Глава первая НЕОБЫЧНЫЙ ПУТЬ НА ТАИТИ

О том, что за свою небольшую жизнь я в об­щей сложности больше года провел на раз­личных плотах, которые имели свойство то­нуть или разваливаться под ногами, глав­ным образом виноват мой брат Мишель.

Первый раз Мишель сыграл в моей жизни решаю­щую роль после окончания второй мировой войны, ког­да мне исполнилось шестнадцать лет. Справедливости ради я должен тут же заметить, что тогда его влияние

на меня оыло ненамеренным и неосознанным. В войну я остался сиротой и жил то в различных детских коло­ниях в Алжире, то был приемышем у чужих людей. Как только восстановилась связь между Северной Аф­рикой и Францией, я отправился в Марсель разыски­вать своих братьев и сестер, о которых несколько лет ничего не знал.

Кроме Мишеля, который был старше меня на год и уже служил моряком, я постепенно нашел всех: одни были в детском доме, другие воспитывались как прие­мыши. Прибыв во Францию, я решил было стать пека­рем, чтобы после голода и лишений, перенесенных в годы войны, вволю наесться хлеба и пирожных. Но все булочники, к которым я приходил наниматься, казалось, угадывали мои намерения, смеялись надо мной и отказывались принять меня на работу. По­этому я последовал примеру брата и поступил в мар­сельское мореходное училище. Я питал надежду попасть бесплатно в какую-нибудь далекую, не постра­давшую от войны страну, где было бы много молока и меда.

Через три месяца моя теоретическая подготовка за­кончилась, и меня взяли юнгой на пароход, направляв­шийся в Индокитай.

В начале 1949 года я: нанялся на один французский пароход. Этот весьма потрепанный, запущенный паро­ход ходил в Австралию и французские владения в Ти­хом океане. Плавание продолжалось пять месяцев, стоянки в портах были короткие, и я был не очень до­волен своей службой. Рейс начался неудачно, в первый же месяц машина ломалась восемнадцать раз. На 47-й

24

день после нашего выхода из Марселя мы добрались только до острова Таити, —.тогда это для меня было лишь географическое понятие. Первым, кого я увидел в порту, был мой брат Мишель, которого я тщетно искал во всех портах каждый раз, когда попадал на берег. Он пришел сюда неделю назад на марокканском судне. Это судно, так же как и наше, было в ужасном состоя­нии и нуждалось в ремонте. Мишель значительно бы­стрее меня продвигался по службе. Он был уже вторым помощником капитана и получал приличное жало­ванье, но сразу уволился, лишь только попал на Таити. Он настоятельно советовал мне последовать его примеру и без конца рассказывал о веселой, свободной и пре­красной жизни на этом острове. Я пробыл на Таити сут­ки и тоже решил, что это самое подходящее для меня место. Не теряя времени, я разыскал уполномоченного пароходства и попросил рассчитать меня.

■ К сожалению, французские законы отличались от марокканских, которым подчинялся Мишель. Уполно­моченный пароходства зачитал мне соответствующий параграф в контракте, из которого ясно следовало, что я могу получить расчет только по возвращении в Мар­сель.

Однако через несколько дней, когда я уже начал чувствовать себя спокойнее, меня задержали прямо на улице два здоровенных местных полицейских и отпра­

вили в тюрьму на допрос. Позднее я узнал, что они, как это ни странно, действовали по собственной ини­циативе, потому что уполномоченный пароходства еще не успел сообщить полицейским властям о моем побе­ге. Но, видимо, в Папеэте было не так уж много жите­лей, и полиция обратила внимание на подозрительного незнакомца. После молниеносного расследования я был приговорен к двум месяцам тюремного заключения и тут же посажен за решетку. К счастью, мне не возбра­нялось заполнить время чтением. Среди книг, разнооб­разных по своей тематике, оказался роман Германа Мелвилля «Ому» *; в нем автор с большим чувством їомора рассказывает, как сто лет назад он и его прия­тели также были осуждены на Таити за побег. Если ве­рить Мелвиллю, он освободился самым неожиданным образом: таитянскому тюремному надзирателю якобы надоело следить за арестованными, и, намекнув им на возможность побега, он сделал вид, что не заметил их исчезновения. Но времена переменились, нынешние таитянские тюремные надзиратели, несмотря на свое добродушие и приветливость, никогда не забывали как следует запереть камеру.

Я странствовал по морям еще несколько лет, пока не наступило время отбывать воинскую повинность. Чтобы не разлучаться надолго со своей невестой, кото­рая жила в Марселе, я попросил отборочную комиссию зачислить меня на флот. Я надеялся, что буду служить в соседнем городе Тулоне, где находилась одна из круп­нейших французских морских баз. Просьбу мою удов­летворили, меня зачислили на флот, но направили в порт Лиотэ, в Марокко. Там, неизвестно по какой при­чине, меня назначили шофером на «джип». Брат мой в это время, с запозданием в несколько месяцев, отбы­вал воинскую повинность в Касабланке. Вот тогда-то у нас и появилась возможность поближе узнать друг Друга.

‘Мелвилль Герман (1819—1891) — американский пи­сатель. Три года плавал юнгой на китобойном судне по Тихому; океану, жил на островах Таити, Гаити и др.

При встрече с Мишелем мы часто обсуждали наше будущее, и всякий раз брат с жаром говорил о своем желании поселиться на Таити.

Однажды утром, в начале февраля 1953 года, за не­сколько дней до окончания моей службы в армии, Ми­шель позвонил мне и, захлебываясь от восторга, сооб­щил, что в Касабланку только что прибыл с Таити ко­рабль с таитянским экипажем. Ему хотелось, чтобы я тотчас же приехал к нему. Я принял эту новость го­раздо спокойнее, чем он, и вовсе не рассчитывал, что капитан и экипаж судна будут рады встрече с нами. Но тем не менее, как только мне представилась возмож­ность получить увольнительную, я сел в автобус и по­ехал в Касабланку.

Таитянское судно оказалось теплоходом водоизме­щением немногим более 100 тонн и называлось «Кау­моана» (название, как я узнал потом, было вовсе не таитянским, а туамотуанским). Действительно, экипаж состоял из веселых таитян, которые не только устроили для нас настоящее пиршество — угощали сырой ры­бой, вареными бананами, жареным поросенком и крас­ным вином, но и развлекали под аккомпанемент гита­ры песнями своей далекой родины.

деликатный способ сообщить мне, что жалованье он платить не намерен. Но что за беда? Я сразу же согласился, боясь, как бы он не передумал. Капи­тан был далеко не в восторге от такого решения хозяи­на. Он немного поворчал: на корабле и без того слиш­ком много народу, но после долгих поисков нашел на­конец койку и для меня.

Пока мы шлепали по Атлантическому океану со скоростью десяти узлов, мои новые приятели наперебой рассказывали мне историю «Каумоаны». Сначала судно принадлежало американскому флоту и во время второй мировой войны входило в состав судов боевого охране­ния на восточном побережье Соединенных Штатов. Сра­зу же после окончания войны, как и многие другие пат­рульные корабли, которым не нашлось другого приме­нения, оно было продано по смехотворно низкой цене. Потом выяснилось, что покупателями «Каумоаны» оказались международные контрабандисты; курсируя между свободным портом Танжер и Францией, они спекулировали американскими сигаретами. Контра­бандисты, остановившись в трех милях от порта, ловко сбывали свой ходкий товар французским скупщикам, подходившим к ним под покровом темной ночи на го­ночных моторках с глушителями.

Однажды разразился сильнейший шторм. Контра­бандисты уже успели к этому времени освободиться от компрометирующего их груза и считали, что, ничем не рискуя, могут укрыться на Французской Ривьере. Но как только судно вошло в порт Вильфранш, следившая за ним французская береговая охрана без труда нашла подходящий предлог для обыска. Все контрабандисты были вскоре приговорены к длительному тюремному за­ключению, а судно конфисковано. Однако продать его оказалось сложным делом.

Пока бумаги кочевали из одной конторы в другую, когда-то красивое судно контрабандистов становилось все более неприглядным. Им снова заинтересовались только через два года. Как ни странно, о нем вспомни­ли не власти, а один вильфраншский фабрикант тек­стильной промышленности. Об этом судне он вспомнил

28.

только потому, что во Францию приехали его друзья, коммерсанты с Таити, которые хотели купить судно для перевозки копры. Дела в текстильной промышленности шли плохо, цены же на копру, напротив, несколько лет подряд беспрерывно поднимались. Фабрикант решил, что ловкий коммерсант должен приспосабливаться к конъюнктуре, и вступил с властями в переговоры о по­купке забытого судна контрабандистов. Возможно, сильное желание фабриканта купить судно ускорило решение вопроса, но как бы там ни было, через некото­рое время он стал его законным владельцем, заплатив ничтожную сумму. Немало удивленные этим ком­мерсанты с Таити сразу же организовали компа­нию и избрали фабриканта директором. Судно, которо­му тогда и дали название «Каумоана», стали быстро готовить к отплытию. Фабрикант, опасаясь наскочить на какой-нибудь коралловый риф, немедленно рас­порядился послать за опытными таитянскими матро­сами.

На судне царила сутолока. Оказалось, что свежеис­печенные компаньоны изъявили желание принять участие в первом плавании «Каумоаны» до Таити.

До Мартиники плавание шло хорошо, только дирек­тор сильно страдал от морской болезни; и сам он и все мы думали, что он отдаст богу душу. На Мартинике мы должны были пополнить запасы топлива, но дирек­тор компании узнал, что в Панаме оно значительно де­шевле, и, справившись у механика, хватит ли оставше­гося топлива, приказал идти прямо в Панаму. По мне­нию механика, топлива было больше чем достаточно. Не глупым был расчет и директора. Однако никто из них не подумал, что в Карибском море часто подни­маются сильные штормы, а в таких случаях топлива расходуется значительно больше, чем обычно. И мы действительно попали в шторм. На третий день он на­чал стихать, и тогда механик, поднявшись наверх, с озадаченным видом возвестил, что топлива хватит толь­ко на полчаса, да и то, если идти средним ходом. До Панамы оставалось более 100 миль. Капитан, у кото­рого, наконец, попросили совета, приказал остановить машину и поднять импровизированный парус из бре­зента. Шли тихо, но во всяком случае правильным кур­

. 29

сом. На третьи сутки этого тяжкого плавания, в де­вять часов вечера мы увидели огни маяка у входа в Па­намский канал. Обрадованный капитан приказал пу­стить машину и взял курс на вход в порт, который, как указывалось в лоции, начинался сразу же за маяком. По видимому, это соответствовало действительности в 1914 году, то есть в год издания лоции. Да и порт, ко­гда мы туда вошли, выглядел совсем по-иному. К сожа­лению, все это мы поняли только тогда, когда под килем послышался невероятный скрежет. На рассвете я смог нырнуть, чтобы осмотреть корпус судна (капитан по неизвестной причине счел меня самым подходящим человеком для выполнения такой работы), после это­го было установлено, что вал погнут, а винт повреж­ден.

В панамском городе Кристобаль-Колон есть две верфи. Весьма современная и чистенькая — в амери­канской зоне, грязная и старомодная — в той части, которая принадлежала Панамской республике. У аме­риканцев ремонт стоил очень дорого, и расплачиваться нужно было долларами. У панамцев же значительно дешевле, и платить можно было песо, которые легчэ достать. Это и решило вопрос. С большим трудом «Кау- моану» втащили на эллинг панамской верфи, и брига­да смуглых мужчин в засаленных спецовках, очень недовольная тем, что пришлось прервать веселую кар­тежную игру, принялась за дело. Так как я был пасса­жиром (хотя и бесплатным), я решил на время ремон­та судна сойти на берег.

На верфи нас заверили, что ремонт продлится всего лишь несколько дней. На самом же деле понадобилось целых две недели, но и этот срок агентами местных паро- ходств и судовладельцами считался необычайно корот­ким. Довольные, как школьники на загородной прогул­ке, мы получили наконец свой корабль и, пройдя через Панамский канал, вышли в Тихий океан. Покачиваясь на огромных волнах, судно взяло курс на острова Га­лапагос, нашу последнюю остановку перед Таити. Но на третий день на палубу поднялся механик с таким же хмурым видом, какой у него был в Карибском море, когда там нас постигла неудача. На этот раз пе­регрелась соединительная муфта. Он настоятельно со-

30

ветовал фабриканту и капитану, пока еще не поздно, возвратиться в Панаму и устранить неполадки. После небольшого колебания они согласились. Тем временем муфта остыла. Прошло еще несколько часов. Машина продолжала работать безупречно. И чем дольше мы прислушивались к ее ровному грохоту, тем больше убеждались, что ремонтировать муфту, кото­рая, по-видимому, была исправна, значит попусту тратить время и деньги. С чувством явного облегчения директор приказал развернуться на 180° и идти преж­ним курсом. Известно, что машина, как женщина, в любое время может закапризничать. И поэтому в тече­ние нескольких часов мы с минуты на минуту все ждали печальных вестей из машинного отделения. Но их так и не последовало.

Тогда вдруг что-то стряслось наверху. Капитан и его первый помощник начали бегать в каюту главы фирмы. Слухи на судне распространяются с невероят­ной быстротой, и мы скоро узнали, что произошло. За­болел директор. Оказалось, что, кроме морской болез­ни, отравлявшей ему жизнь с момента выхода из Каса­бланки, его начали мучить колики. А может быть, это был заворот кишок? Никто не знал. Было ясно только одно — состояние его быстро ухудшалось. Он нуждался в медицинской помощи, но никто из нас не мог ему помочь. Хорошего врача можно было найти только в Панаме. Пришлось опять развернуться на 180°. Капи­тан распорядился поднять сигнал о медицинской помо­щи на случай, если встретится корабль, на борту ко­торого есть врач.

Вскоре мы встретили большой немецкий грузовой пароход; завидев наш сигнал, он сразу же застопорил. Капитан послал одного из своих помощников за вра­чом или человеком, сведущим в медицине. Но все по­знания помощника в иностранных языках ограничива­лись несколькими английскими словами, и потому капитан предусмотрительно дал ему в качестве при­манки с полдюжины бутылок превосходного бордосско­го вина из запасов директора. Долго пришлось нам ждать помощника капитана; он возвратился без вра­ча и без вина, зато принес с собой какой-то странный продолговатый инструмент. Нетрудно было догадаться,

31

кто выгадал от подобной сделки. Инструмент оказался всего-навсего стареньким зондом, им ни при каких обстоятельствах нельзя было оказать помощь больно­му. Да и вряд ли это имело значение, так как наш по­сланец ничего не понял из сложных объяснений немец­кого капитана о способе его применения.

Больше мы не встретили ни одного корабля. Всеми средствами мы пытались облегчить страдания больно­го, но ему ничто не помогало. До спасительной панам­ской больницы оставалось не менее суток ходу. Поло­жение было отчаянное. Но когда я стоял на вахте у руля, капитана вдруг осенила гениальная мысль. Мо­жет быть, есть врач поблизости, например на большом полуострове, что показался слева по борту в верхней части Панамского перешейка? Повинуясь приказу, я взял курс на полуостров. Через некоторое время мы увидели, как наперерез нам вышло невероятно гряз­ное, ржавое, сильно дымившее каботажное судно. В на­дежде, что капитан судна сообщит нам, где ближе все­го найти врача, мы стали быстро его нагонять. Вскоре мы смогли различить флаг и людей на борту. Судно принадлежало Никарагуа. Некоторые из членов экипа­жа — очевидно, капитан и его помощники — казалось, смотрели в длинные подзорные трубы, направленные в нашу сторону.

— Боже мой, так ведь это не подзорные трубы, а ружья у них в руках! — воскликнул один из помощни­ков капитана: он только что начал рассматривать ни­карагуанцев в морской бинокль.

Никарагуанцы, очевидно, думали, что, пока они на­ходились в плавании, в их стране снова вспыхнула революция, и они приняли нас за мятежников, пы­тающихся захватить их судно. Мы приблизились на расстояние слышимости. Капитан, презирая смерть, выбежал на палубу, схватил мегафон и сообщил о на­шем трагическом положении. По его мнению, он изъяс­нялся на испанском языке. Продолжая держать ружья на прицеле, никарагуанцы долго и недоверчиво рас­сматривали нас; наконец один из них, указав на севе­ро-восток, заорал во все горло: «Доктор, доктор, Койба!»

Мы взглянули на карту: действительно, в 25 милях

32

от нас находится большой остров Койба. Мы поблаго­дарили никарагуанцев и повернули в сторону Койбы.

Было уже совсем темно, когда мы достигли остро­ва. При слабом свете нескольких фонарей был хорошо виден бетонный причал. Не успели мы приблизиться, как вспыхнул ряд сильных прожекторов, а через не­сколько секунд к нам с шипением подошло окрашенное в серый цвет патрульное судно с вооруженными сол­датами, Все пулеметы в носовой части судна были гроз­но направлены на нас. Было похоже, что теперь-то мы действительно попали в самую гущу революции в цен­тральной Америке и что нас, видимо, принимали за сторонников противника. Черти никарагуанцы сыгра­ли с нами злую шутку! Может быть, они решили, что мы морские разбойники? Нашему капитану, уже имев­шему некоторый опыт, удалось довольно толково из­ложить свою просьбу, но в ответ с патрульного судна сердито крикнули по-английски:

— Койба — панамский лагерь для заключенных. Остров полон убийц. Заходить сюда строго запрещает­ся. Убирайтесь!

■ Нам снова не повезло. Капитан разумно решил по­скорее покинуть негостеприимный остров. Он сам встал у штурвала, чтобы сделать полный разворот. Однако наш маневр был приостановлен новым приказом командира патрульного судна. Он потребовал, чтобы мы подождали лагерного врача, который выяснит, нет ли с нашей стороны какого-нибудь подвоха. Через не­сколько минут подошел катер с врачом. Поспешно осмо'трев директора, который выглядел очень больным и слабым, врач сказал, что случай серьезный, но, к счастью, у него есть с собой необходимое лекарство. Вслед за этим на борт поднялся ординарец, в руках у него была связка зеленых кокосовых орехов, которая и была нам передана. Командир патрульного судна раз­решил нам продолжать плавание, и мы, не теряя ни секунды, отправились в путь.

Между тем больной захотел есть. Мы открыли один орех и заставили выпить его содержимое. Прошло немного времени, и мы поняли, что побывавший у нас врач был непризнанным гением, его следовало бы вспомнить при очередном присуждении Нобелевской

3 Ъ. Даниельссов 33

премии. Уже через полчаса после того, как директор опустошил первый орех, ему стало лучше. А после трех­четырех орехов он совершенно излечился от таинст­венного недуга. Оказалось, что это был самый обыкно­венный запор. На следующий день он не страдал даже от морской болезни, и смог несколько часов просидеть в кресле на палубе. Но постепенно появились обычные признаки действия качки. И директор горестно жало­вался, что никто не подумал попросить у врача какого- нибудь чудодейственного лекарства от морской бо­лезни.

На пятый день мы подошли к островам Галапагос и бросили якорь в заливе со зловещим названием «За­лив обломков». Машина уже давно перестала каприз­ничать, и вообще казалось, что корабль в прекрасном состоянии, поэтому ни у кого из нас не было мрачных мыслей. Мы набрали воды и без особого сожаления попрощались с арестантами, рехнувшимися чудаками, с огромными черепахами, составлявшими единственное население острова, и взяли курс на Таити. Казалось, все горести и заботы остались позади.

Тихий океан действительно оправдывал свое назва­ние, медленно и ровно катились его огромные волны. Создавалось впечатление, что мы незаметно скользим по ним. Умеренно пригревало солнце. Мы разделись почти догола и наслаждались теплом. Мне захотелось, чтобы это чудесное плавание было бесконечным. Не успел я об этом подумать, как мое желание, казалось, начало сбываться. Озабоченный вид механика и начав­шаяся беготня говорили о том, что в машинном отде­лении опять не все благополучно. Конечно, злосчастная соединительная муфта опять перегрелась или, точнее, накалилась.

На долгом совещании капитана с механиком и ди­ректором было решено идти дальше, несмотря ни на что. Я считал их решение правильным и разумным. Такого же мнения придерживались и все остальные. Если машина выйдет из строя, мы снова поднимем импровизированный парус и наверняка достигнем своей цели с помощью попутных морских течений и пассатов, беспрестанно дувших с востока на запад, то есть в направлении нашего движения,

34

В машинном отделении муфта с поразительной ре­гулярностью перегревалась несколько раз в день, но обилие соленых выражений и холодной воды не давали ей разлететься вдребезги. Когда брань и вода больше не помогали, машину приходилось на несколько часов останавливать. Постепенно мы стали смотреть на наш порывистый, неровный ход, как на нормальное явле­ние, и нас это больше не тревожило. Такая беспечность отчасти объяснялась тем, что, несмотря на неоднократ­ные остановки машины, мы делали около 200 миль в день.

К 25 апреля мы прошли две трети пути от островов Галапагос до Таити. Перед обедом мы остановили машину, чтобы дать муфте остыть. Через несколько ча­сов механик установил, что мы без риска можем про­должать путь, и сразу же запустил машину. Но стран­ное дело: «Каумоаиа» не сдвинулась с места. Капитан приказал дать полный вперед. «Каумоана» продолжа­ла спокойно покачиваться. У капитана появилось страшное подозрение, и он, как бы угадав, что я его разделяю, приказал мне спуститься в воду и осмотреть гребной винт. Я надел водолазную маску и спустился по тросу, закрепленному на корме. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что произошло. Потеря­ли гребной винт. Вал не был поврежден, стало быть случившееся объяснялось только тем, что рабочие на панамской верфи либо забыли зашплинтовать винт, либо вставили шплинт так слабо, что он выпал.

• Мы справились по морской карте и выяснили, что находимся в 250 милях от Маркизских островов и чуть дальше от ближайшего атолла архипелага Туамоту. За несколько дней мы вполне могли бы добраться до лю­бой группы этих островов, подняв паруса, как это уже пришлось сделать в Карибском море, когда кончилось топливо.’ Но что будет, когда мы к ним подойдем? У Маркизских островов высокие скалистые берега. У островов архипелага Туамоту узкие, почти недоступ­ные проходы или их совсем нет. Наши возможности управлять судном были весьма ограничены, двигаться против ветра мы не могли. Таким образом, задача по­дойти к любому из этих островов оказалась бы безрас­судно смелой, если не сказать невыполнимой. Не было

3* 55

никаких сомнений в том, что нам нужен буксир, и чем скорее мы его добудем, тем лучше. Капитан был весьма осмотрительным человеком; он включил большой ра­диопередатчик и начал энергично вызывать станции в Папеэте и в Тайоа на Маркизских островах. Но сколько он ни нажимал на кнопки и ни крутил ручки, передат­чик не издал ни единого звука. Капитан отказался от этой попытки только к утру следующего дня и начал искать другой выход из затруднительного положения. Поразмыслив некоторое время, он решил, что остается только одно — отправить несколько человек на шлюпке за помощью в Тайоа. Капитан выстроил всех нас на палубе и попросил выйти вперед тех, кто добро­вольно изъявит желание сыграть роль ангелов-спаси­телей.

Я сразу же согласился. Но, откровенно говоря, это вовсе не означало, что я оказался мужественнее осталь­ных товарищей по несчастью. Мною руководил скорее эгоистический инстинкт самосохранения. Я был убеж­ден, что у меня больше шансов остаться в живых на легко управляемой спасательной шлюпке, чем на труд­но управляемой «Каумоане». Старший помощник ка­питана, два таитянских матроса и один машинист, очевидно пришедшие к тому же выводу, также шагну­ли вперед. В последний момент наша спасательная команда пополнилась, по приказу капитана, механи­ком, которому, собственно говоря, теперь нечего было делать на судне. Мы захватили на скорую руку немно­го провианта и воды, отдали концы и подняли паруса. Сильный попутный ветер очень быстро погнал нас от «Каумоаны». Скоро мы были одни в море.

Через два дня, когда на горизонте поднималось па­лящее солнце, мы с ужасом и в то же время с облегче­нием увидели, что находимся возле высокого скали­стого острова, вероятнее всего Уа-Хука, из группы Мар­кизских островов. В тот же момент, совершенно неожи­данно и непонятно почему, стих ветер. Теперь не остава­лось ничего другого, как взяться за весла и грести изо всех сил. Нам недоставало коллективной тренировки — в сущности, никто из нас не был тренирован в греб­ле, — но тем не менее нас не поглотил морской прибой и мы не разбились о береговые скалы,.

86.

Судя по карте, от Уа-Хука до Тайоа на Нуку-Хиве, где находилась спасательная радиостанция, было 30 Миль. Убедив друг друга, что наступивший штиль — чисто временное явление, мы налегли на весла. Однако шли часы, и не было ни малейшего дуновения ветра, ничто не нарушало сверкающую морскую гладь. Мы ужасно страдали от жары. Натруженные руки покры­лись волдырями. Однако мы машинально продол­жали грести и постепенно впали в полную апатию. Так длилось до тех пор, пока не наступили сумерки. Вечер­няя прохлада оживила нас, когда мы оказались уже почти в самой бухте Тайоа. Несколько мигающих ке­росиновых фонарей указывали, где находится деревня. Покрытые ранами и волдырями руки и натруженные спины так болели, что мы чуть было не сдались, хотя до берега оставалось каких-нибудь 100—200 метров. Какой чудесной мелодией прозвучал в наших ушах скрежет шлюпки по дну! Чуть живыми выбрались мы на берег и поплелись на огонек. Где-то на половине пути к деревне мы встретили двух мужчин.

— Ага, вот они наконец, — бесцеремонно сказал один из них.

— Брось глупые шутки, — простонал старший по­мощник капитана.

— Наше судно потеряло гребной винт, мы пришли просить о помощи, — объяснил я слабым голосом.

— Да мы уже знаем всю вашу историю, — перебил меня второй. — Радист правительственной станции здесь в Тайоа связался с «Каумоаиой» через полчаса после того, как вы отправились в путь. Ваша неболь­шая прогулка оказалась, собственно говоря, совершен­но бесполезной..

Оба долго и от всей души хохотали над нами. Нам так и хотелось пристукнуть их, но мы были слишком слабы и измучены, чтобы справиться с ними. Да разве мы были виноваты в том, что наш передатчик не рабо­тал?

Но в чем же все-таки было дело? Почему «Каумоа- на» так долго не могла связаться с Тайоа? Ответ на этот вопрос мы получили только на следующий день, когда немного пришли в себя. Объяснение оказ-алось простым й неожиданным. Все служащие радио фран­

цузской Полинезии бастовали уже целую неделю, тре­буя повышения заработной платы. Один чиновник в Тайоа, искавший на коротковолновой станции джа­зовую музыку, совершенно случайно услышал позывные «Каумоаны». Шхуна, незадолго до этого прибывшая в Тайоа, тут же отправилась на помощь к дрейфую­щим товарищам. На следующий день она торжествен­но возвратилась с «Каумоаной» на буксире. Наши ге­роические усилия были совершенно напрасны.

В бухте Тайоа «Каумоана» оказалась в безопас­ности, но никто не знал, когда начнется ремонт. Я все еще был пассажиром и потому счел себя в полном пра­ве оставить директора и его друзей по несчастью. Я пе­решел на шхуну, перевозившую копру, которая вскоре ушла с Тайоа.

Через неделю я был уже в Папеэте, на этот раз сво­бодным человеком.

Достаточно было одной-двух недель, чтобы убедить­ся, что жизнь на Таити не такая уж беззаботная, как я себе представлял. Даже нельзя было прилечь, где хо­телось, под какой-нибудь пальмой — каждый клочок земли кому-нибудь да принадлежал. Вся земля бы­ла поделена на участки, так же тщательно огорожен­ные, как в Европе. Деревья не ломились под тяжестью спелых фруктов, которые можно было есть даром. Ла­гуна была полным-полна всевозможной рыбы, но бед­ному европейцу, не знающему местных способов рыб­ной ловли, не поймать в ней ни одной рыбешки. Ясно, что моих сбережений хватило бы не надолго, и поэтому я благоразумно сразу же начал подыскивать работу. Несмотря ни на что, я не был разочарован. Жизнь здесь была интересной, климат — приятным, а мест­ные жители оказались очень милыми и жизнерадост­ными людьми. Чего же еще желать? Тем более что таитянки вполне оправдывали свою славу очарователь­ных и соблазнительных женщин.

Истратив последние гроши — а произошло это очень быстро, — я нанялся матросом на шхуну по пере­возке копры. Это была тяжелая и однообразная работа. Надо было таскать на шхуну и со шхуны 50-килограм­мовые мешки прогорклой копры и пряной ванили, но за этот каторжный труд нас щедро вознаграждали

всякий раз, как только мы заходили на новый остров: появление шхуны у любого острова французской По­линезии было большим и редким событием, и поэтому нас встречали там песнями, танцами и празднествами.

У каждого влюбленного в Южные моря есть свой остров, полюбившийся иногда по самым странным причинам. Таким для меня был остров Руруту, и не таитянка заставила меня бросить бродячую жизнь мо­ряка и прожить там целых восемь месяцев, а обилие овощей и фруктов. Нигде в мире я не видел таких боль­ших и вкусных дынь, такой редиски и такого салата, как на острове Руруту. «Вот где я покончу с денежны­ми затруднениями», — подумал я, разгуливая по план­тациям. В Папеэте не хватало фруктов и овощей, а по­тому и цены на них были высокие. Заняться овоще­водством, получать богатый урожай и поставлять ово­щи на Таити было бы очень прибыльным делом. Еще до того, как я стал моряком, мне приходилось зани­маться овощами, ведь помогал же я своим воспитате­лям работать в огороде. И вот я принялся за осущест­вление своих планов. Без особого труда снял в аренду, небольшой и дешевый участок земли. Овощи, что я по­садил, хорошо принялись и выросли. Через несколько месяцев я собрал необыкновенный урожай. Таким обра­зом, пока все шло блестяще.

К сожалению, я не учел одну небольшую, но очень важную деталь: между Руруту и Папеэте не было регу­лярного пароходного сообщения. На шхунах же, кото­рые изредка заходили на эти острова, не всегда нахо­дилось место для моих овощей, но если и удавалось погрузить их, то в Папеэте они попадали уже гнилыми, так как шхуны эти до того, как зайти в Папеэте, долго болтаются между островами Тубуаи, а за доставку все равно приходилось платить. Мой тате хорошо проду­манный план рухнул, как карточный домик. Разочаро­ванный, я покинул Руруту, воспользовавшись случаем сесть на шхуну, которая называлась «Каринга». Рань­ше я этой шхуны не видел, и все же она мне показа­лась удивительно знакомой. Вдруг меня осенило: ведь «Каринга» — это старая, незадачливая «Каумоана», отремонтированная и перестроенная так, что ее трудно было узнать.

Среди пассажиров, которых было более полсотни, оказался житель с Маркизских островов. Он ехал в Папеэте с тем, чтобы продать свою плантацию кокосо­вых пальм. Я понял, как глупо поступил, когда занял­ся овощеводством. Ведь единственное, на чем можно было заработать во французской Полинезии, это, конеч­но, копра. Орехи падали на землю сами, разве трудно было их очистить и высушить на солнце? При перевоз­ке копра не портилась, а особый фонд гарантировал за нее сравнительно высокую цену.

К сожалению, у меня не нашлось даже той скром­ной суммы, которую нужно было заплатить за планта­цию. Кроме того, такая дешевизна вызывала у меня некоторые подозрения. Наверняка плантация была меньше, чем утверждал хозяин. Или, может быть, он был не единственным владельцем? Это часто случает­ся. По прибытии в Папеэте мы тут же отправились е ним в контору по земельным участкам и тщательно про­смотрели реестровые записи..Выяснилось, что он был единственным и законным владельцем, а площадь плантации составляла, как он и утверждал, 5 гекта­ров. Что и говорить, случай редкий, даже если план­тация запущена. Жаль было терять такое выгодное дело.

Как всегда, в самый трудный момент в моей жизни где-то поблизости оказался брат Мишель. И теперь буквально через несколько дней я встретил его на ули­це. Он давно уже отбыл воинскую повинность, но не хотел возвращаться на Таити, прежде чем не сколотит сколько-нибудь значительного капитала. Я сердечно обнял его и тут же рассказал о блестящем дельце, ко­торое ждало ловкого человека со средним капиталом. Мишель, ни секунды не колеблясь, выложил нужную сумму и сделал меня своим компаньоном на выгодных условиях. В веселом настроении, с купчей в кармане отправились мы на Маркизские острова. А через не­сколько дней удрученные и озадаченные вернулись на Таити. Фактически мы не были обмануты, ибо пло­щадь плантации составляла ровно 5 гектаров и пальм росло там много. Но тем не менее нас обманули. Уча­сток находился на склоне настолько крутой горы, что ее без преувеличения можно было назвать обрывом.

Удержаться на нем могли, пожалуй, одни серны. В до­вершение ко всему плантация спускалась к морю, так что орехи падали прямо в воду.

По возвращении в Папеэте Мишель вскоре получил место старшего помощника капитана дизельного судна на регулярной линии между Таити и островом Мака- теа. Я было собрался уже снова наняться на какую- нибудь шхуну по перевозке копры. Но однажды, вер­нувшись из обычного рейса, брат рассказал мне, что на острове Макатеа есть вакантное место помощника начальника порта. По мнению Мишеля, я вполне под­ходил на эту должность. Я взвесил свое положение — мне стукнуло уже двадцать пять лет и пора было по­думать о будущем, а эта работа могла обеспечить меня. Не питая больших надежд на положительный ответ, я послал заявление. К моему удивлению и, думаю, к удивлению Мишеля, я получил это место.

Время шло. С работой я, кажется, справлялся, и мною были довольны. Такой спокойной и приятной жизни у меня никогда еще не было. Но постепенно мне все настолько надоело, что к концу второго года я стал с тоской поглядывать на каждый выходивший из «моего» порта корабль.

И опять Мишель направил мою жизнь по новому Руслу.