ГЛАВА 70 БУДДИЙСКИИ МОНАХ ХУ АЙ ШЕНЬ В «ФУСАНЕ» (499 г.)

...Вот что сообщил о царстве Фусан, прибывший оттуда в Гинч- жоу [северо-западнее озера Дунтинху] в год Юнюэнь династии Ци шаман [монах] Хуай Шень.

Царство Фусан расположено более чем в 20 000 ли к востоку от Таханя [согласно Клапроту ■— Сахалин].

Когда правитель покидает свой дворец, об этом возвещают барабаны и трубы. Его сопровождает охрана. Сообразно с годами цикла властитель меняет свое одеяние... У тамошних быков необычайно длинные рога, доходящие до 20 ху. В повозки впря­гают лошадей, быков и оленей. Туземцы разводят оленей в ка­честве домашнего скота, подобно тому как в Китае разводят коров. Из молока этих животных изготовляют масло. Там растут тутовые и грушевые деревья, которые сохраняют листву в тече­ние всего года. Кроме того, имеется в изобилии виноград. В этой стране нет железа, но зато есть медь. Золото и серебро там совсем не ценятся. На рынках не знают ни налогов, ни твердых цен...

Когда на престол вступает новый правитель, он в течение трех лет не занимается никакими государственными делами. Раньше учения Будды в этой стране не знали. Во 2-й год эры правления Да-мин династии Суп [458] в Фусан пришли из цар­ства Кипин [Кабулпстан] 5 странствующих нищих монахов и при­несли туда идолов и священные буддийские рукописи. Монахи распространили их среди жителей, которые впоследствии изме­нили свои обычаи^[LXII].

Уже почти 200 лет между учеными идет оживленный спор по вопросу о том, в какой именно «стране Фусан» мог побывать китайский монах Хуай Шень, по данным которого летописи Ляпской династии (502—557) сообщают странные, частично плохо согласующиеся факты.

Уже первый ученый, ознакомивший в 1761 г. европейцев с приведен­ной выше цитатой из китайской летописи и пытавшийся ее истолковать, дал волю своей легко воспламеняющейся галльской фантазии и перенес Фусан в Америку¹. Еще до него такой же неистовый фантазер, немец Хорн, совсем не знавший рассказа о Фусане, не смущаясь, утверждал, что в древ­ности китайцы, японцы и корейцы совершали многочисленные плавания в Америку^[63][64].

К сожалению, эта гипотеза оказалась столь привлекательной, что впо­следствии к ней примкнул ряд других исследователей преимущественно французов, но также англичан, немцев и американцев^[65]. Даже сравнительно недавно эта нелепая гипотеза об открытии Америки китайцами, основанная на отчете 499 г., упорно отстаивалась одним испанским ученым^[66]. Более того, один псевдоученый борзописец, находивший, к сожалению, много читате­лей, утверждал совсем явную нелепость, будто отчет Хуай Шеня свидетель­ствует о том, что в V в. заморские экспедиции из Восточной Азии в Америку и обратно были вообще «привычным делом»^[67].

В противоположность этим утверждениям работавший в Китае фран­цузский миссионер патер Гобиль еще в 1752 г. в письме к жившему в Париже монаху предостерегал последнего от таких неумеренных толкований и с отрад­ным здравомыслием высказал по этому поводу следующую мысль: «Все, что ты мне сообщаешь о сочинении де Гиия относительно стран Веншинь и Тахань и путешествий в далекие края, на восток от Японии, могло привести тебя к убеждению, что китайцы знали Америку.

Позднее Клапрот, выдающийся специалист по истории Азии, еще реши­тельнее предостерегал от таких толкований, рассчитанных на дешевую сен­сацию. Он подчеркнул, что Фусан не следует искать нигде, кроме самой Восточной Азии, возможно на Японских островах^[68][69]. К мнению Клапрота вначале присоединился только высокоэрудированный французский географ Вивьен де Сен-Мартен^[70]. Спустя 40 лет Бретшнейдер, полемизируя по поводу слишком необоснованных гипотез канадского француза Леланда, в свою очередь привел неопровержимые доказательства, подтверждающие, что об отождествлении Фусана с одной из американских стран не может быть и речи^[71]. Бретшнейдер считал, что ничто не препятствует рассмотрению отчета Хуай Шеня как простой сказки и что при попытке географического толко­вания названия «Фусан» серьезного внимания заслуживает только одна гипо­теза, выдвинутая Клапротом. Тем не менее эта проблема оставалась настолько неясной, что Парижский конгресс востоковедов, состоявшийся в 1875 г., решительно отказался занять определенную позицию в вопросе о Фусане.

Позднее голландский исследователь Шлегель также признал Фусан одной из стран Восточной Азии, хотя склонялся больше в пользу Сахалина, чем Японии^[72]. Наконец, как указывал автор этих строк, американскую тео­рию нужно отвергнуть хотя бы уже по следующему соображению. Хотя плавание китайского или японского корабля в Северную Америку можно было совершить в любое время при помощи «Черного течения» (Куро-Сиво), этого «Гольфстрима Тихого океана» (Бэльц), возвращение против течения в ту эпоху, несомненно, было делом неосуществимым^[73].

Разумеется, не подлежит сомнению, что на протяжении тысячелетий многие жители Восточной Азии, гонимые течением Куро-Сиво, против своей воли попадали в Северную Америку.

Стремление столь значительного числа исследователей непременно пере­нести Фусан в Америку объясняется главным образом указанием Хуай Шеня, что страна эта лежит на расстоянии «20 000 ли» к востоку. Строго говоря, и 20 000 ли, отложенные на широте Китая, соответствовали бы, конечно, только 60° долготы и привели бы к Гавайским островам.

сильно менялась. Кроме того, учитывая цветистый стиль китайских авторов, что уже отмечалось ранее (см. т. I, гл. 44), приведенной цифре не следует придавать особого смысла, ибо ничего другого, кроме «очень далекий», она не означала. Эту точку зрения с достаточной четкостью отстаивал прежде всего Вивьеп де Сен-Мартеп: «Ничего, кроме очень дальнего расстояния до Фусана, нельзя понимать под цифрой 20 000 ли, указанной в источнике. Но если бы мы даже захотели принять это указание буквально, придержи­ваясь при этом также восточного направления, то от низовьев Амура, обо­гнув Сахалин, минуя Курильские острова и следуя вдоль длинной цепи Алеутских островов, едва ли попадешь далее полуострова Аляска, то есть в область с весьма характерным для севера климатом и крайне отсталым населением»¹.

Далее Вивьен де Сен-Мартен вполне справедливо отмечает, что одно лишь упоминание о наличии в Фусане лошадей и быков, а также об умении изготовлять масло уже исключает возможность какой бы то ни было иденти­фикации этой страны с Америкой, где до Колумба одомашненный крупный рогатый скот еще не был известен. Попытка отождествить «быков» с буйво­лами Северной Америки необоснованна, так как последние никогда не при­ручались и не использовались для упряжки. И если некоторые комментаторы были склонны отождествлять «оленей» Хуай Шеня с северными оленями, то по этому поводу следует напомнить, что последних никогда не разводили в странах с высокой плотностью населения, да еще в таких, где имелась своя письменность и где умели изготовлять бумагу. На этом основании Вивьеп де Сен-Мартен пришел к несомненно убедительному выводу, что «ничего общего с Америкой Фусан не имеет».

И все же люди, которым восточпоазиатская теория казалась недоста­точно сенсационной, снова и снова выдвигали нелепую гипотезу, согласно которой путешествие Хуай Шеня будто бы привело к «первому до Колумба открытию Америки» (Уатсон)!

Кроме обоснований, приведенных Вивьен де Сен-Мартеном, имеются и другие надежные доказательства, что пи о каком описании американских условий китайским путешественником не может быть и речи.

Приверженцы американской теории склонны считать дерево фусан американским алоэ, называемым также агавой (Agave americana),или даже одним из видов кактуса (Леланд). По так как всем этим растениям не свой­ственны ни похожие на груши плоды, ни сердцевидные листья, ни кора, пригодная для производства бумаги, Бретшнейдеру нетрудно было доказать несостоятельность такого толкования^[78][79]. Напротив, описание дерева фусан во всех подробностях как нельзя лучше подходит к бумажной шелковице (Broussonetia papyri]era),часто встречающейся па островах Восточной Азии. Не может быть больше никаких сомнений, что Хуай Шень имел в виду это дерево. Отсюда напрашиваются выводы, имеющие решающее значение.

Поскольку в источнике дано превосходное описание реально существую­щего растения, нет никакого основания считать отчет Хуай Шеня сказкой. Кроме того, бумажная шелковица нигде в Америке не растет, но в большом количестве встречается в Восточной Азии. Следовательно, нельзя искать Фусан восточнее ареала распространения этого дерева. Гипотеза Шлегеля о тождестве Фусана с Сахалином сама по себе допустима, так как там рас­пространена бумажная шелковица. Но низкий уровень культуры корен­ного населения этого острова, наблюдавшийся до сравнительно позднего- времени, не позволяет предполагать, что 1400 лет назад там могли пользо­ваться письменностью и изготовлять бумагу. Невероятно также, что на Сахалине обитало весьма многочисленное население и была уже сложив­шаяся государственная организация. По тем же соображениям исключаются и Курильские острова, которые наряду с Сахалином был склонен отождест­влять с Фусаном Кордье¹.

Следовательно, не остается ничего другого, как искать Фусан в Япо­нии, то есть согласиться с точкой зрения Клапрота и Бретшнейдера. И хотя название «Фусан», возможно, значительно древнее отчета Хуай Шеня, в под­тверждение чего Бретшнейдер привел доказательства из литературных источников, все же «страна Фусан» паломника Хуай Шеня, совершившего свое путешествие в 499 г., могла находиться только на Японских островах!

Данные о полном отсутствии в Фусане железа прекрасно согласуются с условиями в Японии, где и в настоящее время ощущается большой, недостаток собственной железной руды.

Сообщение Хуай Шеня о наличии в Фусане лошадей также можно рас­сматривать как один из самых веских аргументов против отождествления загадочной страны с Америкой, где этих животных не знали. В Японии же, как известно, лошади тогда уже были. Правда, составленные в III в. китай­ские летописи династии Вэй подчеркивают на основании донесений китай­ских послов, что в стране Во (северо-запад Японии) совсем не знают лошадей. Однако со времени японского похода в Корею в 363—369 гг. эти животные, несомненно, уже появились в Японии^[80][81], и спустя 130 лет паломник Хуай Шень уже мог их там увидеть.

На первый взгляд может показаться странным сообщение о том, что в 499 г. буддизм уже укоренился в Фусане. Историками твердо установлено, что исповедование буддизма в Японии было разрешено только в 552 г., а после победы партии буддистов^[82] при императоре Йомэ (586/87) он уже в 621 г., в царствование императрицы Суйко, был объявлен государственной религией^[83]. Тем не менее никакого противоречия здесь нет. Несомненно, первому признанию буддизма в Японии должен был предшествовать более

длительный период, когда в стране делались попытки насадить это вероуче­ние, что, однако, не получило отражения в официальных государственных хрониках «Нихонги». Подобные попытки в V в. тем более вероятны, что в соседней с Японией Корее буддийскую религию приняли государства Когурё (в 372 г.), Пэкче (в 384 г.), а расположенная на востоке полуострова Силла — вскоре после 400 г.¹. Однако между Японией и Кореей постоянно поддерживались отношения, носившие попеременно то мирный, то враждеб­ный характер. В 391 г. японцы завоевали Силлу и Пэкче, но позднее, при попытке подчинить своей власти также и государство Когурё, потерпели в 404 г. тяжелое поражение^[84][85], которое нанес им правитель последнего Гоав Каито (392—413). В тоже самое время открылся доступ в Японию для китай­ской культуры. В 405 г. через посредство корейца Вани японцы заимство­вали китайские иероглифы^[86] и приобрели первые китайские книги. «Едва ли можно еще подвергать сомнению»^[87] тот факт, что около 426 г. в Японии было- введено шелководство, также заимствованное из Китая. Впрочем, китай­ский шелк, видимо, был известен в Японии значительно раньше, так как- имеется свидетельство о подношении в дар японской императрице в 243 г. красно-зеленых шелковых платьев и шелкового платка^[88]. Кроме того, в V в. через Корею поддерживались дипломатические связи между Китаем и Япо­нией: китайские послы посетили Японию в 425, 443, 462, 466 и 478 гг.; в свою- очередь японские посольства побывали в Китае в 464, 468 гг. и т. д.^[89]

Представляется вполне естественным, что при этих условиях буддизм, проявлявший во все времена большую активность, пользовался в течение- этих десятилетий всяким удобным случаем, чтобы укрепиться в Японии. Итак, при отождествлении Фусана с Японией сообщение Хуай Шеня о при­бытии в Фусан первых буддистов, выходцев из Кабулистана, в 458 г. хорошо согласуется с рассмотренными выше историческими связями.

В древних японских источниках приводится более ранняя дата появле­ния первых буддистов в Японии: хроники «Кай гэн року», составленные около 730 г., датируют его 411/12 г. н. э., а записанные еще в 667 г. «Най ден року» — 406 г.^[90]. Независимо от того, какое из этих указаний предста­вляется более надежным, можно считать установленным, что в V в. в Японии уже были буддисты. Около 500 г. в этой стране, несомненно, уже имелись одна или несколько небольших буддийских общин. Об этом свидетельствует

и тот факт, что прибывший в 522 г. в Японию китайский буддист установил в главном округе Ямато одну из привезенных им с собой статуй Будды¹, а через несколько лет в Японии объявился первый святой проповедник, прибывший из самой Индии (см. гл. 73). Таким образом, и в этом отношении гипотеза о тождестве Фусана с Японией заслуживает полного доверия.

По в отчете Хуай Шеня остается неясным одно сообщение, а именно об оленях, которых в Фусане использовали в упряжке. Как известно, только северные олени относятся к числу одомашненных человеком. Между тем северный олень, видимо, па островах Восточной Азии не водился нигде, кроме Сахалина, но там японская культура никогда прочно не укоренялась. Проф. Штехов, консультант автора по вопросам зоологии, высказал пред­положение, что Хуай Шень, возможно, имел в виду редкий вид оленя — милу (Cervus davidianus), впервые обнаруженный в 1865 г., а затем в 1900 г., находившийся в прирученном состоянии в парке императорского дворца в Пекине. Очевидно, живущих на свободе экземпляров этого вида больше не существует, поэтому он даже не назван в первом издании «Жизни живот­ных» Брэма^[91][92]. По мнению Штехова, это животное, водившееся, вероятно, в Северной Азии, приручали еще в весьма древние времена. Предположение, что Хуай Шень видел в Японии прирученных оленей милу, недоказуемо, но вполне вероятно.

Впрочем, вопрос этот имеет второстепенное значение. Если бы даже сообщение Хуай Шеня относительно прирученных оленей в Фусане не под­твердилось, то вряд ли это повлияло бы на убедительность доказательств, говорящих в пользу отождествления Японии с Фусаном. Как легко в те дале­кие времена могли возникать совершенно ошибочные представления, основан­ные на принятых на веру слухах, а затем письменно зафиксированные, свидетельствует одна запись из летописей младшей Ханьской династии. Она была сделана всего за несколько десятилетий до Хуай Шеня и сообщает о том, что в Японии нет ни быков, ни лошадей, ни мечей и все жители должны подвергаться татуировке^[93]. Смешение японцев с айну? Между тем точно установлено, что в Японии, в полную противоположность Америке, еще в древности занимались приручением буйволов. Это обстоятельство как особенно характерную черту своей родины определенно подчеркивал японец Тёпен при посещении Китая в 984 г. (см. гл. 101).

Может показаться странным, что к Японии относят название «Фусап», которое ни разу не встречается в исторических письменных памятниках и сохранилось лишь в преданиях. В древнекитайской литературе Японские острова постоянно именуются Во или Ва (см. т. I, гл. 50)^[94]. Впрочем, и это

возражение несущественно. Название «Во» употребляется только в офи­циальных документах и носит несколько презрительный оттенок (вону означает карлики-рабы), отражая притязание китайских императоров на суве­ренитет над Японией. Вряд ли столь пренебрежительное название могло применить в своем отчете частное лицо, относящееся к этой стране с сим­патией. Не исключено также, что из-за многочисленности островов и раздроб­ленности Японии на подвластные местным правителям мелкие округа, •насчитывавшиеся в прежние времена сотнями¹, имелось огромное количество географических и политических названий, не засвидетельствованных ни­какими источниками. В летописях старшей Ханьской династии, например, название «Ва» относится только к западной части Японии².

Упомянем также об одном сообщении Бретшпейдера, которое если «и не имеет решающего значения, то все же не лишено интереса³. В распоря­жении этого исследователя была весьма старая, состоявшая из 15 глав книга по древней истории Японии неизвестного происхождения. Опа была напи­сана на японском языке и носила название «Очерк истории Фусапа» («Фусап лио ки»). Впрочем, и красивый декоративный кустарник Hibiscus Rosa si­nensis,по сообщению Бретшпейдера, еще и теперь носит в Китае название «фусан»⁴. Не подлежит, конечно, сомнению, что этот кустарник не имеет никакого отношения к дереву фусан, упомянутому Хуай Шенем. Это просто случайное совпадение названий, но оно все же свидетельствует о том, что слову «Фусап» можно приписать только восточпоазиатское происхождение.

Исходя из этих фактов, автор готов со всей решительностью отстаивать предположение, что «страна Фусан», упоминаемая Хуай Шенем, могла нахо­диться только в Восточной Азии, вероятнее всего, где-нибудь на Японских ■островах⁵. Применение названия древней легендарной «страны Фусап» вызы­вает тем меньше сомнений, что само предание о 10 чудесных морских островах Фусап (восточноазиатский вариант эллинских Гесперид) прослеживается в глубь дохристианских времен. Возможно, оно имеет под собой географи­ческое основание и возникло лишь благодаря весьма древнему, неясному сообщению о Японских островах.

¹ Е. Н. Parker, Early Japanese History, «China Review», 1874, p. 216.

² A. Wedemeyer, Friihgeschichte Japans, Токіо, 1930, S. 144, (примечание 325).

³E. Bretschneider, op. cit., S. 8.

⁴ Ibidem, S. 9.

⁵ Советский этнограф A. H. Максимов в отличие от Хеннига считает, что «царство Фусап прямо вымышленно». См. А. Н. Максимов, Про­исхождение оленеводства, «Ученые записки института истории РА ПИОН», М., 1928, т. VI, стр. 3—37. —Прим. ред.