Дѣло П. П. Качки.

Дѣло П. П. Качки,

обвиняемой въ убійствѣ дворянина Байрашевскаго.

Засѣданіе Московскаго Окружнаго Суда съ участіемъ присяжныхъ засѣда­телей 22 я 23 карта 1880 года, подъ предсѣдательствомъ Товарища Предсѣ­дателя Т.

Обвинялъ Прокуроръ Окружнаго суда П. Н. Обнинскій. Защищалъ θ. H Плевако.

15 марта 1S79 г., около семи часовъ вечера, въ меблированныхъ комна­тахъ Шмоль, у студента Горткккьго собралось нѣсколько человѣкъ гостей, по большей части, какъ н хозяинъ, студегаовъ Техническаго училища. Среди зтого общества находились недавно пріѣхавшіе изъ Петербурга—бывшій слу­шатель Петербургской Медицинской Академіи дворянинъ Брониславъ Байра- шевскій и восемнадцатилѣтняя дѣвушка, дворянка Прасковья Петровна Качка.

Молодежь пѣла пѣсни: сначала хоромъ, потомъ, по просьбѣ присутство­вавшихъ, Качка стала пѣть одна. Это было уже въ сумеркахъ. Помѣстившись противъ сидѣвшаго за столомъ Байрашетскаго, дѣвушка пробовала пѣть то ту, то другую пѣсню, но голосъ ея дрожалъ и прерывался. Въ срединѣ романса она внезапно оборвала пѣніе, вынула изъ кармана револьверъ к выстрѣляла прямо въ високъ Байрашетскому. Тотъ мертзымъ упалъ со стула.

На допросѣ у судебнаго слѣдователя Качха отказалась выяснить причины преступленія, но не скрыла, однако, что она и убитый любили другъ друга, что любви этой помѣшало какое-то постороннее обстоятельство, въ силу кото­раго совершилось убійство. По словамъ ея, покончить съ БаЯрашевскнкъ она рѣшилась еще за мѣсяцъ до самаго преступленія, револьверъ купила ва не­дѣлю, а зарядила наканунѣ. Убивъ Байрашевскаго, она хотѣла застрѣлить и оебя, но оружіе выпало у нея изъ рукъ.

Слѣдствіе выяснило, что съ августа 1878 г.

Такъ длилось дѣло почти всю зиму. 26 февраля 1879 г. Байрашевскій вы­ѣхалъ въ Москву, думая пробыть здѣсь нѣсхолько дней, а потомъ ѣхать вмѣстѣ съ своей невѣстой, Пресѣцкой, къ роднымъ .въ Вильно. Въ тотъ же день, только съ другимъ поѣздокъ, отправилась въ Москву и Качка, узнавшая объ отъѣздѣ молодого человѣка.

Въ Москвѣ она поселилась въ номерахъ, откуда, дней за десять до совер­шенія убійства, послала въ Московское Жандармское Управленіе письмо сь сь просьбой арестовать молоденькую, но очень опасную пропагандистку, Пра­сковью Качку, помѣстивъ въ концѣ письма адресъ своей квартиры. 15 марта утромъ пріѣхала въ Москву и Пресѣцкая. БайрашезскіА встрѣтилъ ее на вок­залѣ, пробывъ съ ней въ квартирѣ ея сестры, М. Пресѣцкой, до пяти часовъ вечера, а затѣмъ отправился въ гости къ Гортыкскому. Тамъ о къ встрѣтилъ Качку и сообщилъ ей о пріѣздѣ ,Ольги Николаевны'. Черезъ непродолжи­тельное время послѣдовало убійство.

Подсудимая разсказала, что родилась въ помѣщичьей семьѣ и рано, пяти или шести лѣтъ, лишилась отца, послѣ чего мать ея вскорѣ вторично вышла замужъ за гувернера своихъ дѣтей. Образованіе Качка получила въ гимназія, но курса не кончила. Въ 78 г„ весной, пргѣхавъ съ вотчимомъ изъ деревни въ Москву, она очень подружилась съ 0.

На вопросъ объ отношеніяхъ Бзйрашсвсхаго къ Пресѣцкой и о своихъ соб­ственныхъ чувствахъ къ нему взволнованная подсудимая отвѣчать отказалась. Вообще, почти всякій разъ, какъ вопросы затрогнвали личность убитаго, Качка приходила въ волненіе и отзывалась, что ей тяжело говорить о немъ. Подсу­димая не могла также ни разсказать о событіяхъ, предшествовавших ь убійству, ни описать свое заутреннее состояніе во время него, говоря, что была тогда въ сильномъ волненіи, дѣйствовала безсознательно, знаетъ лишь одно, что убила, а какъ, при какихъ обстоятельствахъ, — не помнить. Постановленіе судз произвести въ отдѣльной комнатѣ черезъ докторовъ медицинское освидѣтель­ствованіе подсудимой вызвало у нея истерику.

Присяжные засѣдатели признали фактъ преступленія доказаннымъ, а под­судимую дѣйствовавшею въ состояніи умоизступленія.

Судъ опредѣлилъ отдать П. П. Качку для лѣченія въ больницу.

Рѣчь θ. Н. Плевако въ защиту Качки.

Гг. присяжные!

Наканунѣ, при допросѣ экспертовъ, предсѣдатель обратился къ одному изъ нихъ съ вопросомъ: „По-вашему выходитъ, что вся душев­ная жизнь обусловливается состояніемъ мозга?"

Вопросомъ этимъ брошено было подозрѣніе, что психіатрія въ ея послѣднихъ словахъ есть наука матеріалистическая и что, склонив­шись къ выводамъ психіатровъ, мы дадимъ на судѣ мѣсто матеріали­стическому мірообъясненію.

Нельзя не признать умѣстность вопроса, ибо правосуше не имѣло бы мѣста тамъ, гдѣ царило бы подобное ученіе.

Въ области мысли, дѣйствительно, существуютъ, то послѣдова­тельно, то рядомъ, два діаметральныхъ объясненія человѣческой жизни,—матеріалистическое и спиритуалистическое. Первое хочетъ всю нашу духовную жизнь свести къ животному, плотскому про­цессу. По нему, наши пороки и добродѣтели—результатъ умствен­наго здоровья или разстройства органовъ. По второму воззрѣнію, душа, воплощаясь въ тѣло, могуча н независима отъ состоянія своего носителя. Ссылаясь на примѣры мучениковъ, героевъ и т. п., защит­ники этой послѣдней теоріи совершенно разрываютъ связь души и тѣла.

Но если противъ первой теоріи возмущается совѣсть и ее отверг­нетъ наше нравственное чувство, то и второе не устоитъ передъ голосомъ вашего опытомъ богатаго здраваго смысла. Допуская взаимодѣйствіе двухъ началъ, но не уничтожая одно въ другомъ, зы не впадете въ противорѣчіе съ самымъ высшимъ изъ нравствен­ныхъ ученій, христіанскимъ. Это возвысившее духъ человѣческій на подобающую высоту ученіе само даетъ основанія для третьяго, сред­няго между крайностями, воззрѣнія. Психіатрія, заподозрѣнная въ матеріалистическомъ методѣ, главнымъ обрзомъ стояла за наслѣд­ственность душевныхъ болѣзней и за слабость душевныхъ силъ при разстройствѣ организма прирожденными и пріобрѣтенными бо­лѣзнями-

На библейскихъ примѣрахъ (Ханаанъ, Вавилонъ и т. п.) защит­никъ доказываетъ, далѣе, что наслѣдственность признавалась уже тогда широкимъ ученіемъ о милосердіи, о филантропіи путемъ мате­ріальной помощи, проповѣдуемой Евангеліемъ. Защитникъ утвер-

«даетъ .то положеніе, что заботою о матеріальномъ довольствѣ страждущихъ и неимущихъ признается, что лишенія и недостатки мѣшаютъ росту человѣческаго духа: вѣдь это ученіе съ послѣдова­тельностью, достойною всевѣдѣнія Учителя, всю жизнь человѣческую регулировало съ точки зрѣнія единственно цѣнной цѣли,—цѣли духа и вѣчности.

Тѣ же воззрѣнія о наслѣдственности силъ пуши и ся достатковъ и недостатковъ признавались и историческимъ опытомъ народа. За­щитникъ припоминаетъ наше древне-русское предубѣжденіе къ Ольго- вичамъ и расположеніе къ Мономаховичамъ, оправдавшееся фактами: рачитель и оберегатель мира, Мономахъ воскрешался въ родѣ его потомковъ, а безпокойные Ольговнчи отражали хищническій инстинктъ своего прародича. Защитникъ опытами жизни доказываетъ, что еся наша практическая мудрость, наши вѣроятныя предположенія созданы подъ вліяніемъ двухъ аксіомъ житейской философія: вліянія наслѣд­ственности и, въ значительной дозѣ, матеріальныхъ, плотскихъ усло­вій на физіономію и характеръ души и ея дѣятельности.

Установивъ точку зрѣнія на вопросъ, защитникъ прочитываетъ присяжнымъ страницы изъ Каспара, Шульца, Гольцендорфа и другихъ ученыхъ, доказывающихъ то же положеніе, которое утверждалось и вызванными судомъ психіатрами. Особенное впечатлѣніе производятъ страницы изъ книги доктора Шюлэ изъ Илленау („Курсъ психіатріи*) о дѣтяхъ-наслѣдственнвкахъ. Казалось, что это—не изъ книги автора, ничего не знавшаго про Прасковью Качку, а листъ, вырванный изъ исторіи ея дѣтства.

Далѣе шло изложеніе фактовъ судебнаго слѣдствія, доказываю­щихъ, что Прасковья Качка именно такова, какою се представляли эксперты въ періодъ отъ зачатія до оставленія ею домашняго очага.

Самое возниковеніе ея на свѣтъ было омерзительно. Это не благо­словенная чета предавалась естественнымъ наслажденіямъ супруговъ. Въ періодъ запоя, въ чаду вина и вызванной нмъ плотской сладо­страстной похоти ей дана была жизнь. Ее носила мать, постоянно волнуемая сценами домашняго буйства и страхомъ за своего грубо­разгульнаго мужа. Вмѣсто колыбельныхъ пѣсенъ до ея младенческаго слуха долетали лишь крики ужаса и брани да сцены кутежа и попоекъ.

Она потеряла отца, будучи шести лѣтъ. Ко жизнь оттого не исправилась.

изволь судьбы. Ея замужество за бывшаго гувернера ея дітей, нынѣ высланнаго изъ Россіи, г. Бнтаида, который былъ моложе ея чуть не на десять лѣтъ; ея дальнѣйшее поглощеніе своими новыми чувствами и предоставленіе дѣтей волѣ судебъ; заброшенное, неряшливое воспи­таніе; полный разрывъ чувственной женщины и иностранца-мужа съ русской жизнью, съ русской вѣрой, съ различными повѣрьями, даю­щими столько свѣтлыхъ, чарующихъ дѣтство радостей; словомъ,—сѣмя жизни Прасковьи Качка было брошено не въ плодоносный тукъ, а въ гнилую почву.

Какимъ-то чудомъ оно дало—и зачѣмъ дало?—ростокъ; но къ этому ростку не было приложено заботь и любви: его вскормили и взлелѣяли вѣтры буйные, суровыя вьюги и безпорядочныя смѣны стихій.

Въ этомъ семействѣ, которое, собственно говоря, не было семей­ствомъ, а механическимъ соединеніемъ нѣсколькихъ отдѣльныхъ лицъ, полагали, что сходить въ церковь, заставить пропѣть надъ собой брачныя молитвы, значитъ совершить бракъ.

Нѣтъ, отъ перваго поцѣлуя супруговъ до той минуты, когда ваши дѣти, окрѣпшія духомъ и тѣломъ, насъ оставляютъ для новыхъ, самостоятельныхъ союзовъ, бракъ не перестаетъ быть священной тайной, высокой обязанностью мужа и жены, отца и матери, нрав­ственно отвѣтственныхъ за ростъ души и тѣла, за направленіе и чистоту ума н воли твхь, кого вызвала къ жизни супружеская любовь.

Воспитаніе было, дѣйствительно, странное. Фундамента не было, а между тѣмъ въ присутствіи дѣтей, и особенно въ присутствіи Папга, любимицы вотчима, не стѣсняясь, говорили о вещахъ выше ея пони­манія, осмѣивали и осуждали существующія явленія, а взамѣнъ ни­чего не давали.

Такимъ образомъ, воспитаніе доразрушило то, чего не могло разрушить физическое нездоровье. О вліяніи воспитанія нечего и го­ворить. Не всѣ ли мы теперь плачемся, видя, какъ много бѣдъ у насъ отъ нерадѣнія семействъ къ этой величайшей обязанности отцовъ?...

Въ дальнѣйшемъ ходѣ рѣчи были изложены, по фактамъ слѣдствія, событія отъ 13 до іб л. жизни Качки.

Старѣющая матъ, чувствуя охлажденіе мужа, вступила въ борьбу съ этимъ обстоятельствомъ. При постоянныхъ переѣздахъ съ мѣста на мѣсто, изъ деревни то въ Петербургъ, то въ Москву, то въ Тулу, ребенокъ нигдѣ нс можетъ остаться, освоиться. А супруги между

тЬіъ, поминутно въ перебранкахъ изъ-за чувства. Сцены ревности на­чинаютъ наполнять жизнь гг. Бктаидовъ. Мать доходитъ до подозрѣній къ дочери и, бросивъ мужа, а съ нимъ и всѣхъ дѣтей перваго брака, сама уѣзжаетъ въ Варшаву. Проходятъ дни и годы, а она даже и не подумаетъ о судьбѣ дѣтей, не поинтересуется ими.

Въ одиночествѣ, около выросшей въ дѣвушку Паши, Битмидъ- вотчимъ, дѣйствительно, сталъ мечтать о другихъ отношеніяхъ. Но когда онъ сталъ высказывать ихъ, въ дѣвушкѣ заговорилъ нрав­ственный инстинктъ. Ей страшно стало отъ предложенія и невоз­можно долѣе оставаться у вотчима. Ласки, которыя она считала за отцовскія, оказались ласками мужчины-искателя; домъ, который она принимала за родной, сталъ чужимъ. Нить порвалась. Мать далеко... Бездомная сирота ушла изъ дому. Но куда? къ кому?.. Вотъ вопросъ.

Въ Москвѣ была подруга по школѣ. Она—къ ней. Тамъ ее прію­тили и ввели въ кружокъ, доселѣ сю невѣданный. Цѣлая кучка мо­лодежи живутъ, не ссорясь, чигають, учатся. Ни сценъ ея бывшаго очага, ни плотоядныхъ инстинктовъ она не видитъ. Ее потянуло сюда.

Здѣсь на нее ласково взглянулъ Байрашсвскій, выдававшійся надъ прочини знаніемъ, обаятельностью. Бездомное существо, звѣрокъ, у котораго нѣтъ пристанища, дорого цѣнитъ привѣть. Она привязалась къ нему со всѣмъ жаромъ перваго увлеченія.

Но онъ выше ея: другіе его понимаютъ, а она нѣтъ. Начинается догонка, бѣгъ, какъ и всякій бѣгъ,—скачками. На фундаментѣ недо­дѣланнаго и превратнаго воспитанія увлекающаяся юность, увидѣвшая въ ней умную и развитую дѣвушку, начинаетъ строить безпорядоч­ное зданіе: плохо владѣющая, можетъ быть, первыми началами ариѳме­тики садится за сложныя формулы новѣйшихъ соціологовъ; дѣвушка, не работавшая ни разу въ жизни за вознагражденіе, обсуждаетъ по Марксу отношенія труда л капитала; не умѣющая перечислить горо­довъ родного края, не знающая порядкомъ бѣглаго очерка судебъ прошлаго человѣчества читаетъ мыслителей, мечтающихъ о новыхъ межахъ для будущаго. •

Понятно, что звуки доносились до уха, во мысль убѣгала. Да и читалось это не для цѣли знанія: читать то, что онъ читаетъ, пони­мать то, что его интересуетъ, жить имъ — стало девизомъ дѣвушки. Онъ ѣдетъ въ Питеръ. Она—туда. Здѣсь романъ пошелъ къ развязкѣ Юноша приласкалъ дѣвушку, можетъ быть, самъ увлекаясь, самъ себѣ вѣря, что она ему по душѣ пришлась. Началось счастіе. Но оно было кратковременно. Легко загорѣвшаяся страсть легко и по­тухла у Байрашевскаго. Другая женщина приглянулась; другую стало

жаль, другое состояніе онъ смѣшалъ съ любовью, и легко и безъ борьбы онъ пошелъ на новое наслажденіе. _r

Она почувствовала горе. Она узнала его. Въ словахъ, которыя воспроизвести мы теперь не можемъ, изложено, какимъ ударомъ было для покинутой ея горе. Кратковременное счастіе только боль­нѣе, жгуче сдѣлало для нея ея пустую, безпріютную, одинокую, долю. Будущее съ того шага, какъ захлопнется навсегда дверь въ покой ея друга, представлялось темнымъ, далекимъ, не озареннымъ ни на одну минут)', неизвѣстнымъ.

И она услыхала первые приступы мысли объ уничтоженіи. Кого? Себя или его—она сама не знала. Жить и не видѣть его, знать, что онъ есть, и не мочь подойти къ нему,—это какой-то неестественный фактъ, невозможность.

И вотъ, любя его и ненавидя, она борется съ этими чувствами и не можетъ дать преобладанія одному надъ другимъ.

Онъ поѣхалъ въ Москву, она, какъ ягненокъ за маткой,—за нимъ, не размышляя, не сообраяіая.

Здѣсь ее не узнали. Все въ ней было перерождено: привычки, ха­рактеръ. Она вела себя странно; непривычныя къ психіатрическимъ наблюденіямъ лица,—и тѣ узнали въ ней ненормальность, увидѣти въ душѣ гнетущую ее противъ воли, свыше воли тоску.

Она собирается убить себя. Ее берегутъ, остаются съ ней, убира­ютъ у нея револьверъ. Порывъ убить себя смѣняется порывомъ убить милаго. Въ одной и той же душѣ идетъ трагическая борьба: одна и та же рука заряжаетъ пистолетъ и пишетъ на самое себя до­носъ въ жандармское управленіе, прося арестовать опасную пропа­гандистку, Прасковью Качку, очевидно желая, чтобы посторонняя сила связала ея больную волю и помѣшала идеѣ перейти въ дѣло.

Но доносу, какъ и слѣдовало, не повѣрили.

Наступилъ послѣдній день. Къ чему-то страшному она готовилась. Она отдала первой встрѣчной свои веши. Видимо, мысль самоубій­ства охватила ее.

Но ей еще разъ захотѣлось взглянуть па Байрашевскаго.

Она пошла.

Точно злой духъ шепнулъ ему новымъ ударомъ поразить грудь полуребенка-страдалицы: онъ сказалъ ей, что пріѣхала та, которую онъ любитъ, что онъ встрѣтилъ ее, былъ съ ней. Можетъ быть, огнемъ горѣли его глаза, когда онъ передавалъ, не щадя чужой муки, о часахъ своей радости. И представилось ей въ разрѣзъ съ ея го­ремъ, ея покинутой и осмѣянной любовью молодое чужое счастье

Какъ въ винѣ п разгулѣ пытается иной забыть горе, пыталась она въ пѣсняхъ размыкать сзое. Но пѣсни или не давались ей иля бу­дила въ ней воспоминанія прошлаго, утраченнаго счастья п надры­вали душу.

Она пѣла, какъ никогда.

Голосъ ея былъ, по выраженію юноши Малышева, страшенъ. Въ немъ звучали такія нота, что онъ, мужчина молодой, крѣпкій, волно­вался п плакалъ.

На бѣду попросили ее спѣть ея любимую пѣсню, изъ HeiqxicOBa: ,Ѣду ли ночью по улицѣ темной*.

Кто не знаетъ могучихъ силъ этого пѣвца страданій; кто не на­ходилъ въ его звучныхъ аккордахъ отраженія сзоего собственнаго горя, СВОИХЪ ССбсТВЗИНЗЫХЪ невзгодъ-

И она запѣла...

И каждая строка поднимала передъ ней ея прошлое со всѣмъ его безобразіемъ и со всѣмъ гнетомъ, надломившимъ молодую жизнь.

,Другъ беззахг.ткый, больной и бездомный, вдругъ предо иной промелькнетъ твоя тѣнь^в, пѣлось въ пѣснѣ,— а передъ вообра­женіемъ бѣдЕЯкки рпсозгитась сжимающая сердце картина одино­чества.

„Съ дѣтства тебя не взлюбпла судьба; суровъ былъ отецъ твой угрюмый*,—лепеталъ языкъ, а память подымала изъ прошлаго образы страшнѣе, чѣмъ говорилось въ пѣснѣ.

„Да не на радость сошлась и со хной*... поспѣвала пѣсня за но­гой волной представленій, воспроизводившихъ ея московскую жизнь, минутное счастіе и безграничное горе, смѣнившее короткія минуты свѣта.

Душа ея надрѣзалась. А пѣсня не щадпла, рисуя и гробъ, и па­деніе, и проклятіе толпы.

И подъ финальныя слова: ,пли пошла ты дорогой обычной, и ро­ковая свершалась судьба*,—преступленіе было совершено.

Сцена за убійствомъ, поцѣлуй мертваго, плачъ и хохотъ, конста­тированное всѣми свидѣтелями истерическое состояніе, видѣніе Бай- рашевскаго, — все это свидѣтельствуетъ, что здѣсь не было расчета, умысла, а было то, что на душу, одаренную силою въ одинъ талантъ, насѣло горе, какого не выдержитъ и пятиталантная сила, и она за­давлена имъ, задавлена не легко, не безъ борьбы.

Больная боролась, сама съ собой боролась. Въ рѣшительную ми­нуту, судя по запискѣ, переданной Малышеву для передачи будто бы Зинѣ, она еще себя хотѣла покончить. Но по какой-то невѣдомой

мя насъ причині, одна волна, что несла убійство, перегнала другую, несшую самоубійство, и разрѣшилась зломъ, унесшимъ сразу двѣ жизни,— ибо п въ ней убито все, все надломлено, все сожжено упре­ками неумирающей совѣсти и сознаніемъ грѣха,..

Я знаю, что преступленіе должно быть наказано и что злой дол­женъ быть уничтоженъ въ своемъ злѣ силою карающаю суда.

Но присмотритесь къ этой, тогда і8-тидѣтней женщинѣ, и скажите мнѣ, что она: зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадитъ?

Не вся лк жизнь ея отвѣчаетъ, что она—послѣдняя?

Нравственно гнилы были тѣ, кто далъ ей жизнь. Росла она, какъ будто бы между свопии, но у ней были родственники, а не было род­ныхъ, были производители, но не было родителей. Все, что ей дало бытіе и форму, заразило то, что дано.

На взглядъ практическихъ людей—она трупъ смердящій.

Но правда людей, коля она хочетъ быть отраженіемъ правды Бо­жіей, не должна такъ легко дѣлать дѣло суда. Правда должна въ душу ея войти и прислушаться, какъ велики были дары унаслѣдованные, и не переборола ли ихъ демоническая сила среды, болѣзни п страданій?

Не съ ненавистью, а съ любовью судите, если хотите правды. Пусть, по счастливому выраженію псалмопѣвца, „правда и милость встрѣтятся въ вашемъ рѣшеніи, истина и любовь облобызаются*.

И если эти свѣтлыя свойства правды подскажутъ вамъ, что ея ,я“ не заражено злоігъ, а отвертывается отъ него и содрагается и му­чится, не бойтесь этому кажущемуся мертвецу сказать то же, что, вопреки холоднаго расчета и юдольной правды книжниковъ и фари­сеевъ, сказано было Великой и Любвеобильной Правдой четверо­дневному Лазарю: ,Гряди вонъ*!

Пусть воскреснетъ она, пусть зло, навѣянное на нее извнѣ, какъ пелена гробовая спадетъ съ нея, пусть правда и нынѣ, какъ прежде, живитъ и чудодѣйствуетъ.

И она оживетъ.

Cercдня для нея великій день. Бездомная скиталица, безродная,— ибо развѣ родная—ея мать, не подумавшая, живя цѣлые годы гдѣ-то, спросить: а что-то подѣлываетъ моя бѣдная дѣвочка,—безродная скиталица впервые нашла свою мать и родину, Русь, сидящую передъ ней въ образѣ представителей общественной совѣсти.

Раскройте ваши объятія, я отдаю ее вамъ. Дѣлайте, что совѣсть вамъ укажетъ.

Если ваше отеческое чувство возмущено грѣхомъ дѣтища, сожмите гнѣвно объятія, пусть съ крикомъ отчаянія сокрушится это слабое созданіе н исчезнетъ.

Но если ваше сердце подскажетъ вамъ, что въ ней, изломанной другими, искалѣченной безъ собственной вины, нѣтъ мѣста тому злу орущемъ котораго она была; если ваше сердце повѣритъ ей, что она, вѣруя въ Бога и совѣсть, мученіями и слезами омыта грѣхъ безсилії и помраченной болѣзнью волн,—воскресите ее, и пустъ вашъ при* говоръ будетъ новымъ рожденіемъ ея на лучшую, страданіями умудрен­ную жизнь!..