ВСТУПЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО ЕМУ ВЗБРЕДЕТ В ГОЛОВУ

Это было ранним утром в конце октября 1956 года. Большинство пассажиров тихо­океанского французского парохода «Таити», водоизмещением 10 тысяч тонн, еще не прос­нулось. А я уже был на ногах и спешил под­

няться на палубу, — мне хотелось на рассвете полюбо­

ваться самым красивым островом в мире, островом Таити.

Я возвращался туда уже в пятый раз. Было еще со­всем темно, и прошло немало времени, пока мне с боль­шим трудом удалось различить пикообразный силуэт острова. «Неужели мы у долгожданных берегов?»—по­думал я. И действительно, через четверть часа, в блед­ном свете зари, показался ближайший к Таити остров Муреа. Чуть восточнее, в 13 милях от него, отчетливо вырисовывался на фоне быстро светлевшего неба зуб­чатый конус кратера Таити, высотой более 2 тысяч мет­ров. Рельеф выветрившихся гор, издали серых и без­

жизненных, словно лунный ландшафт,, по мере того как мы приближались к острову, становился все мягче, а сами горы, освещенные солнцем, поднимавшимся на горизонте, все зеленее и красочнее.

Я был зачарован этой картиной. Она оставалась та­кой же, какой запечатлелась в моем сердце два года на­зад. Я невольно окинул взглядом весь горизонт — от исторического залива Матаваи на востоке до голого мы­са Оутумаро на западе, с которого, по древнему таитян­скому преданию, души умерших погружались в море, стремясь возвратиться на Гаваики, свою легендарную родину — рай полинезийцев. Прошло уже более ста лет с тех пор, как население острова было обращено в дру­гую веру и усердно посещало церковь, но мне приходи­лось встречать здесь глубоких стариков, все еще верив­ших в это предание.

«Интересно, жив ли кто-нибудь из них?»—по­думал я, направляясь в свою каюту, чтобы собрать вещи.

Приблизительно через час я вместе с женой возвра­тился на свой наблюдательный пункт на верхней палу­бе. В это время мы уже были у самого прохода в корал­ловом рифе, как раз напротйв маленькой столицы ост­рова Папеэте, неказистые домики которой почти совсем скрывались за пальмами, растущими по всему берегу.

Лоцман ловко провел нас через узкий пролив, и те­перь можно было различить названия стоявших у при­чалов белых шхун для перевозки копры. А это что за странная посудина? От неожиданности я замер. Почти напротив американского консульства, на том же с^мом месте, где девять лет назад нашел убежище наш несрав­ненный «Кон-Тики», стояло такое же судно. На миг мне показалось, что время остановилось и я снова вижу наш бальсовый плот. Но вежливое bonjour^[I]начальника порта, поднявшегося на борт, вернуло меня к действи­тельности. Присмотревшись, я увидел, что этот плот во многом отличается от нашего: он был из бамбука и с двумя двойными мачтами. Сгорая от. любопытства, я

спросил начальника порта, откуда взялся этот плот. Он испытующе посмотрел на меня и лукаво отве­тил:

— Ниоткуда. Он построен здесь. Ты смеешься или в самом деле ничего не слышал о новой экспедиции Эри­ка де Бишоп? На этом страшилище под названием «Таити-Нуи» он вместе с четырьмя другими сумасшед­шими собирается в начале ноября отправиться в Чили. У нас на Таити вот уже несколько месяцев только об этом и толкуют.

Пароход уже подходил к причалу, и наш разговор был прерван шумной толпой встречающих. Они обни­мали меня и мою жену и по таитянскому обычаю на­низывали на нас множество венков и гирлянд из жи­вых цветов, от которых мы начали задыхаться. Толпа друзей ожидала нас и на самой пристани. Закончив все формальности с документами в таможне, мы сели в ожидавшее нас такси. Мы буквально утопали в венках, и все-таки, когда я проезжал мимо пристани, мне уда­лось, хотя и мельком, увидеть желтый бамбуковый плот.

Этого было вполне достаточно, чтобы дать волю фантазии.

— Странно, как ты сразу не догадался, что это плот твоего лучшего друга Эрика, — усмехнулась Мария-Те­реза, моя жена. Мы ехали в это время через пальмо­вые рощи, начинавшиеся сразу за чертой города.

Она была права. Конечно, я должен был сообразить, что на Таити мог выдумать нечто подобное только та­кой неисправимый искатель приключений, каким был Эрик де Бишоп, живое воплощение знаменитой серии художника ОА ^[II]«Человек, который делает все, что ему взбредет в голову».

когда не называл себя бароном, хотя и унаследовал этот титул, но всякий раз, когда мне приходилось слышать, как некоторые величали его бароном, я не­вольно вспоминал другую знаменитость—барона Мюнх­гаузена. У Эрика бывали самые невероятные приклю­чения, только в противоположность Мюнхгаузену все они случались в действительности. И, что, конечно, ме­нее важно, все значительные приключения Эрика про­исходили на море. Он любил море так же безрассудно и страстно, как некоторые мужчины любят желанных женщин. Но, к сожалению, это была любовь без ответа, так как большая часть его многочисленных плаваний кончалась катастрофой. Пожалуй, уже раз десять его спасали от преждевременной, но, казалось, верной смерти в волнах океана.

Такая необыкновенная страсть к морю была заме­чена родителями Эрика еще в годы его юности. Есте­ственно, что они встревожились и сделали попытку вме­шаться в судьбу сына, отправив его учиться на гидро­графа. Они были уверены, что большинство способных гидрографов кончает свою карьеру начальниками канцелярий в гидрографическом управлении. Как Эрик и опасался, это была типичная чиновничья служба, по­этому, когда началась первая мировая война, он, не раз­думывая, предложил свои услуги флоту и принял командование тральщиком. А через несколько дней тральщик был потоплен в Ла-Манше немецкой под­водной лодкой. Плавать 24-летний капитан не умел и был спасен в самую последнюю минуту французским патрульным судном. Дальнейшая служба на флоте по­казалась Эрику настолько однообразной и бедной со­бытиями, что он решил перейти в только что зарождав­шуюся тогда авиацию. Но это не значило, что он рас­стался с морем.

Затем Эрик влюбился, женился, завел торговое де­ло и прожил несколько лет без всяких приключений. Но постепенно тоска по морю одолела его, и он, ку­пив себе трехмачтовое судно, занялся перевозкой лесо­материалов из Северной Африки во Францию. Однаж­ды во время шторма груз на судне сместился, и, преж­де чем экипаж успел зарифить паруса, оно переверну­лось и утонуло. Эрик и немногие члены его экипажа бы­ли подобраны каким-то кораблем, к счастью оказав­шимся в этот момент неподалеку от места катастрофы. В итоге Эрик лишился своего любимого трехмачтового судна и одновременно с этим крушением потерпел кру­шение в супружеской жизни: из-за своего неуемного стремления быть свободным ему вообще нельзя было жениться. Ничуть не унывая, вскоре, в один пре­красный день он купил на последние гроши билет на пароход и в самом радужном настроении уехал в Ки­тай. Его манили, как он сам признавался в своих вос­поминаниях, тайны Тихого океана, он искал «что-то такое, что могло бы заполнить его жизнь и сделать ее более достойной». Конечно, это были весьма туманные искания, скорее свойственные юноше, чем мужчине, ко­торому было под сорок.

Свою жизнь в Китае Эрик начал с того, что посту­пил в полицейский корпус французской концессии в Шанхае. Таким образом он получил возможность ско­пить достаточную сумму для осуществления своих но­вых планов. Через несколько лет, а именно в конце 1932 года, Эрик решил совершить плавание по Юж­ным морям и изучить морские течения. Вполне подхо­дящий предмет изучения для гидрографа. По его чер­тежам была построена джонка, водоизмещением в 40 тонн, которую он назвал «Фоу-По».

7

Придя в себя, потерпевшие отправились на следую­щий день к месту крушения и с ужасом обнаружили, что их благородные спасители растащили все остатки разбитого судна, вплоть до последней дощечки.

' Другой на месте Эрика после такой катастрофы раз навсегда отказался бы от дальнейших путешествий, но Эрик обладал двумя качествами: настойчивостью (если не сказать бычьим упрямством) и обаянием. Эти каче­ства очень часто ему помогали, как прежде, так и те­перь. Через несколько месяцев он возвратился в Китай и уговорил благоволившего к нему французского кон­сула подарить ему необходимые строительные материа­лы. Из них он построил вместе с Тати и несколькими китайскими плотниками новую джонку, назвав ее «Фоу-По II». Новая 12-тонная джонка по сравнению с прежней была более удобной для экипажа из двух чело­век, вернее для капитана и одного члена экипажа: Эрик всегда был капитаном. Для пополнения своей по­рядком оскудевшей кассы Эрик решил накупить ста­ринных китайских вещей и перепродать их в зарубеж­ных портах, — по его мнению это была блестящая идея. Он полагал, что на этом можно хорошо заработать.

«Фоу-По II» превзошла все ожидания Эрика и Тати. Благополучно достигнув Минданао, самой южной точ­ки Филиппинских островов, чему не в малой степени помог почти полный штиль, мореплаватели вышли в Ти­хий океан, чтобы начать исследования большого встреч­ного течения, которое, судя по морской карте, пересе­кает на этой широте весь Тихий океан с запада на во­сток в направлении, прямо противоположном пассатам. Этнографы того времени утверждали, что полинезийцы плыли на своих каноэ этим удобным морским путем от берегов своей родины, находившейся где-то в Азии, к далеким островам Южных морей.

Эрик решил пройти по этому течению до островов Галапагос, что составляло примерно 9 тысяч, морских миль —- около трети всей окружности земного шара,

Ему важно было установить не только направление и силу течения, но и его ширину; поэтому, вместо того чтобы лечь курсом на запад, прямо на далекие острова Галапагос, Эрик пошел зигзагами. Продвижение вперед было, естественно, не особенно быстрым. За месяц «Фоу-По II» прошла всего лишь 600 морских миль. При такой скорости понадобилось бы более года, чтобы про­делать весь путь, но это ничуть не уменьшило энтузиаз­ма Эрика. Зато Тати становился все мрачнее и все ча­ще выказывал недовольство. Эрик не обращал внима­ния на нытье своего экипажа и спокойно продолжал ид­ти зигзагами. Он все больше и больше убеждался в том, что полинезийцы во время своих переселений не могли здесь плыть, так как экваториальное течение бы­ло слишком слабым, а встречный ветер слишком силь­ным. Именно в этот период Эрик проявил самый боль­шой интерес к навигационному искусству и этнологии полинезийцев. Эрик был Неумолим, когда речь шла о каком-либо открытии или доказательстве какой-то теории, и он наверняка равнодушно отнесся бы к жа­лобам Тати, если бы не выяснилось одно обстоятель­ство: на судне оказалась масса «безбилетников» —це­лая колония корабельных червей-шашней, забравших­ся в доски ниже ватерлинии. Волей-неволей Эрику при- іплось приостановить свои исследования, и он, развер­нувшись на 180°, направился к берегам тогдашней Голландской Ост-Индии, где можно было произвести ремонт корпуса и обшить его медными листами.

Он зашел на верфь в Амбоине на острове Серам. Местные искусные мастера быстро и хорошо выполни­ли необходимые работы. Непредвиденные расходы на­столько опустошили кассу Эрика, что он решил зайти в Сидней и продать там кое-какие китайские антиквар­ные вещи. Но вместо наикратчайшего пути через Тор­ресов пролив Эрик избрал иной, более разумный, хотя на первый взгляд и долгий, — он задумал обогнуть с запада всю Австралию. В нормальных условиях хоро­шие попутные ветры способствовали бы быстрому и легкому плаванию. Но, к сожалению, все оказалось не так, как указывалось на картах и в лоциях. Задул не попутный ветер, а встречный, разыгрался сильный шторм, и джонка неудачников превратилась в разби­

тое корыто. Наконец им удалось ценой нечеловеческих усилий еле живыми выбраться на северо-западное побе­режье Австралии, возле поселка Брум, где жили иска­тели жемчуга.

Путешественникам все же пришлось пробираться че­рез Торресов пролив, изобилующий опасными банками и подводными рифами. Они во что бы то ни стало хоте­ли попасть в Сидней. К сожалению, на «Фоу-По II» дви­гателя не было, как и на большинстве судов, рисковав­ших заходить в эти воды. Поэтому, несмотря на искус­ство Эрика и острое зрение Тати, джонка неоднократно садилась на мель, больше того, в заливе Папуа, почти у самого выхода в открытое море, она потеряла мачту. Лишенную снастей джонку течение вынесло в устье ре­ки возле южного берега Новой Гвинеи, где она увязла в иле среди вывороченных деревьев, сломанных сучьев и разного хлама. Не успели они хорошенько осмотреть­ся, как из мангровых зарослей выбежала толпа людей, вооруженных острыми копьями, и свирепо уставилась на них. У каждого воина нос был прикрыт щепой. Зрелище было не из приятных. Оба путешест­венника подумали, что эти люди приведут своего кока и принесут большой котел, но вскоре они привели двух прилично одетых миссионеров и принесли длинную ве­ревку. Отважные друзья по несчастью прожили некото­рое время среди обращенных и необращенных новогви­нейцев и в начале 1935 года снова отправились в путе­шествие. Эрик решил, что антикварные вещи можно было бы не продавать до прихода в Калифорнию, и по­этому он, не обращая внимания на протесты Тати, сно­ва взял курс на экватор, чтобы продолжить интересные исследования. Все шло пока благополучно, только на Соломоновых островах Эрик, ослабевший и измучен­ный малярией, свалился в воду. Наверное, он утонул бы, если бы его не спас верный Тати. После двухмесячного зигзагообразного плавания Тати порядком устал от ис­следований встречного экваториального течения и тут решительно потребовал высадить его на берег. Эрик по­нял, что придется пойти на уступку, не дожидаясь, по­ка его непривычный к морской жизни экипаж подни­мет бунт,

Ближайшей землей были Маршалловы острова, один из них — Бикини — впоследствии стал всемирно изве­стен, но Эрик не горел особым желанием к ним прибли­жаться. После первой мировой войны Маршалловы острова, как и другие острова Микронезии, стали под­мандатной территорией Японии, а японцы, как из­вестно, всегда обращались бесцеремонно с иноземными посетителями. Но Тати так стремился выбраться на бе­рег, что на него не действовали никакие увещевания. Неохотно, с предчувствием недоброго подошел Эрик к ближайшему атоллу Джалуит. Его опасения оправда­лись. Японский комендант сразу же учинил им пере­крестный допрос и заявил, что будет допрашивать до тех пор, пока не добьется от них признания, что они американские шпионы. Через две недели терпение ко­менданта лойиуло, и он, не добившись от Эрика и Тати желаемого признания и даже не извинившись, отправил их на джонку, грубо приказав побыстрей и подальше убираться от Маршалловых островов. Повинуясь его приказу, они быстро подняли столько парусов, сколько мог выдержать такелаж джонки, и ушли.

Эрик окончательно убедился, что Тати больше не интересуется морскими течениями, и заявил о своем намерении высадить его на Гавайских островах; он да­же не подумал о том, что это значило дать крюк ни много ни мало, как в 4 тысячи морских миль.

Через несколько дней мореплаватели почувствовали отвратительный запах гнили, доносившийся из поме­щения, где хранились съестные припасы. Они открыли дверь и сразу догадались, в чем дело. Пока их допра­шивали, сыщики коменданта произвели на судне обыск. В поисках компрометирующих документов и ад­ских машин они вскрыли все банки с консервами и за­ботливо опаянные ящики с провиантом. Эрик и Тати выбросили за борт испорченные продукты, и у них ос­тался всего лишь один пакет сухарей. К счастью, цис­терна с водой оказалась нетронутой и почти полной.

В течение трех недель путешественники питались сухарями, водой и супом, приправленным смазочным маслом. Вначале они попробовали ловить рыбу, но их старания оказались безуспешными, так как у них не

было подходящей наживки. Тогда они решили не тра­тить свои иссякающие силы попусту, а постараться бы­стрее достигнуть далекой цели. Но ни течения, ни вет­ры им не благоприятствовали, и жизнь на джонке пре­вратилась в бесконечный кошмар. На четвертой неде­ле путешествия Эрик и Тати настолько ослабели, что не могли управлять судном и пустили его по воле волн. К концу пятой недели, словно в тумане, им показалась земля — высокий, голый, скалистый берег. Путешест­венники хотели было приподняться, но это оказа­лось им не по силам, и они потеряли сознание. Когда же они пришли в себя, перед ними открылось невообра­зимое зрелище —- вокруг них толпились страшные, от­вратительные уроды. Они подумали, что это галлюци­нация, но один из спасителей объяснил им, что произо­шло. Джонку прибило к северному побережью острова Молокаи (группа Гавайских островов), где находилась колония прокаженных Калаупапа. Узнав о том, что «Фоу-По II» разбилась о прибрежные скалы и все их записи, вахтенные журналы и друґие вещи погибли, мореплаватели сильно огорчились.

За время вынужденного и довольно длительного пре­бывания в больнице Эрик прочитал уйму книг по этно­графии. В одной из них он увидел рисунок полинезий­ского спаренного каноэ, и у него возникла новая идея: продолжать исследование морских течений на такой по­судине. Если в доисторические времена местные жи­тели пользовались спаренными каноэ для своих даль­них путешествий, значит эти суда должны быть море­ходными, кроме того, таким образом можно изучить по­линезийский способ мореплавания. Выйдя из больницы, Эрик сразу же стал готовиться к новому путешествию. Он твердо решил, что впредь будет ходить в плавания только в одиночку. Но как быть с беднягой Тати, ко­торый отнюдь не собирался провести остаток своей жизни на Гавайских островах? Можно было вернуться домой на пароходе, но это стоило очень дорого, а кроме того, Тати давно отдал Эрику свои последние деньги. Эрик великодушно предложил Тати доставить его во Францию, будто речь шла о прогулке в шхерах, а не о рискованном плавании,—им предстояло покрыть рас­стояние, равное половине окружности земного шара.

Однако Тати, уже вполне усвоивший философию Эри­ка, безропотно согласился, радуясь, что наконец-то их пути разойдутся. Неразлучные друзья, не теряя време­ни, принялись за постройку третьего судна.

Через год судно было построено, и в начале марта 1937 года Эрик и Тати весело распростились с Гавай­скими островами и множеством новых друзей, упорно предлагавших дать их скромному одиннадцатиметро­вому спаренному каноэ название «Два гроба». Хозяева же решили назвать его «Каимилоа», так называлось знаменитое каноэ, о котором рассказывается в одной га­вайской легенде. Очень скоро выяснилось, что «Каими­лоа» не только устойчивое и легко управляемое, но и быстроходное судно. Радуясь, что у него такая замеча­тельная посудина, и горя нетерпением поскорее выпол­нить данное Тати обещание, Эрик поднял все паруса и совершил большой переход с необыкновенной для подоб­ного судна скоростью. Первые 2 300 миль от Гавайских островов до острова Уиллис были пройдены без останов­ки за месяц с небольшим. Оттуда Эрик, не колеблясь, взял курс на Торресов пролив и прошел через него с та­кой уверенностью, будто помнил каждый риф еще с то­го времени, как плыл на «Фоу-По II». Остальная часть пути до Бали была пройдена легко и быстро — судно шло гораздо быстрее, чем прежние. В Индийском океа­не дела шли не хуже. Подгоняемая необыкновенно сильными северо-восточными пассатами, «Каимилоа» летела словно гоночная моторка. На 59-й день они при­были в Кейптаун. Средняя скорость судна в сутки была не менее 100 миль, что можно считать потрясающим успехом, если учесть дальность расстояния. Следует за­метить, что Эрик и Тати прошли бы этот путь еще быст­рее, если бы в районе южнее мыса Доброй Надежды не попали в шторм; тогда вышло из строя рулевое уп­равление, и их угнало к северной границе полярных льдов. Следующий этап от Кейптауна до Танжера они прошли за 100 дней. Затем они миновали Азорские острова и Португалию, даже не выходя на берег, и до­стигли конечного пункта — Канны. Тати не помнил себя от радости, когда наконец оказался дома; твердо решив никогда больше не совершать таких путеше­ствий, он поспешно распрощался с капитаном и исчез,

как только «Каимилоа» подошла к берегу. Эрик же, по- прежнему плененный тайнами Тихого океана, не хотел оставаться во Франции дольше, чем это было необхо­димо. «Каимилоа» несомненно была прекрасным суд­ном, но Эрик считал, что его не мешало бы усовершен­ствовать. Улучшений понадобилось значительно боль­ше, чем он предполагал, и поэтому после перестройки получилось совершенно новое каноэ с двойной оснаст­кой. На этот раз оно было названо двойным именем «Каимилоа-Вакея». В 1939 году перед началом войны, как раз в тот момент, когда Эрик уже собирался поки­нуть Францию, совершенно неожиданно появилась ре­шительная американка с красивым полинезийским именем Папалеаиаина, с которой Эрик познакомился еще в Гонолулу. И вместо задуманного плавания в оди­ночку он быстро и весело принял решение совершить свадебное путешествие в Южные моря.

«Каимилоа-Вакея» оказалась быстроходнее и устой­чивее своего предшественника. А Эрик превосходно вла­дел искусством кораблевождения. Но неделю спустя по­сле начала путешествия где-то у Канарских островов с ним произошло несчастье. Такие несчастья с необык­новенной регулярностью повторялись в течение всей жизни Эрика. Однажды темной ночью он, непонятно как, очутился под испанским пароходом. Красивое, милое каноэ было разрезано пополам и через несколь­ко минут утонуло. Только благодаря тому, что Папале­аиаина умела плавать, Эрику, который так и не научил­ся этому искусству, удалось продержаться на поверх­ности до появления спасательной шлюпки, спущенной с парохода. Молодожены были спасены.. ’

Вслед за этим было еще одно приключение в полной событиями жизни Эрика. Ему не хотелось жить в окку­пированной Франции, и он стремился во что бы то ни стало вернуться в Южные моря. Папалеаиаина, напро­тив, хотела остаться на суше. С удивительной изобре­тательностью Эрик разрешил эту, казалось совершенно неразрешимую, проблему. Он получил должность фран­цузского консула на Гавайских островах, как только Соединенные Штаты установили дипломатические от­ношения с правительством Виши. Если теперь, спустя много лет, рассматривать его действия, они покажутся

. 14 ■

оппортунистическими и сомнительными. Однако, что­бы иметь правильное представление об этом эпизоде в его жизни, необходимо знать, что Эрик по старой се­мейной традиции был роялистом и родители его долгое время были соседями и друзьями маршала Петэна. По­этому приход Петэна к власти рассматривался Эриком как правильный шаг, ведущий к восстановлению коро­левской власти, и благодаря личным дружественным узам со старым маршалом он слепо верил в него боль­ше, чем в других соотечественников, которые — и этого не следует забывать — за небольшим исключением в то время считали Петэна спасителем Франции.

В Гонолулу Эрик пользовался уважением и попу­лярностью. Но вскоре правительство Виши окончатель­но потеряло престиж. Положение консула постепенно стало осложняться. В конце концов власти упрятали Эрика в тюрьму, заподозрив в нем японского шпиона. На этот раз последствия оказались менее катастрофич­ными, чем десять лет назад, когда у японского комен­данта на острове Джалуит зародилось такое же подо­зрение. Кончилась война, исчезла и шпиономания, по­этому освободили из заключения и Эрика. Он тут же начал подыскивать подходящее судно, твердо решив, независимо от того, согласится Папалеаиаина или нет, отправиться в задуманное плавание по Южным морям, которое не по его вине оказалось отложенным на такой долгий срок.

Не найдя полинезийского спаренного каноэ, он, на­конец, остановил свой выбор на китайской джонке «Ченьхэ», водоизмещением в 150 тонн. Когда-то это бы­ла роскошная увеселительная яхта, но во время войны американцы переоборудовали ее под плавучий офицер­ский салон в Пирл-Харборе. Хозяин судна, которому оно было только что возвращено, стремился использо­вать его с наибольшей выгодой. Наивный и легкомыс­ленный в денежных делах, Эрик немедленно вошел с ним в компанию по закупке копры и торговле продо­вольствием, тканями и другими товарами во француз­ской Полинезии. Видимо, он был искренне убежден, что ему удастся совмещать коммерцию с научной дея­тельностью. Компаньон Эрика, заинтересованный только в финансовой стороне дела, предусмотрительно

решил не покидать берега. А когда Эрик возвратился из первого плавания в Гонолулу, довольный замеча­тельными морскими течениями и знакомством с мест­ными жителями, выяснилось, что дело, по непонятным причинам, оказалось убыточным. Крайне удивленный, Эрик собрался было снова отправиться в путь с тем, чтобы возместить убытки. Но у его компаньона были другие намерения. Из предосторожности он успел уже рассчитать экипаж и начал поговаривать о банкротстве и тяжбе с Эриком. Эрик почувство­вал, что его недавно обретенная свобода находит­ся под угрозой. Тогда он вместе с одним люби­телем приключений пробрался однажды темной ночью на «Ченьхэ» и, взяв курс на Таити, навсегда исчез из жизни своей жены и своего компаньона. Обычно эки­паж этой большой джонки состоял по меньшей мере из восьми человек. На этот раз на нем отлично справля­лись два пирата, и менее чем за три недели без каких- либо происшествий они прошли 2 400 миль. Эта сме­лая авантюра вызвала огромную сенсацию в Гонолулу. За такой, мягко выражаясь, отчаянный поступок Эрик заслужил порицание в самых крепких выражениях, и не только со стороны своего бедняги-компаньона. В данном случае, как и во многих других подобных, Эри­ка можно было оправдать, пожалуй, только тем, что он, к сожалению, опоздал родиться на несколько веков. Ему следовало бы жить в XV или XVI веке, когда вся­кий, кому надоело сидеть дома, мог стать морским раз­бойником или конкистадором.

Я познакомился с Эриком как раз вскоре после этой смелой выходки. Несмотря на свой возраст — ему толь­ко что исполнилось 60 лет,—он выглядел таким живым и по-мальчишески веселым, что я сразу был им очаро­ван. Мы расстались словно самые лучшие друзья, хотя наши взгляды почти во всем расходились. Последую­щие два года я провел на островах архипелага Туамо- ту, где Эрик время от времени появлялся на своей смешной джонке; случалось, что иногда он задержи­вался на день, на два только для того, чтобы убедить меня в правильности своих революционных этнографи­ческих теорий. У меня сложилось впечатление, что тор­говля копрой и другими товарами шла туго у новых

компаньонов. Вскоре компания обанкротилась, и «Чень- хэ» пришлось продать.

Эту неудачу Эрик воспринял весьма хладнокровно, чтобы не сказать просто равнодушно, и тут же со свой­ственной его характеру приспособляемостью устроился землемером на архипелаг Тубуаи, состоящий из шести труднодоступных и изолированных скалистых остро­вов, расположенных в 300 милях от Таити. В течение нескольких лет об Эрике было известно только то, что он пишет толстую научную книгу и пользуется необык­новенной популярностью среди местных земледельцев, благодаря своей изобретательности при разрешении спорных вопросов между ними. Я был убежден, как и все, что возраст взял наконец свое и Эрик ушел на по­кой. На самом, деле оказалось, что он уединился на не­которое время на острове Тубуаи только для того, что­бы подготовиться к очередному и самому большому в его' жизни морскому путешествию.

Естественно, что я просто сгорал от нетерпения уз­нать подробнее о новых планах Эрика, когда увидел его плот. Я бросил свои многочисленные чемоданы и сак­вояжи и на следующее утро возвратился в Папеэте. Мне не пришлось долго стоять на набережной и звать Эри­ка. Он сразу же появился в дверях каюты, скорее похо­жей на хижину и занимавшей большую часть палубы бамбукового плота. За те два года, что мы не виделись, Эрик заметно поседел. Вид у него был озабоченный и усталый. Но как только он заметил меня, лицо его про­светлело, он перекинул сходни, и я перешел на борт плота. Внутри вместительной каюты я увидел краси­вую полинезийку, которую Эрик представил так: «Моя вахине с Руруту». С необыкновенной тактичностью, ха­рактерной для ее расы, она, улыбаясь, села в уголок, дав нам возможность поговорить наедине.

Как бы предупреждая мои расспросы, Эрик сразу же заговорил с некоторой горечью:

— Подражание вашему путешествию на «Кон-Ти­ки» давно уже стало спортом, поэтому я ничуть не удивляюсь; когда вижу, как все покачивают головами и спрашивают, кому нужна такая экспедиция. Но могу тебя заверить, что у меня такие же серьезные намере­ния и такая же научная цель, как и у Тура Хейердала,

2 Б, Даниельссон П

когда он десять лет назад решил отправиться в путеше­ствие на своем плоту. Разница лишь в том, что я хочу доказать прямо противоположную теорию. Но, может быть, не стоит об этом говорить? Ты ведь только сме­ешься над моими теориями и тоже считаешь меня су­масшедшим.

Я постарался объяснить ему, что не могу быть ни сторонником, ни защитником его теорий, не познако­мившись с ними, и снисходительно отношусь ко всяко­му сумасбродству. Эрик успокоился, достал карту Ти­хого океана и продолжал:

— Мою экспедицию будут сравнивать с вашим пу­тешествием на «Кон-Тики», поэтому я охотно принимаю теорию Тура Хейердала за исходную. Я вполне согла­сен с ним, что в Южной Америке и на Полинезийских островах существуют одинаковые нравы и обычаи и тот же растительный мир. Но мы по-разному объясняем это сходство. Тур Хейердал утверждает, что первыми поселенцами Полинезии были светлокожие люди из Пе­ру, которые полторы тысячи лет назад переплыли че­рез Тихий океан на бальсовых плотах и поселились на островах Южных морей. Я же, после двадцатилетних исследований и долгих размышлений, пришел к такому выводу: сходство объясняется тем, что в доисториче­ские времена викинги из Полинезии, совершая свои да­лекие путешествия в Южную Америку и обратно, ока­зали влияние на индейские племена и, в свою очередь, сами подверглись их влиянию. Таким образом, здесь, на мой взгляд, первостепенное значение имеет не пере­селение из района в район, а культурный обмен между народами, который существовал раньше и теперь суще­ствует ; да вот, например, американцы одеваются по па­рижской моде, а французские музыканты подражают американскому джазу.

— Но ведь это совсем не новая теория, — безжало­стно возразил я. — Не меньше дюжины этнографов ут­верждали в своих книгах и статьях, что полинезийцы, совершая смелые дальние плавания вдоль и поперек Южных морей, не раз достигали берегов Южной Аме­рики. Мой земляк Эрланд Норденшельд опубликовал, например, еще в 1931 году небольшой доклад, кото­рый...

—- Я очень хорошо знаком с тем, что написали Нор- деншельд, Фредерици, Диксон, Риве, Букк, Хорнел, Эмори и им подобные, — воинственно перебил меня Эрик. — Но никто из них ничего не понимает в море­плавании. Они передвигают народы по карте туда и сю­да, словно шахматные фигурки, совершенно не счи­таясь с действительностью. Большинство из них пола­гает, например, что полинезийцы плыли прямо с Таити или Мангарева в Южную Америку на своих спаренных каноэ несколько тысяч морских миль, навстречу силь­ным восточным пассатам, дующим круглый год. Новое и ценное в моей теории заключается в том, что я пока­зываю не только маршрут полинезийцев, но и на каких судах они плавали к берегам Южной Америки и обрат­но. Посмотри-ка на карту. Откуда бы полинезийцы ни начинали свои плавания в Америку, можешь быть уве­рен, они спускались примерно до 40° южной широ­ты,, в район сильных западных ветров. Почти у Южной Америки их подхватывало течение Гумбольдта и нес­ло до Перу, откуда, естественно, легко было возвратить­ся в Полинезию, пользуясь восточными пассатами и те­чениями, как это было доказано вашим путешествием на «Кон-Тики». Все, кому бы я ни объяснял эту про­стую теорию, уверяют, что любой полинезийский эки­паж, пустившись на такую авантюру, неминуемо погиб бы из-за сильных холодов и штормов, свирепствующих в районе 40° южной широты. Значит, надо прежде все­го доказать, что этот южный путь является единствен­но возможным, и я готов проделать его. Из всех этно­графов, интересующихся мореходством полинезийцев, только Тур Хейердал решился на подобную попытку, и поэтому я его уважаю больше всех других моих против­ников.

Я с глубокомысленным видом кивнул головой и за­дал вопрос, уже давно вертевшийся у меня на языке:

— Но скажи, Эрик, почему ты собираешься отпра­виться в путешествие на бамбуковом плоту, а не на спа­ренном каноэ? Насколько я знаю, единственными су­дами, на которых плавали в былые времена полинезий­цы, были каноэ с балансиром и спаренные каноэ.

— Ты отчасти прав. Ни один европеец никогда не видел настоящего морского парусного плота полинезий-

2* 19

цев, построенного из бамбука, — ответил Эрик. — Но не надо торопиться с выводом, что в Полинезии никогда не было таких судов. Они несомненно исчезли еще до того, как были открыты острова, и по той простой при­чине, что полинезийцы перестали совершать дальние плавания. Однако повсюду можно видеть парусные пло­ты, пусть претерпевшие большие изменения. И на неко­торых островах по сей день живут старики, которые мо­гут описать эти древние, суда.

Должно быть, на моем лице выразилось сомнение, так как Эрик повысил голос и убежденно добавил:

— Надо полагать, что в очень далекие времена на всем Тихом океане плавали на парусных плотах. Если это не так, то чем же объяснить, что по обе сто­роны Тихого океана по-прежнему пользуются плотами одного и того же типа — в Перу на востоке, на Тайва­не и в Индокитае на западе?

— Поэтому-то ты и оснастил свой плот и перуан­ским выдвижным килем и китайским такелажем, всем сразу, — выпалил я.

Эрик с серьезным видом кивнул головой. Я не впол­не себе представлял, как можно было построить доисто­рический плот, никогда не видев его. Но моя главная задача показать, каким человеком был Эрик де Бишоп и какую цель он преследовал, совершая путешествие на плоту. Поэтому я не буду подробно останавливаться на этом споре, который продолжался несколько часов. Наш разговор был прерван сильным стуком в дверь каюты. С разрешения Эрика вошел новый посетитель. Это был коренастый, крепкого телосложения мужчина лет тридцати, с прямым й смелым взглядом. Он сразу же произвел на меня приятное впечатление. Эрик пред­ставил его. Это был Алэн Брэн, один из его четырех спутников. Он спросил, как и где разместить только что привезенные съестные припасы. Эрик несколько раз­драженно ответил, что Алэн достаточно опытный мо­ряк, чтобы разрешить этот вопрос самостоятельно, и с жаром продолжал оспаривать мое замечание относи­тельно его теории. В дверь снова постучали. На этот раз вошел коллекционер автографов. Он забыл свою ручку и книгу, но все же попросил Эрика дать автограф. Поч­ти одновременно появились остальные три члена эки-

пажа. Они пришли посоветоваться с капитаном по ка­кому-то важному делу. Я быстро попрощался с Эриком и с его вахине, которая по-прежнему любезно улыба­лась мне, и отправился укладывать свои вещи.

Через две недели после нашей беседы состоялось от­плытие. Это был настоящий народный праздник. По­добное зрелище можно было увидеть на Таити во вре­мя ежегодных состязаний на каноэ по случаю нацио­нального дня Франции 14 июля. Все европейские оби­татели Таити и тысячи островитян, во главе с губерна­тором и католическим епископом, торжественно проше­ствовали к пристани. Многие прибыли на парусных каноэ и, медленно подгребая веслами, нетерпеливо кру­жили вокруг обвешанного венками плота. Всюду стоял гомон, раздавался смех, звучали песни. Вдруг послы­шалась барабанная дробь. Шум стих, и все начали смо­треть в ту сторону, откуда она доносилась. Через секун­ду из прибрежных зарослей показалась толпа таитянок- танцовщиц «хула-хула» в юбках из лыка. Ритмично покачиваясь, они приближались к Эрику и его спутни­кам. Затем они станцевали зажигательный «упаупа», спели сочиненную по случаю отплытия плота прощаль­ную песню, сняли с себя венки из белых цветов, «тиа­ры», и надели их на шеи путешественников. Это были типичные таитянские проводы, какие местное населе­ние устраивало в древние времена выдающимся вож­дям, отправлявшимся в дальние и неведомые края.

Явно взволнованные Эрик и его товарищи сошли на борт «Таити-Нуи» и забрались на крышу каюты. Ожи­давший их буксир потянул плот в море. Я провожал взглядом эти два столь отличавшиеся друг от друга судна, пока они не скрылись за Оутумаро, мысом Про­щания душ. Пятеро мужчин — маленький, сухой чело­век в белой рубашке и коротких штанах и четверо бо­гатырей в набедренных повязках — до последней мину­ты стояли на крыше и весело махали оставшимся на берегу.

Два года спустя почти такая же толпа снова собра­лась на пристани в Папеэте, встречая возвращавшихся путешественников. Но на этот раз не было ни шуток, ни смеха, ни песен, девушки-танцовщицы, одетые в бе­лые праздничные платья, стояли вместе со всеми. За

. 21

несколько дней до возвращения путешественников жителям Таити стало известно, что путешествие на пло­ту закончилось трагически: Эрик де Бишоп погиб.

Французская канонерка, высланная за оставшимися в живых, с приспущенным флагом медленно подхо­дила к пристани. Офицеры и матросы выстроились в почетном карауле; под громкие рыдания женщин и мужчин матросы подняли из трюма судна простой де­ревянный гроб и установили его на прицеп военного ав­томобиля. Только через некоторое время после того, как автомобиль уехал, появились остальные участники пу­тешествия. Товарища Эрика медленно шли по сходням. Они были сдержанны, молчаливы и, казалось, все еще находились под влиянием пережитого. Их короткие от­веты тонули в гуле толпы. Из того немногого, что я ус­лышал, было не трудно понять, что все тяготы экспеди­ции легли на плечи Алэна Брэна. Опасное путешествие наверняка окончилось бы еще более трагично, если бы он не сдержал слово, данное Эрику, и не сопровождал его и на обратном пути от Чили до Полинезии.

Несколько дней спустя по счастливой случайности Алэн оказался моим соседом в Паэа, местечке на за­падном побережье Таити. Й мы часто встречались. Вначале Алэну было, видимо, тяжело говорить о не­приятных и вызывающих горькие воспоминания пере­живаниях. Но однажды вечером лед тронулся. Нето­ропливо, будто исповедуясь передо мной, он обстоятель­но рассказал все, что произошло за эти два долгих года, начиная с того радостного дня, когда в ноябре 1956 го­да они отправились в путешествие с острова Таити, до печального возвращения в сентябре 1958 года.

Вот этот рассказ, просмотренный Алэном до того, как я получил разрешение на издание его в форме кни­ги. Алэн был последним и самым близким другом Эри­ка де Бишоп, его достойным преемником по руководст­ву экспедицией, и поэтому я позволю себе начать рас­сказ с него, то есть с тех странных обстоятельств, кото­рые привели Алэна к первой встрече с Эриком.

Итак, слово предоставляется Алэну.