднялся и опросил: «Вы посылали этого юношу ломать камень для топоров?» Предводитель вудтхаурунгов ответил: «Нет, мы никому этого не пору­чали». Тогда Билли-Биллери обернулся назад и сказал Бунгериму: «Ска­жи старикам, чтобы они запретили юноше делать впредь что-либо по­добное. Если вам понадобится наломать камня, старики должны предварительно уведомить нас об этом».

Этот случай наглядно иллюстрирует, какую реакцию вызывают обыч­но спорные вопросы, возникающие при нарушении границы. Во всех случаях, касающихся таких спорных вопросов, общество проявляет нерушимую солидарность, что способствует единству локальной груп­пы и возлагает на каждого отдельного члена высокие моральные обя­занности. Такое положение представляется вполне логичным, если толь­ко вспомнить о том, что ни один член племени не имеет права переступать границы племенной территории без риска для жизни. Та­кие правила обеспечивают как внешний, так и внутренний мир, потому что и внутри общества вся жизнь основывается на взаимопомощи, це­лью которой является главным образом добывание средств к жизни.

Щит из Юго-Восточной Австралии

(р. Маррамбиджи)

Австралийское копье

Забота о пропитании основана на взаимном обеспечении, которое сан­кционируется и гарантируется общественным мнением. Каждый чело­век знает правовые нормы своего коллектива. Распределение добычи подчиняется строгим правилам, и часть дичи, выделяемая менее удачли­вому охотнику, является не подарком, а лишь соблюдением установлен­ных законом обязанностей. Как сообщает Палмер, одна задняя нога уби­того охотником кенгуру принадлежит отцу охотника, другая - его дяде по отцу, хвост - сестре, лопатка - брату, а печень - ему самому. У нга- риго охотнику принадлежит только голова убитого вомбата, все же ос­тальные части животного распределяются между членами семьи и дру­гими соплеменниками. Имеются сведения о фактах такого же, строго нормированного распределения добычи у многих других австралийских племен собирателей и охотников.

Если, таким образом, охрана своей территории и распределение пищи является делом всей группы, всего общества в целом, то вполне зако­номерным будет вопрос: существует ли вообще у этих народов частная собственность в нашем понимании и как она регулируется? Ответить на этот вопрос нелегко, но все же можно сказать, что частной собствен­ности в нашем современном понимании как «абсолютного владения одним лицом какой-нибудь вещью» там не существует.

Если в источниках сообщается о частной собственности, скажем, на лично изготовленное оружие, орудия, украшения и одежду, а иногда и на каменоломни или месторождения охры, то собственность эта бывает отя­гощена столь многочисленными правами третьего лица, сто можно гово­рить только о подобии права на собственность, то есть о представительном праве, о поручении или пользовании, но не о доминиуме. Но движимая собственность, представляющая ценность для всего племени или необхо­димая ему, во всяком случае, никогда не может быть личной собственнос­тью. Так, например, Файзон и Хауитг пишут: «Понятие отдельной личнос­ти неизвестно. Она не пользуется никакими независимыми правами». Да и вообще не существует понимания частной собственности в нашем смысле, потому сто, например, предметы, подаренные белыми отдельным лицам, спустя короткое время переходят к другим членам племени, которые либо отняли их у «владельца», либо получили от него.

Так вся повседневная жизнь отдельного человека находится в строгих рамках социальных и правовых норм племени, сильнейшим оружием которого для установления внутреннего мира является общественное

Австралиец скопьеметалкой

мнение. Оно не только карает за правонарушения, но и обладает превен­тивными функциями; считаясь с общественным мнением, человек вынуж­ден соблюдать правовые нормы. Каждый отдельный человек не может избегнуть суда общественного мнения, потому что он не может поки­нуть племя и переступить границы другой племенной территории: это означало бы верную смерть. Уже по одной этой причине общественное мнение является сильнейшим фактором у собирателей и охотников. По­этому исполнительные органы могут быть совсем слабо развиты, и дей­ствительно, они существуют лишь в самом зачаточном состоянии.

Основное правило, требующее обеспечения мира внутри общества, по­давляет в самом зародыше lex talionis - закон о возмездии, равном пре­ступлению, нередко даже в случае тягчайшего из всех преступлений - убий­ства члена племени. Для большинства преступлений против существующего правопорядка установлены вполне определенные наказания. Так, у тасма­нийцев нарушение супружеской верности каралось избиением и прокалы­ванием ноги копьем. У ботокудов муж за измену избивает жену или причи­няет ей ожоги. В Австрални такое же преступление искупается поединком заинтересованных лиц, который, однако, никогда не кончается смертью.

Исполнительную власть общественного мнения, как правило, осуще­ствляют старики. Умудренные жизнью и искушенные в законах племени, они не только дают молодежи разъяснения относительно границ терри­тории локальной группы, но и знакомят ее с существующими брачными законами, следят за выполнением обрядов инициации, порядком распре­деления пиши и другими существующими с незапамятных времен право­выми нормами - и все это для того, чтобы сделать из молодых людей полезных членов племени. На обязанности стариков лежит также, если можно так выразиться, судопроизводство по делам, касающимся обще­

ства, и спорным вопросам между отдельными членами группы. Помимо случаев нарушения границы, они должны выносить решение об убийстве члена рода (Hordenmitglied)чужеродцем, что, как мы уже видели, все­гда ведет к объявлению войны. Внутри рода на совет старейшин выно­сятся главным образом дела об убийствах, колдовстве, нарушении зако­нов о браке или раскрытии тайных церемоний при посвящении юношей. Наказание в большинстве случаев заключается в том, что преступника ранят копьем, не убивая его, однако, при этом.

Вождь африканского народа мангбету мунса с церемониальным ножом

Институт вождей очень слаб или вовсе не существует. Более ода­ренный физически и умственно человек, конечно, может добиться в своей группе значительного влияния, но и он в конце концов зависит от об­щественного мнения. В тех случаях, когда на этой ступени культуры говорят о вождях и их функциях, речь по большей части идет о таких правах вождей, какие были искусственно созданы белыми, для того чтобы облегчить сношения с племенами. Весьма поучителен в этом отношении договор, упоминаемый Дау соном и воспроизведенный им в виде факсимиле. Этот договор был заключен первыми белыми посе­ленцами в Австралии с несколькими так называемыми предводителями об уступке белым около ста тысяч акров земли.

Таковы в кратких чертах установления правовой жизни собирателей и охотников. Факты показывают, что было бы в корне ошибочно характе­ризовать правовой статут этих народов как «анархический». Напротив, факты с поразительной ясностью показывают наличие вполне определен­ных правовых понятий и норм, их структуру и применение. Для культур собирателей и охотников характерной является солидарная ответствен­ность общины во «внешних делах», то есть в случаях нарушения грани­цы и объявления войны, и во «внутренних делах», то есть в делах, касаю­щихся обеспечения пищей. При этом не остается никакой почвы для развития и даже для зарождения частной собственности, хотя в некото­рых случаях и могут существовать отдельные права, подобные частному праву собственности, но только не на земельные владения и не на ценно­сти, необходимые или имеющие большое значение для существования всего племени в целом. Давление извне, высокий правовой барьер, кото­рый образуется на границе племенной территории, служат сильнейшим оплотом для общественного мнения и его исполнительных органов, обя­зывающих к соблюдению правовых норм.

Если мы обратимся теперь к большой группе народов-собирателей урожая, хозяйство которых также присваивающее, то увидим, что их особая экономика привела к развитию совершенно иных форм права и управления, весьма отличных от тех, какие наблюдаются у собирате­лей и охотников. Хотя и у них локальная группа считает себя владель­цем определенной, имеющей свои границы территории, - ненаруши- мости ее земельных прав здесь нет. Пользуясь современными аналогиями, мы могли бы сказать, что абсолютная ценность земельно­го владения сводится к ценности лишь части принадлежащей группе территории, и именно части, необходимой для обеспечения пропитания локальной группы: к ценности жатвенного поля. Здесь следует еще раз напомнить, что под «жатвенным полем» группы собирателей урожая подразумевается «поле», не возделанное рукой человека, а созданное

природой. Как главный источник существования локальной группы жат­венное поле является средоточием экономического и правового поло­жения этой группы.

Жатвенное поле достигает порой гигантских размеров. Область про­израстания бунья-бунья может простираться на семьдесят миль. Такие же площади занимают области на реке Ропер, где собираются корни лилии, и поля нарду у арунта (аранда). Место поселения локальной груп­пы выбирается обычно по соседству с жатвенным полем, потому что такая форма хозяйства, как это было уже указано, требует относитель­ной оседлости, а главное - наличия прочных амбаров. Вместе с тем

Африканский всадник

жатвенное поле становится главным фактором, способствующим объе­динению людей в большие группы, и по числу членов локальная группа таких племен намного превосходит локальную группу собирателей и охотников.

Это опять-таки влечет за собой иное отношение локальной группы к внешнему миру и способствует выработке у этих народов особых пра­вовых норм, регулирующих взаимоотношения данной группы с соседя­ми. Если у собирателей и охотников нарушение границы означало вер­ную смерть, то у народов-собирателей урожая этого уже нет. Нарушение границы ничем не карается. Более того, вопрос о границе часто теряет свой смысл до такой степени, что границы как бы вовсе не существует. Как сообщает Кёрр, австралийские бангеранг и родственные им племе­на могут взаимно искать прибежища на чужой территории, а иногда даже две различные локальные группы могут владеть сообща одним жатвенным полем. Ко времени созревания собираемых плодов разде­лить излишек приглашаются окрестные племена и локальные группы. Этот обычай имеет место не только в Австралии, но и в Северной Аме­рике, что подтверждается, например, личными наблюдениями автора у индейцев-оджибве.

Такие встречи имеют разнообразные культурные и, если можно так выразиться, внешнеполитические последствия; они вызвали к жизни множество новых юридических институтов как в области международ­ного и торгового, так и в области авторского права. Во время таких встреч особенно важную роль играет торговля, взаимный обмен изде­лий одной локальной группы на изделия другой. Кроме того, во время этих встреч совместно совершаются обряды инициации. В большин­стве случаев их приурочивают ко времени праздника урожая, в кото­ром принимают участие несколько племен.

Такие встречи имеют чрезвычайно большое значение для распрост­ранения элементов культуры. Как сообщает Кёрр, каби во время этих встреч устраивают совместные корробори и игры: «Автор познакомил со своим произведением соседние племена, которые, со своей стороны, пригласили в качестве зрителей своих друзей, а сами даже принимали участие в представлении. Таким образом это корробори получило рас­пространение на обширном пространстве и его с воодушевлением пред­ставляли и пели даже там, где не понимали ни единого слова из того локального диалекта, на котором оно было создано. Представления такого рода иногда имели чрезвычайный драматический эффект».

В главе о возникновении театра мы уже видели, что эти народы-со­биратели урожая хорошо знакомы с «авторским правом» и что они стро­го его охраняют.

Австралийский воин

Различные исследователи, занимавшиеся изучением культуры наро­дов-собирателей урожая, упоминают иногда о якобы существовавших у них «нейтральных территориях». Последние не следует смешивать с встречающимися иногда у собирателей и охотников пограничными рай­онами, покинутыми ими из страха перед враждебными соседними пле­менами. Напротив, они устанавливаются путем заключения, как мы ска­зали бы теперь, международных договоров между соседними племенами. Кёрр, касаясь племен, населяющих берега реки Грегори, сообщает, что по обоюдному соглашению они создали нейтральную территорию площадью в пять тысяч квадратных миль, предназначен­ную для их встреч. Создание таких территорий обусловлено как эконо­мическими, так и правовыми соображениями. Экономическими - в том смысле, что на таких территориях, согласно взаимной договоренности, растения и животные не истребляются, а сохраняются, благодаря чему позднее они могут служить продовольственной базой для межплемен­ных собраний. С точки же зрения права, такое учреждение указывает на то, что создание нейтральных территорий стало возможным лишь у тех локальных групп, жизнедеятельность которых обеспечивается жат­венным полем в пределах их территории.

Не подлежит никакому сомнению, что у австралийских народов-со­бирателей урожая жатвенное поле является собственностью локальной группы, так же как и вся племенная территория. Во время сбора уро­жая отдельным семьям может быть разрешено убирать урожай на оп­ределенном участке жатвенного поля, но земля как таковая принадле­жит обществу. Так же обстоит дело и у племен области Чако или у таких племен, как хьяньям в Матту Г россу - племен, собирающих ди­кий картофель. В качестве владельца жатвенного поля локальная груп­па всегда действует как одно целое. Относительно североамериканс­ких племен оджибве, меномини и виннебаго уже такие старые авторы, как Кетлин и Скулкрафт, отмечали, что жатвенное поле принадлежит всей локальной группе, которая, однако, перед созреванием плодов каж­дый раз заново распределяла это поле между отдельными семьями. В 1947 году, когда мне довелось присутствовать при сборе урожая риса у локальной группы оджибве Буа-фор-Бэнд в Нетт-Лейк (штат Минне­сота), я застал еще действующими все их древние законы. Любые воп­росы, касающиеся собираемых плодов и жатвенного поля, разрешал прямо-таки «тоталитарным» образом избранный локальной группой рисовый комитет. Решениям рисового комитета обязаны были подчи­няться все индейцы. Комитет устанавливал дату начала сбора урожая, число лодок, в которые должен был собираться урожай, и даже точное время дня, когда сборщики урожая должны были покидать озеро. На­

рушения (впрочем, крайне редкие) этих законов караются конфискаци­ей лодки вместе с находящимся в ней рисом.

Собираемые наряду с основным продуктом жатвы растения и убивае­мые на охоте животные как у собирателей, так и у охотников, не всегда становятся исключительной собственностью того, кто их добыл, а рас­пределяются, особенно если добыча очень богата, между всеми членами общества. Так, например, такие австралийские народы-собиратели уро­жая, как аранда и лоритья, о которых подробно сообщает Штрелов, име-

Австралийский воин с копьем и палицей

Воин с островов Океании

ют точные предписания, касающиеся распределения добычи. Иногда даже охотник вообще не имеет никакого права на свою добычу, которой рас­поряжаются другие. Впрочем, правом распоряжаться обладает здесь не вся локальная группа, а более узкий круг лиц - тотемная группа^[38], кото­рая в большинстве случаев играет также роль хозяйственной ед иницы.

Эта же хозяйственная единица несет ответственность за обеспечение пищей каждого отдельного члена своего племени и в голодное время. Так, Дженкс пишет о североамериканских собирателях риса: «Если нужда по­стигает честную семью, то в ее распоряжение предоставляются запасы всей группы», а вождь Покагон говорит о потаватоми: «Если нужда стучится в дверь, то наш народ делит между собой все имеющиеся в наличии запасы».

Если тотемная группа является хозяйственной единицей по обеспе­чению пищей, то, когда речь идет о вещах, которые можно получить,

Всадник из отряда телохранителей шейха Борну

скажем, при посредстве торговли, в качестве социальной единицы выс­тупает уже вся локальная группа. При этом вырабатываются подроб­ные законоположения относительно личной собственности. Эта личная собственность охраняется племенем, и нарушитель наказывается; впро­чем, нарушения права собственности случаются крайне редко.

Так, например, существует право личной собственности на плодовые деревья, которое строго соблюдается. У аранда собственность на такое дерево отмечается пучком травы, который кладут на ветки. Если чело­век найдет пчелиное гнездо, он тоже отмечает соответствующее дерево, вырвав траву вокруг его корней и прислонив к нему палки. Если кто- либо не обратит внимания на эти знаки и завладеет плодами дерева или медом, обворованный имеет право «заколоть вора копьем насмерть». Такое же возмездие ожидает того, кто без разрешения охотника присво­ит себе убитую дичь. Подобным образом поступают и с преступником, который перехватит у охотника раненное последним животное. Но если пришелец испросит у владельца разрешение, то он имеет право потребо­вать себе часть добычи. Не так плохо приходится и вору, который укра­дет у своего соседа вещи, не являющиеся жизненно необходимыми. Если он принесет вещи обратно, то дело считается улаженным. Если же он откажется их отдать, обворованный имеет право проколоть ему ногу ко­пьем или (как это делается в Австралии) пустить в него бумеранг.

Личная собственность в случае смерти владельца переходит по пра­ву обычно к его старшему сыну, а если нет сыновей, то к ближайшему родственнику.

Прелюбодея иногда карают временным - примерно на два-три меся­ца - изгнанием из локальной группы. Это временное изгнание пред­ставляет особый интерес в сравнении с тем же родом наказания у соби­рателей и охотников, где оно означает верную смерть. Здесь же это очень мягкое наказание, и такое ограничение наказания сроком может быть впервые понято только у народа-собирателя урожая.

Организация общественной власти и исполнительных органов у этих племен представляет собой довольно ясную картину: здесь также нет ярко выраженного института вождей, хотя и имеются значительно бо­лее развитые его зачатки, чем у собирателей и охотников. Иногда мож­но даже говорить о наличии наследственных вождей. При этом стать вождем можно двумя путями: через тотемную группу, так как иногда (но не всегда) глава многочисленного и могущественного тотема мо­жет стать предводителем локальной группы, или благодаря незауряд­ным личным качествам. Однако высшая власть принадлежит обществен­ному мнению членов локальной группы, которых иногда представляет совет старейшин или совет вождей одного клана. Часто подчеркива­лось, что именно у этих тотемистических народов законоположения в сильной степени обусловливаются религией и опираются на тотемные мифы. Однако я нигде не нашел подтверждения этой точки зрения, ско­рее наоборот. Например, как решительно подчеркивает Штрелов, у аранда основы законов не восходят к мифическому родоначальнику племени, а получили, по-видимому, свое развитие в совете старейшин, которые передавали их молодежи во время обрядов инициации.

Воин племени шули с боевым оружием

Еще одним правовым институтом, с которым мы сталкиваемся у этих народов-собирателей урожая и который с юридической точки зрения представляет особый интерес для хода дальнейшего развития истории человечества, является право убежища и тесно связанное с ним право табу. До момента созревания жатвенное поле представляет собой табу, и табу это может быть снято лишь в определенный день вождем и сове­том старейшин, после чего только разрешается уборка урожая. Такие же по своему действию, но не по происхождению табу относятся к оп­ределенным местностям, которые считаются местопребыванием тотем­ных духов или тайниками, где прячутся священные тотемные предметы племени. Так, Спенсер и Гиллен сообщают о существующем у аранда учреждении «эртнатулунга», которое явно представляет собой убежи­ще как для членов племени, так и для чужеземцев. Преступник или чужеземец, укрывшиеся в этом табуированном месте, пребывают там в полной безопасности и не могут быть схвачены. Под защитой табу в этом месте находится не только человек, но и животные и растения. Установление права убежища первоначально было вызвано религиоз­ными мотивами. Но в дальнейшем оно стало играть преимущественно экономическую роль - прекрасный пример того, как изменяются цели, к осуществлению которых стремится примитивное право.

Воины племен южноамериканских индейцев

Таким образом, в отличие от правовых институтов собирателей и охотников, правовые нормы народов-собирателей урожая уже не под­чинены принципу племенной территории; переход через границу пле­мени или локальной группы уже более не карается, и табу охраняет лишь определенные части племенной территории, главным образом жатвенное поле и места, которые рассматриваются как убежища. Но и здесь социальной единицей является локальная группа, в то время как хозяйственная единица ограничивается более узким кругом людей.

Иная форма хозяйства и связанная с ней меньшая замкнутость по отношению к внешнему миру имели два очевидных последствия: скоп­ление больших человеческих масс, состоявших при этом не только из членов своего племени, но и из людей других локальных групп. Юри­дическим следствием этого во «внешних делах» было установление «международных» отношений (нейтральные районы, совместные праз­днества), а во «внутренних делах» - потребность в более резкой диф­ференциации права и его норм. До какой степени значительным ока­зался сдвиг во внешнеполитических отношениях, свидетельствует то, что в районах рисовых полей имеются деревни, где бок о бок мирно проживают представители четырех различных племен. Внутриполити­ческая организация носит более жесткий характер, чем у собирателей и охотников, но самое главное то, что - возможно, как реакция на это - большее значение здесь приобрело индивидуальное право на предме­ты, которые не связаны с обеспечением съестными припасами всего об­щества. Весьма похоже, что это своеобразная реакция на укрепление политических уз внутри племени. Сюда относится, например, развитие

2 Зак. 470

Воин с Соломоновых островов

авторского права. Но представление о частной собственности на земель­ные владения чуждо и этим народам.

Если мы обратимся к другой группе народов с присваивающей фор­мой хозяйства, а именно к арктическим охотникам, или обратимся к культурам, которые подпали под их влияние, и займемся исследовани­ем их различных институтов, имеющих целью сплочение общества, обеспечение его пищей и поддержание внутреннего и внешнего мира, то перед нами предстанет несколько иная картина.

Прежде всего территориальный принцип во многих отношениях схо­ден с существующим у народов-собирателей урожая. Локальная груп­па не имеет твердо установленных границ, и поэтому переход через границу охотничьей территории не карается ни смертью, ни каким-либо иным наказанием как в пределах самой группы, так и на земле чужого племени. Так, Шренк пишет о тунгусских народностях нижнего тече­ния Амура, что они, как правило, не придерживались границ племен­ной территории и охотились на чужих землях, в частности на земле гиляков, и это не вызывало никаких раздоров. Охотничья территория, первоначально принадлежащая локальной группе, может, но отнюдь не должна делиться между отдельными семьями-подгруппами. Оба эти принципа могут соблюдаться одновременно или чередоваться.

Хозяйственная единица часто бывает меньше локальной группы. Так, у береговых чукчей существует промысловая единица, «эттветьирин», байдарная артель, предводитель которой занимается также распреде­лением добычи. У арктических народов Азии и эскимосов Аляски хо­зяйственной единицей является команда промысловой лодки (байдар­ная артель), занимающаяся охотой семья или группа таких семей - все они широко пользуются знаками собственности, чтобы сохранить за собой убитого ими зверя. Однако нет никаких указаний на применение знаков частной собственности, ибо каждый знак собственности исполь­зуется всеми членами данного хозяйственного коллектива.

Забота о пропитании является прежде всего делом данной хозяйствен­ной единицы, но в этом участвует также и вся община. Вокруг эконо­мического обеспечения каждого отдельного члена общества сосредо­точиваются все правовые нормы арктических народов, и перед этим отступают на задний план все прочие индивидуальные права, по край­ней мере в том случае, если из-за недостатка пищи оказывается под угрозой жизнь человека.

Так, например, у европейских лапландцев-оленеводов (лопарей, саа­мов) широко пользуются знаками частной собственности, у них имеет­ся явно выраженная склонность точно определять свои права собствен­ности на движимое имущество. Однако право личной собственности

Воин с одного из островов архипелага Гилберта

Магическая связка племени пауни (Оклахома)

при известных обстоятельствах может быть нарушено. Дело здесь до­ходит до того, что даже кража оленей может быть признана законной, если только вор воспользовался украденными животными непосред­ственно для удовлетворения своих потребностей, например, ради полу­чения мяса. Согласно взглядам лапландцев, это даже не воровство, хотя при этом и было нарушено ярко выраженное право личной собственно­сти. Эта черта обычного права лопарей характерна для охотничьего права, а не для права скотоводов.

В этой же юридической плоскости лежит и другой пример, который я наблюдал у лабрадорских индейцев монтанье-наскапи. Право охот­ника на его угодья в любой момент может быть нарушено каждым, кому угрожает голод. Пришелец может охотиться и ставить западни, но толь­ко для того, чтобы добыть пищу себе самому, то есть для того, чтобы утолить свой голод и поддержать свою жизнь. Он может даже очистить помеченную знаком собственности постройку бобров, но исключитель­но только в том случае, если он нуждается. Иначе говоря, помощь ока­зывается ради спасения жизни, но не больше.

В частности это относится к долговому праву, по которому ни отец не несет никаких обязательств за сына, ни вдова за умершего мужа. Между членами семьи не существует никакой солидарной ответствен­ности. Взаимопомощь обусловливается отнюдь не давлением извне, как. например, у собирателей и охотников, а к ней принуждает обществен­ное мнение, которое в первобытном обществе проявляется более кате­горично, чем, например, в современном европейском.

Общественное мнение у северо-восточных алгонкинов оказывает свое влияние не только в пределах локальной группы, но и за ее пределами в может, например, не дать пользующемуся дурной славой члену локально? группы найти себе убежище в другой группе. Во многих случаях это озна­

чает смерть в лесу. Власть принадлежит не вождю, если только таковой вообще имеется, а старикам лишь в отдельных случаях. В конечном итоге она принадлежит общественному мнению всей локальной группы.

Вот что пишет Боас о бессилии вождя у эскимосов центральной ча­сти Аляски: «Власть его ограничивается лишь тем, что он устанавлива­ет время для переноса хижин с одного места на другое, однако семьи вовсе не обязаны подчиняться его распоряжениям. Он может предло­жить нескольким мужчинам отправиться на промысел оленя или тюле­ня, однако никто не обязан этому подчиняться».

О таком же отсутствии власти у вожака чукчей, если таковой вооб­ще имеется, рассказывает и Богораз. То же самое я могу сообщить на основании своего личного опыта и о наскапи, у которых группа Мис­тассини уже много лет вообще не имеет руководителя и до сих пор не избирает его, несмотря на требования агента по делам индейцев.

Исключение составляют некоторые эскимосские племена на Аляс­ке, которые, возможно под влиянием социального расслоения северо- западных американцев, наряду с племенной организацией с вождем во главе, знакомы уже и с расслоением общества вплоть до рабства вклю­чительно. Зачатки рабства мы встречаем далее у жителей Алеутских островов и у чукчей (в данном случае, вероятно, под влиянием проник­ших с юга скотоводческих народов), которые во время войны с запад­ными эскимосами превращали в рабов своих военнопленных. Однако это почти не коснулось расслоения общества в целом.

Старые ловцы и охотники в зависимости от личных качеств пользу­ются большим уважением и часто при улаживании споров в рамках пле­мени играют роль посредников и третейских судей, но и они не пользу­ются абсолютной властью. Если спор не удается уладить или если одна сторона не желает подчиниться, то и старейшины оказываются бес­сильными. Поддержание мира, насколько это возможно, и до той поры, пока это не нарушает жизни племени в целом, - таков неизменный мо­тив, определяющий основы политики этих племен. В этом отношении перед общественным мнением стоит двоякая задача: во-первых, дей­ствовать в качестве органа превентивного: самим фактом своего суще­ствования оно вызывает страх преступить его; а во-вторых, активно вмешиваться во всех случаях нарушения правовых норм. Во всяком случае и здесь требуется заинтересованность всей группы и наличие обстоятельств, которые действительно угрожали бы всеобщему миру. Так, например, какого-нибудь случайного вора, очистившего западню, нарушителя спокойствия или буяна общество не станет привлекать к ответственности и предоставляет самому пострадавшему или заинте­ресованной стороне решить дело. При этом, как, например, в случае

Воин джагга

Самоанский воин водеждеизтапы

«песенного поединка»^[39] или единоборства у эскимосов, общество игра­ет роль более или менее беспристрастных зрителей, и даже в случае убийства оно предоставляет право кровной мести заинтересованным сторонам. Но оно всегда вмешивается, когда из-за поведения одного члена оказывается хоть в какой-то мере под угрозой экономическое благосостояние общества. Сюда относятся случаи с неисправимыми ворами, людьми, которые постоянно охотятся на чужой территории, упорными буянами и людьми, которые неизменно пускают в ход нож, короче говоря, - с нарушителями общественного порядка, как мы ска­зали бы теперь. Наказанием может быть: привязывание к дереву, как это делается, например, у индейцев монтанье-наскапи, наказание пал­ками, как, например, у эскимосов Берингова пролива, изгнание из об­щества или смерть, когда человека пристреливают, закалывают, топят или убивают гарпуном.

Приемы судопроизводства и исполнение приговора отнюдь не одно­родны. У индейцев монтанье-наскапи вождь вместе с советом старей­шин приказывает привести к ним преступника, уличает его путем доп­роса свидетелей, которых, однако, не приводят к присяге, и затем наказывает. У чукчей в этом случае действует специально назначенная группа особо уважаемых людей, или просто, без всякого судопроиз­водства, один человек может получить от общества поручение или мол­чаливое согласие на то, чтобы убить преступника. Для изобличения преступника в качестве доказательства часто пользуются присягой сто­рон, но от свидетелей присяги никакой не требуют. Так, например, об­виняемый чукча призывал в качестве присяжного поручителя солнце или клялся именем медведя.

Три эти большие и различные группы народов, о праве которых мы говорили в настоящей главе, в культурном отношении представляли собой в середине XX века древнейшие общественные формы человече­ства. Они находились примерно на одном уровне с племенами и наро­дами палеолита и сохранили много культурных черт с древнейших вре­мен. У них присваивающее, а не производящее хозяйство. Наличие у этих племен каких-либо правовых институтов часто оспаривалось, од­нако это не подтверждается фактами. Законы народов с присваиваю­щей формой хозяйства, разумеется, не устанавливаются судьями, по­добно «judge-made law»(законам, устанавливаемым на основании судебных решений) современного англо-американского судопроизвод­ства. Их право обоснованно и установлено народом и для народа.

Этим первобытным правовым нормам чуждо имеющееся нередко при ет, потому что право является практическим, установленным в целях всеобщей безопасности. Толкование его обусловлено его целью, так же как и выносимый в каждом отдельном случае приговор.

капитализме противоречие между чувством законности у рядовых граж­дан и приговорами суда - противоречие между официальным правом и справедливостью. Подобно тому, как и в других областях, в области права у этих народов первобытной культуры индивидуум растворен в обществе, в котором он живет, и поступки индивидуума отражаются на всем обществе. Как индивидуум, так и все общество в точности знают действующие правовые нормы, и для понимания их не требуется толко­вания ученых юристов. Никакого «теоретического» права не существу­

При таком строе общества невозможно также изменение приговора законодательным путем или через посредство высших инстанций, по­тому что право авторитарно и неизменно. Разница в толковании судеб­ных случаев иногда бывает очень значительной. Однако это не означа­ет, что функции правового аппарата хаотичны или что их вовсе не существует. Напротив, просто поразительно, сколь сильно развито у на­родов этих культур представление о законности и до какой степени чет­ко оформились определенные твердые правила исполнения законов, - правила, освященные традицией и диктуемые общественным мнением. А традиции и общественное мнение в этих бесклассовых обществах неотделимы друг от друга.

С развитием земледелия и скотоводства изменилась не только струк­тура социальной организации, но и структура права. Однако это изме­нение совершилось не сразу. Так, главным образом в правовых нормах примитивнейших земледельческих народов мы обнаруживаем некото­рые характерные черты права, присущего обществам с присваивающей формой хозяйства, в частности это касается обеспечения экономичес­кой безопасности индивидуума и связанных с этим земельных прав.

У примитивных земледельческих народов и, прежде всего, у наро­дов Восточной Меланезии, внутренних областей Южной Америки и восточной части Северной Америки основной территориальной едини­цей является деревня, то есть земля самой деревни, внутри которой на­ходятся или многочисленные хижины отдельных и больших семей или дом целого рода. Племена, по-видимому, всюду делятся на такие само­стоятельные деревенские общины, возглавляемые вождем, который иногда находится в слабой зависимости от верховного вождя. Но его власть ничтожно мала. Кейссер, например, говоря о каи на Новой Гви­нее, сообщает, что роль вождя выражалась лишь в том, что ему принад­лежал самый большой огород, однако это большое богатство должно

было использоваться для угощения деревенской общины и посторон­них гостей. Его авторитет был крайне ограничен и исчерпывался про­стым представительством. Он не имел права распоряжаться жизнью и смертью членов общины, разве только в некоторых исключительных случаях во время войны, что можно наблюдать в Южной Америке.

Воины племени макараков

Военный совет племени мангбету

(Бельгийское Конго)

Руководящую роль играет совет старейшин. Первоначально у зем­ледельческих народов в вопросах родства и наследования преобладало так называемое материнское право, хотя ясной картины в этом отноше­нии нигде уже не наблюдается из-за разнообразных привходящих об­стоятельств. Так, хотя в наши дни у лесных племен Камеруна семья организована по патриархальному принципу, однако ясно можно ви­деть, что он появился у них лишь недавно, потому что вождями у них могут быть даже женщины. У племен же, живущих в районе Кросс- ривер, у баквири, дуала и батанга, еще отчетливо проявляются черты первоначального матриархального строя.

Земельные владения первоначально являлись общей собственностью, и остается еще под вопросом, породила ли обработка земли право соб­ственности на нее или только usus fructus(право пользования). Крите­рием для суждения служат ограничения относительно продажи земли. «Землю, - говорили обычно ирокезы, - нельзя покупать или продавать, так же как воду или огонь». В Меланезии и Западной Африке также придерживаются взгляда, что земля не может служить предметом тор­говли. Зачатки родовой, семейной и частной собственности появляют­ся только на обработанную землю.

В отличие от народов Западной Африки, Меланезии и Южной Аме­рики, о которых все единодушно сообщают, что у них женщины в массе своей не пользовались там общественными правами, либо пользовались ими как члены тайных обществ и что, следовательно, там не могло быть и речи о главенстве в общественной жизни женщин, - в Северной Амери­ке, например, у ирокезов, развитие пошло совершенно по иному пути. Так, женщины у них каждые два года перераспределяли пахотную землю

Скамейка для военного совета (бамум, Камерун)

и они же избирали вождей. Но власть их распространялась и дальше: они пользовались правом вето в совете мужчин, даже если речь шла о вопро­сах войны или мира. Кроме того, они имели право принять в племя чуже­земца путем усыновления и решали судьбу военнопленных.

Взаимопомощь при расчистке поля, нередко наблюдаемая в Мела­незии, Южной Америке и реже в Африке, уже свидетельствует, что и обеспечение пищей не было частным делом и что ответственность за него в конечном итоге падала на все общество. Впрочем, это случалось только в периоды нужды и препятствовало возникновению слишком большого имущественного неравенства.

Личная собственность распространялась, вообще говоря, только на движимое имущество, но не на землю; она получила наибольшее рас­пространение в Западной Африке. Нагляднее всего это проявляется в уплате вступительных взносов теми, кто желает стать членом тайного общества, потому что в вопросах юрисдикции, особенно в Меланезии и Африке, гораздо большее значение, чем вождь и совет старейшин, име­ют тайные общества, развившиеся, по-видимому, из возрастных клас­сов. Так, главенствующую роль в правовой и общественной жизни пле­мен играют на бывшем архипелаге Бисмарка, в частности на полуострове Газели, - союзы Дукдук и Ингиет, в Южной Америке - союз Юрипа- ри, в Камеруне, в частности в его северо-западной части у экой - тай­ный союз Эви-нгбе («эви» - закон, «нгбе» - общество леопарда), на юге у пангве - тайный союз Бокунг-элонт, у бакози и база - тайный союз Лозанго. У экой законодательная и исполнительная власть нахо­дится в руках тайного союза Эви-нгбе, который может даже издавать и отклонять законы, регулирующие общественное право. Кроме того, этот союз является высшей апелляционной инстанцией для всех судебных дел. Прием в члены тайного союза и возведение в высший ранг зависят в большинстве случаев от уплачиваемой суммы денег. Каждый может свободно выйти из союза, однако преимущества его членов настолько велики, что случаев выхода из него почти не бывает. Для демократи­ческого, замкнутого и при этом небольшого сообщества именно такие которую не хочет отдавать должник, то он отправляется к членам союза Лозанго и просит их помочь ему получить его козу. Члены союза берут знак своего союза и ставят его перед хижиной должника. Обычно это тотчас же помогает. За свои услуги тайный союз получает козу с того же должника. Если же долг не уплачивается немед ленно и знак союза оста­ется стоять перед хижиной до следующего утра, то должник платит за это коровой или быком, которых съедают члены тайного общества. По­этому каждый должник старается как можно скорее удовлетворить кре­дитора и тайный союз. Точно так же тайный союз выступает посредни­ком, если кто-нибудь уведет у другого жену и не захочет за это заплатить. У база существуют тайные союзы Мунги и Ум, которые на тайных ноч­ных собраниях выносят решения о приказах, приговорах и наказаниях - при этом почти всегда о смертной казни - и также тайно заставляют их исполнять. В таком случае говорят: «Нас судили Мунги». Нечлены со­юза тоже имеют право просить у него судебной помощи; это относится и к союзу Эгбо у племен, живущих на побережье.

союзы служат часто авторитетными органами правосудия, которое лишь при более прогрессивных формах социальной организации переходит в руки сформировавшейся деревенской общины, чьи интересы у этих племен защищает вождь или совет старейшин.

Эти тайные союзы играют большую роль в уголовных и гражданских делах. Как осуществляется ими судопроизводство, можно показать на следующем примере. Если у бакози кредитору нужно истребовать козу,

Этим народам Старого Света, как правило, незнакомы объединения, которые выходили бы за пределы деревни; в качестве «международ­ной» организации и действует тайный союз, который не ограничивает­ся только деревней или только племенем, но распространяется, особен­но в Западной Африке и Меланезии, на обширные пространства, не приводя, впрочем, - и это характерно - к государственному объедине­нию и созданию более крупных политических образований. Но тот факт, что крупные союзы не приводят к политическим объединениям, харак­терен только для Старого Света, тогда как в Америке у соответствую­щих народов мы наблюдаем как раз обратное. Лучшим примером в этом случае служит союз ирокезов. Союз в штате Нью-Йорк охватывал пять племен; их представлял центральный совет, который мог принимать решения только единогласно, а не по принципу большинства. Несмот­ря на наследственный характер института вождей, такая объединенная центральная власть была довольно слабой. Так, каждое племя могло самостоятельно вести войну или заключать мир, если это не было в ущерб интересам всего союза. В отличие от народов - завоевателей Старого Света, особенно Африки и Азии, в Америке даже у племен с признаками догосударственного строя или, вернее, именно у них было очень сильно развито стремление к «интернациональным» объедине­ниям. Отчасти это могло быть связано с давлением и влиянием белых, подобно тому как чероки создали у себя систему управления по образ­цу США. В Старом Свете и особенно в Африке разделение общества на сословия происходило обычно в результате завоевания одного пле­мени другим. Такой путь развития не характерен для догосударствен- ных политических образований, возникавших на нынешней территории Соединенных Штатов. Исключением до известной степени является

Ручка жезла вождя

( Португальское Конго, на терр. совр. Анголы)

Воины племени ньям-ньям

государство Повхатан^[40], которое ко времени своего наибольшего рас­ширения простиралось более чем на восемь тысяч квадратных миль и включало более ста пятидесяти городов. Территориальное расширение этого государства происходило главным образом путем завоеваний.

Еще одно различие между североамериканским и западноафриканс­ким типами догосударственных образований заключается главным об­разом в том, как ведется судебный процесс. У лесных племен Западной Африки наряду с самоуправлением и правом апелляции к тайному со­юзу существует вполне определенный судебный процесс перед лицом суд илища, состоящего из вождя и старейшин. Вызов в суд производит­ся или непосредственно сторонами, или вождем. Из методов дознания известны: пытка, присяга, ордалия («испытание питьем», или ядом), свидетельские показания, осмотр на месте и документальные доказа­тельства. Объявлению приговора предшествует тайное совещание суда, причем решение выносится большинством голосов. Процесс основан преимущественно на принципе соглашения сторон, месть и наказание предотвращаются, как правило, уплатой выкупа. У американских пле­мен нет такого строго регламентированного судебного разбиратель­ства. Кроме показаний, получаемых при помощи разного рода испыта­ний и определенных формул присяги, приносимой сторонами, другие методы ведения следствия, в частности различные формы настоящих ордалий, здесь неизвестны.

В Америке трудно найти параллель скотоводческому хозяйству но­мадов Старого Света - следующей крупной культурной группы наро­дов. (Только в Перу разводили ламу и альпаку.) В большинстве случа­ев скотоводческое хозяйство представляет собой смешанную форму хозяйства, в которой имеются элементы хозяйства народов-собирате­лей урожая или хозяйства земледельцев, либо носит следы сильного влияния высококультурных народов. Вследствие этого чисто скотовод­ческих народов в настоящее время не встречается. Тем не менее ското­водство служит главным источником существования целого ряда наро­дов, которые в Старом Свете тянутся полосой от Северо-Восточной Сибири, через Центральную Азию, Аравию, Северную и Восточную Африку до южной оконечности Африки.

Пастбища всегда составляют собственность всего племени, но, как и у народов-собирателей урожая, не имеют строгих границ, и пастьба

на чужой территории без разрешения не влечет за собой наказания. В правовом отношении племя как таковое почти никак себя не проявляет, и преобладает большая патриархальная семья (включая братьев, пле­мянников, сыновей и внуков). Эта большая патриархальная семья явля­ется социальной единицей, которая претендует также и на политичес­кую самостоятельность. Во главе племени стоит выбранный или наследственный вождь. Но его влияние в большинстве случаев зависит от его личных качеств и щедрости, то есть, в конечном итоге, опять- таки от общественного мнения соплеменников. Кроме вождя, есть со­вет старейшин (у киргизов - это так называемые «белобородые», у ге- реро - «умакарере»), без согласия которых, особенно в области земельного права, вождь не может ничего предпринять. Во время вой-

Воины матабели

ны с гереро тогдашнему германскому правительству было ясно дано понять, что вождь не есть полномочное лицо. Германское правитель­ство заключило договоры с вождями гереро об уступке земли, но пос­ледние в глазах народа не имели на это права, и война возникла из-за явного пренебрежения к законам племени. У скотоводческих народов, особенно у верблюдоводов и коневодов с их индивидуализированным укладом, не имеется более крупных, чем племя, политических объеди­нений. Наказание преступника, в частности институт кровной мести, является делом сторон. Соглашение и уплата выкупа первоначально не были в обычае, и их следует отнести к влияниям вторичного порядка. Для скотоводов характерно, главным образом, развитие личной соб­ственности и накопление имущества в виде разводимого скота. Это од­новременно породило сословные различия и расслоение общества, од­нако возникшие у скотоводов зачатки иерархии вполне развились лишь при соприкосновении с земледельческими народами. В основе наслед­ственного права большинства племен лежит право первородства (ис­ключительное право перворожденного на наследование), и лишь под мусульманским влиянием в наследственном праве устанавливается из­вестное равенство всех сыновей.

Воины племени шиллуков

Ссылка на приведенные здесь несколько примеров скрещения земле­дельческого и пастушеского права как будто вполне обоснована. Это подтверждается, во-первых, тем, что пастушеские народы Старого Све­та как в Азии, так и в Африке, создав большие государства, осуществили значительные политические преобразования; во-вторых, тем, что социо­логию, особенно современную, сильно занимают их центробежные воин­ственные тенденции, находящиеся в резком контрасте с центростреми­тельными демократическими тенденциями земледельческих народов.

В исторические времена, еще в начале прошлого века, мы имели воз­можность наблюдать все этапы такого завоевания скотоводческими на­родами областей оседлых земледельцев - речь идет о походах фульбе с целью покорения Адамауа. Переселения фульбе объяснялись экономи­ческими причинами. Они искали новых пастбищ для своего крупного рогатого скота - зебу, и вначале негритянские племена, среди которых они жили, их только терпели, а часто и притесняли. В течение долгого времени фульбе еще предоставляли вождям так называемых языческих племен, которыми были оседлые земледельцы, даже jus primae noctis (право первой ночи). Мирное проникновение фульбе превратилось в на­чале XIX века, после того как Шеу-Усману призвал к священной войне против язычников, в воинственный завоевательный поход. Результатом было основание большого государства Сокото между Нигером и Шари, к которому полководец Модибо Адама присоединил названную по его

Зулусский воин

имени область Адамауа. За время своего сорокадвухлетнего правления, находясь главным образом в городе Йола, он либо покорял языческие племена, либо оттеснял их в горы. После его смерти в 1847 году были совершены, главным образом сыном его Лауалом, завоевательные похо­ды на юг, во время которых были покорены и обложены данью племена тикар, вуте и байя. Эти завоевательные походы стали возможными бла­годаря наличию у фульбе одетой в панцири конницы. Это значит, что не только в Азии, но и в Африке народами-завоевателями были народы-на­ездники, разводившие верблюдов и лошадей, а не те народы, которые разводили крупный рогатый скот.

Фульбе покорили языческие племена, обложили их данью и обрати­ли их в крепостных, а всю область Адамауа разделили на ряд деспоти­чески управляемых государств. Народ делился на рабов (военноплен­ных и рожденных в рабстве), крепостных (покоренные племена), свободных (принадлежащих к собственному народу) и знать; чиновная знать вербовалась из рабов-вольноотпущенников и из класса ламидо. Наряду с этим общественным делением существовало деление по про­фессиям сообразно занятиям каждого. Во главе государства стоял эмир, или султан, опиравшийся на многочисленную иерархическую армию чиновников, набираемых по большей части из рабов эмира. Премьер- министр в Адамауа назывался «кайгамма», верховный главнокоманду­ющий- «сарики-н-лефидда» и церемониймейстер - «саламма». Кроме того, имелось множество чиновников, находившихся в положении под­чиненных. Весь строй государства фульбе имел много сходного с фео­дальными государствами немецкого средневековья. Земля делилась на ряд провинций и округов, управляемых вассалами - ламидо султана. Ламидо был обязан в случае войны участвовать в ней и должен был ежегодно уплачивать дань. Представителями национальных «мень­шинств» и чужестранцев при дворе были галамида, которые исполняли роль посредников и консулов между султаном и своими соотечествен­никами. Первоначально земля принадлежала султану, который мог по­средством продажи угодий увеличивать свои доходы, состоявшие в ос­новном из различного рода налогов, из коих весьма значительным была рыночная пошлина, взимавшаяся так называемым саррика-н-казуа (ры­ночным надзирателем). Судопроизводством занимался назначенный султаном профессиональный судья - алкали, а главным источником правовых норм у фульбе-магометан был коран. Большое место в уго­ловном праве отводилось таким наказаниям, как причинение увечий, лишение чести и свободы. Убийство, кража раба и лошади, если они совершались вторично, карались смертью, простая же кража - отсече­нием правой руки. Долговое право фульбе свидетельствует о развитии

Африканский воин. Резьба по слоновой кости. XVI в. (Бенин, Западная Африка)

Воинджур

( Северная Африка)

Воин масай

долгового рабства. Вместо кровной мести уплачивался штраф, часть которого шла в пользу султана или государства.

Эта картина управления, принятого в государстве фульбе, довольно типична для народов Судана, начиная с эве на западе и кончая каффичо на востоке, а также для государственных образований монголов и гун­нов в историческую эпоху. Что касается Судана, то, как можно устано­вить, продвижение развитых форм централизованного управления шло с запада на восток, причем у каффичо, которых хабеши завоевали в 1897 году, управление носило древнеегипетские черты. Император-бог, который всегда оставался невидимым для народа, был собственником земли, источником права (для права и короля имелось одно общее сло­во: «тато»), верховным главнокомандующим, самим государством, по­велителем жизни и смерти каффичо. Но на деле владыка зависел от семи микиреко, членов государственного совета, которые имели право даже низложить императора.

В других районах Эфиопии и Северной Африки такой государствен­ный совет через известное число лет после начала правления может даже вынести императору смертный приговор; приговор этот мог быть выз­ван также особыми причинами. Земля делилась на коронные земли и на наследственные ленные владения, причем последние предоставлялись только свободным каффичо. Официально каравшимися преступления­ми были мятеж, измена, колдовство, разбой, трусость в бою, изнасило­вание и нанесение увечий, но не убийство, за которое отвечал весь род убийцы по праву кровной мести. Дети, женщины, лжецы, воры, разбой­ники и чужестранцы не могли быть свидетелями. Наказание приводи­лось в исполнение немедленно после вынесения приговора. К числу наказаний относились денежные штрафы, бичевание, опала, калеченье, повешение, обезглавливание, сбрасывание со скалы, осуждение на го­лодную смерть и изгнание.

Для сравнения с этими более прогрессивными африканскими поряд­ками, возникшими в результате смешения скотоводческих и земледель­ческих народов, интересно привести пример из американской жизни. Такой пример - жившее некогда на территории Соединенных Штатов и ныне вымершее племя начей (начезов). Формой правления у начезов была теократия: король «Великое солнце» был одновременно и вер­ховным жрецом. Структура общества была основана на строгом со­словном разделении, причем низший слой составляли рабы, несколько выше их находился простой народ - «стинкарды». Над ними господ­ствовала знать, которая, в свою очередь, делилась на три ранга: на «сол­нце», «благородных» и «почетных» мужей. По брачному праву разре­шалось вступать в брак только представителям двух различных классов

Судья по имени «Волчье перо», черноногие индейцы

и запрещалось бракосочетание лиц, принадлежавших к одному и тому же классу. Так, например, «солнца» и, следовательно, сам король и его сестры обязаны были вступать в брак только с людьми из народа. Вооб­ще дети переходили в класс матери, но дети от брака «благородного» с женщиной из народа принадлежали к классу благородных. Переход в вышестоящий общественный класс был возможен также вследствие храбрости, проявленной на войне, или, особенно, благодаря выполне­нию предписанных, часто жестоких, религиозных заслуг, посвященных королю или, скажем, государству, потому что два этих понятия были тождественны. Так, например, «стинкарды» могли возвыситься до класса «почетных мужей», а эти, в свою очередь, - до класса «благородных». Но должность военачальника оставалась привилегией «благородных» и «солнц». Однако и здесь проявилась свойственная всем индейским племенам неприязнь к воплощенному в лице короля абсолютизму. Эта- то врожденная неприязнь и привела, по-видимому, к установлению по­рядка, согласно которому по таким важнейшим вопросам, как война и внешняя политика, выносил решение совет старых вождей и воинов, но не король. Все сословия обязаны были платить королю дань, и он счи­тался верховным распорядителем их территории.

Эти последние примеры подводят уже к развитию хорошо известно­го конституционного и правового строя высококультурных народов, у которых все судопроизводство: судебные разбирательства, правовые нормы и т.п. - записаны и потому могут служить руководящим нача­лом для живущих людей и для будущих поколений. Тем не менее наро­ды с писаной историей не могут дать нам достаточно наглядное пред­ставление о происхождении и развитии правовых учреждений человечества. В этом отношении несравненно больше дает нам знаком­ство с обычным правом народов самой древней, а следовательно, и са­мой примитивной культуры.

Но можем ли мы все-таки говорить о существовании права и право­вых норм у этих древних, первобытных племен?

Да, конечно, можем, потому что у них нет хаоса, а жизнь общества регулируется вполне определенными правовыми нормами. Правовые нор­мы проходят через всю жизнь этих народов. При этом самыми могуще­ственными факторами, регулирующими поведение каждого отдельного человека и всего общества, являются давление извне и общественное мне­ние. Земля первоначально представляет собой коллективную собственность локальной группы, и только пользование ее плодами разрешается иногда группе семей или отдельной семье. Обработка земли сама по себе не ведет еще к собственности на землю. И даже в таких государствах, как Судан и Эфиопия, где земля принадлежала королю, она не была его частной соб­

ственностью в современном юридическом понимании, потому что король- жрец был полубогом, он был идеей, а как человеческую личность его уби­вали, если этого требовало благо народа. Земля принадлежала ему лишь постольку, поскольку он был олицетворением государства.

Пища первоначально также была коллективной собственностью. С этим же связана и коллективная ответственность общества за достаточ­ное снабжение пищей каждого отдельного члена.

Зачатки развития частной собственности ясно проявляются у наро­дов-собирателей урожая, которым присуще также более сильное раз­витие «авторского» и «международного» права. Право убежища мы встречаем у народов-собирателей урожая, у скотоводов, у полинезий­цев, а его последующее развитие можно проследить вплоть до права убежища в греческих и мексиканских храмах.

Деление на сословия впервые четко обозначилось у скотоводческих народов и у полинезийцев.

В области международных государственных отношений у ирокезов, алгонкинов и гуронов были созданы политические союзы, для сравне­ния с которыми нельзя найти ничего подобного в Старом Свете. Разве только их можно сравнить с таким вполне современным учреждением, как Организация Объединенных Наций. Союзы эти представляют со­бой полную противоположность деспотическим государственным об­разованиям Африки.

Одно должно быть все же достаточно ясно: именно у первобытных народов существует неразрывная связь между формой правления, соб­ственностью на землю и хозяйственной организацией; именно здесь зем­ля принадлежит локальной группе, племени или народу, но не отдель­ному человеку, и в центре проблемы обеспечения пищей также находится общество. Для первобытных народов вечны народ, земля и право, но не индивидуум.