Дѣло Н. А. Лукашевича.

Дѣло Н; А. Лукашевича,

обвиняемаго въ убійствѣ мачихи.

Засѣданіе Екатеринославскаго Суда съ участьемъ присяжныхъ засѣдателей ■въ г. Екатеринославѣ 7-го и 8-го февраля 1880 года подъ предсѣдательствомъ Товарища Предсѣдателя А.

Обвинялъ Товарищъ Прокурора И. Д. Ревуцкій, защищалъ Ѳ. Н. Пл ев а к о.

Въ ночь на 25 октября 1878 года отставной ротмистръ Николай Але­ксандровичъ Лукашевичъ, въ ииѣиін своего отца, дер. Лукашевкѣ, Екатерино­славской губ, нѣсколькими выстрѣлами изъ револьвера убилъ свою мачиху Фании Владимировну Лукашевичъ.

Фанки Владимировна была второй женою А. П. Лукашевича, у котораго огь перваго брака было два взрослыхъ сына —Николай и Леонидъ.

Вскорѣ послѣ того, какъ Ф. В. вошла въ домъ Лукашевичей, въ немъ на­чинаются ссоры, и откошенія всѣхъ членовъ семьи обостряются; старшій сынъ Николай, къ которому она относится особенно враждебно, молча сноситъ ея обиды; младшій —Леонидъ—покидаетъ Лукашевку и поселяется въ Екатери­нославѣ.

Семейная жизнь Лукашевичей съ каждымъ днемъ ухудшается, и незадолго до событія 25 октября 1878 г. Ф. В. покидаетъ мужа и переѣзжаетъ въ Екатери­нославъ.

По причинамъ, по дѣлу невыясненнымъ, Леонидъ Александровичъ Лукаше­вичъ кончаетъ жизнь самоубійствомъ. Николай Александровичъ уже не въ со­стояніи спокойно говорить о мачихѣ: онъ подозрѣваетъ ее въ любовной связи съ погибшимъ братомъ. Самоубійство брата постоянно волнуетъ Николая Але­ксандровича к служить всегдашней темой разговоровъ въ Лукашевкѣ.

• Въ ночь на 25 октября 1878 года въ домѣ Лукашевичей были отецъ съ сыномъ и поздно васидѣвшійся у нихъ въ гостяхъ арендаторъ ихъ имѣнія Авраменко; бесѣда вращалась около смерти младшаго Лукашевича.

Ненависть къ Ф.

Вдругъ поздно ночью пріѣзжаетъ въ Лукашезку Ф. В. для объясненій съ мужемъ. Александръ Петровичъ старается ее удалить и предупредить встрѣчу ея съ сынокъ, но это ему не удается. Нѣсколькими выстрѣлами изъ-за слины отца въ пату Николай Александровичъ ее убиваетъ.

Приглашенному врачу пришлось лишь констатировать смерть Ф. В.; вскрытіемъ трупа установлено, что Ф. В. зъ моментъ убійства была беременна.

Николай Александровичъ Лукашевичъ обвиняла no I ч. 1455 ст. Улож. о Наказ., т.-е. въ умышленномъ убійствѣ.

Вердиктомъ присяжныхъ засѣдателей Н. А. Лукашевичъ признанъ совер­шившимъ убійство въ припадкѣ умоизступленія.

Судъ постановилъ: считать подсудимаго оправданнымъ по суду я, согласно 96 ст. Улож. о Наказ., отдать его родителямъ или благонадежнымъ родствен­никамъ на попеченіе, съ обязательствомъ имѣть за нимъ тщательное наблюденіе.

Рѣчь въ защиту Н. А. Лукашевича.

Вы, вѣроятно помните, гг. присяжные засѣдателя, что въ концѣ обвинительнаго акта говорится о томъ, какое вы будете дѣто раз­сматривать, о какомъ преступленіи идетъ рѣчь, что тамъ вамъ прочита­ли статью 1455. Если вы обратитесь къ уложенію и посмотрите, что собственно въ I части 1455 ст. заключается, какое тамъ пре­ступленіе имѣется въ виду, то увидите страшныя слова ,умышленное убійство*.

Мы полагали, что съ этимъ обвиненіемъ панъ бороться не при­дется, и послѣ судебнаго слѣдствія, повидимому, съ этой стороны для насъ былъ выигрышъ дѣла.

Но только что произнесенная прокуроромъ рѣчь закончена тѣмъ же обвиненіемъ—обвиненіемъ въ умышленномъ убійствѣ.

Конечно, для того, чтобы судить, насколько данныя обвиненія под­готовляютъ къ подобному приговору, надо выяснить, что за дѣяніе, въ которомъ обвиняютъ насъ? Нѣтъ ли въ этомъ отношенія между нами какого-нибудь разномыслія?

Но относительно умышленнаго убійства ни у одного народа не было разномыслія.

убійцу смотрѣли иначе. На него вездѣ идетъ гнѣвъ законодателя, раздраженіе общества, строгій приговоръ суда.

И совершенно понятно. Вѣдь умышленный убійца—это человѣкъ, который умѣетъ заставить въ себѣ замолчать то естественное чув­ство отвращенія, которое возбуждается у человѣка при мысли о кро­ви, о страданіяхъ, о смерти. Вѣдь умышленный убійца—это человѣкъ, которому ничего не значатъ стоны, просьбы и мольбы жертвы, кото­рую ояъ разитъ. Умышленный убійца—это человѣкъ, которому ни­чего не значитъ разбить тѣ скрижали, которыя имѣются въ сердцѣ всякаго человѣка и на которыхъ написано: _эне убій‘. Поэтому нѣтъ выше кары, какъ кара, преслѣдующая подобное дѣяніе, нѣтъ выше зла, какъ зло—умышленное убійство.

Но въ виду этого законодатель, судъ и тысячелѣтняя мудрость вѣковъ давно уже выработали положеніе, въ видѣ математической истины, не допускающей никакого возраженія, что не всякое убій­ство слѣдуетъ считать умышленнымъ убійствомъ, что между убій­ствомъ умышленнымъ и убійствомъ при другихъ условіяхъ можеть быть величайшая разница, и законодатель отвелъ для другого убійства названіе запальчиваго.

Запальчивое убійство—другое дѣло. Здѣсь человѣкъ не имѣетъ времени побороться съ нравственными запросами, которые мѣшаютъ ему исполнить извѣстное зло. Запальчивое убійство необыкновенно быстро появляется, мысль необыкновенно быстро переходитъ въ дѣйствіе, такъ сказать, разумъ и совѣсть не успѣваютъ догнать той рѣшимости, сила которой вызывается причинами, не всегда лежащими въ самомъ подсудимомъ.

Мало того, запальчивымъ убійцею иногда бываетъ человѣкъ, кото­рый вб-время не могъ остеречься отъ того зла, на которое нечаянно напалъ. Здѣсь возможны даже мотивы нравственные, мотивы похваль­ные. Нерѣдко убійство совершаютъ въ виду того, что человѣкъ раздраженъ силою неправды тѣхъ, противъ которыхъ убійца въ ми­нут}'запальчивости направляетъ свою преступную руку.

Многія страны, которыя опередили насъ своимъ юридическимъ опытомъ, страны, которыя болѣе насъ имѣли примѣровъ, болѣе ду­мали надъ вопросами права, давно выработали у себя образцовый судъ, которымъ мы владѣемъ только нѣсколько лѣтъ,—многія страны съ давняго времени признали между этими двумя родами убійства

такую разнтпіу, что эти два преступленія существенно отдѣлены одно отъ другого. Въ то время, когда первое разсматривается какъ тяж­кеє преступленіе, и судъ надъ умышленнымъ убійцею совершается при помощи представителей общественной совѣсти, которые всегда призываются въ самыгь важныхъ дѣлахъ,—запальчивыя преступленія во многихъ странахъ разсматриваются какъ такія дѣянія, которыя не колеблягь сильно общественный порядокъ; этого рода дѣла разрѣ­шаютъ судьи въ маломъ составѣ, потому что здѣсь нѣть уже такой кары, которая идетъ на преступника умышленнаго.

Нашъ законъ въ этомъ отношеніи составляетъ нѣкоторое исклю­ченіе. Правда, и онъ уступилъ требованіямъ справедливости: нашъ законъ смотритъ на запальчивое убійство, какъ на такое преступле­ніе, которое наказывается слабѣе; этотъ родъ убійства разсматри­вается какъ преступленіе низшаго порядка. Но эта разница не выра­жена въ такой существенной формѣ, какъ это сдѣлано въ другихъ странахъ. У насъ запальчивыхъ убійцъ приводятъ сюда, разсматри­ваютъ вопросъ объ ихъ участи при вашемъ участіи, а вы, гг.

Объяснить подобнаго рода аномалію въ нашемъ уголовномъ про­цессѣ очень легко: наше уложеніе отстало отъ нашего процесса. Въ то время, какъ мы пользуемся теперь судомъ самой послѣдней выра­ботки, судомъ, который можетъ поспорить съ судебными учрежде­ніями странъ болѣе культурныхъ, наше уложеніе на нѣсколько лѣтъ старѣе.

Но старость не вездѣ достойна уваженія. Въ нашемъ уложеніи еще осталось много такого, что не подходитъ къ требованіямъ науки и нуждается въ усиленной работѣ серьезной мысли. Наше уложе­ніе написано въ то время, когда о новыхъ судебныхъ учрежденіяхъ не было и помину, когда судебный процессъ составлялъ канцелярское производство, отъ котораго общество было совершенно удалено; когда судебныя дѣла рѣшались руками слишкомъ не подготовленными, когда, по русской пословицѣ, работа дѣлалась топоромъ тамъ, гдѣ нуженъ искусный рѣзецъ. Въ то время ученіе такого рода, которое бы раз­личало убійства умышленное и запальчивое, умѣло бы отнести дан­ное дѣяніе къ той или другой категоріи,—такое ученіе казалось не подъ силу,—не подъ силу тѣмъ, кто редактировалъ уложеніе и тво­рилъ судъ и расправу.

Вотъ почему законодатель далъ нѣсколько болѣе общую форму понятію о запальчивомъ убійствѣ и не обособилъ это преступленіе такими рѣзкими признаками, по которымъ оно существенно отлича­лось бы отъ преступленій тяжкихъ. Вотъ почему разрѣшеніе вопроса о томъ, къ какой категоріи отнести то или другое дѣяніе, передано су'лу съ участіемъ представителей общественной совѣсти.

Но въ виду строгости закона, въ виду важности преступленія, на­зываемаго убійствомъ въ запальчивости, недостаточно было бы оста­новиться только на томъ, не подходитъ ли настоящее дѣяніе къ этой категоріи: это противорѣчью бы и тѣмъ даннымъ, которыя дало намъ судебное слѣдствіе.

Вотъ почему я долженъ сказать, что однимъ споромъ о томъ, къ какому изъ двухъ видовъ убійствъ относится настоящее дѣяніе, я не могу ограничиться: задача моя не будетъ выполнена, обязанности мои будутъ нарушены. Ядолженъ итги далѣе, н самъ законодатель даетъ мнѣ для этого средство.

Законодатель знаетъ еще случай убійства,—это случай, когда отъ моихъ насильственныхъ дѣйствій послѣдовала чья-либо смерть, хотя въ моемъ намѣреніи и не было мысли нанести ее. Здѣсь законода­тель принимаетъ во вниманіе, что все-таки моя рука была причиною смерти, убійства человѣка, хотя мысль и не шла за этимъ. Такое дѣя­ніе законодатель разсматриваетъ болѣе снисходительно, и разъ при­знаютъ, что, причиняя смерть, преступникъ не имѣть умысла, законода­тель разсматриваетъ это дѣяніе какъ менѣе наказуемое, болѣе терпимое, при чемъ разсуждаетъ такъ: здѣсь рука была въ несогласіи съ головой.

Но такъ какъ за грѣхъ, который совершила рука, за неимѣніемъ возможности наказать преступную руку, пощадить голову и душу, наказываютъ человѣка въ цѣлой его личности, а не какой-либо отдѣльный членъ организма, то поневолѣ приходится разсматривать это дѣяніе, какъ болѣе слабое, которое является продуктомъ лишь одной руки, безъ всякаго участія головы.

Вотъ третья форма преслѣдованія со стороны законодателя за дѣянія, производящія насильственную смерть.

Тѣмъ не менѣе законодатель не могъ остановиться и на этомъ. Правда, съ большою трудностью, съ большою борьбою, шагъ за ша­гомъ уступая требованіямъ науки и опыта, законодатель долженъ былъ признать, что совершаются убійства нерѣдко въ такомъ состоя­ніи, когда суду человѣческому нѣтъ мѣста, когда обвиненію нѣтъ основанія. Это—убійства, совершаемыя въ такомъ состояніи человѣ­ческаго духа, когда воля и разумъ оставляютъ человѣка.

Въ прежнее время трудно соглашались ва подобнаго рода сужде­нія. Въ лѣтописяхъ старыхъ уголовныхъ судилищъ записаны отвра­тительные протоколы, разсказывающіе о колесованіи и другихъ тяж­кихъ наказаніяхъ, которымъ подвергались сумасшедшіе и безумные за то, что въ сумасшествіи и безуміи совершали тѣ или другія дѣянія.

Уступая постепенно требованіямъ жизни, науки и справедливости, законодательство пошло дальше. Не только тотъ, кто безуменъ или сумасшедшъ отъ рожденія, кто неисцѣлимо боленъ, бываетъ въ та­комъ состояніи; бываютъ въ такоиъ состояніи и люди, доведенные до болѣзни обстоятельствами жизни, сложившейся подъ вліяніемъ особен­ныхъ условій, которыя оставляютъ въ душѣ тѣ нагноенія, подъ да­вленіемъ которыхъ человѣкъ легко отдается извѣстному току страсти, безъ всякаго участія разума и воли.

Это—тѣ дѣянія, которыя законодатель называетъ убійствомъ въ со­стояніи умоизступленія и доказаннаго безпамятства.

При зтомъ законодатель во®» ш караетъ и объясняетъ это тѣмъ, что человѣкъ въ это время дѣлается безсмысленнымъ животнымъ, че­ловѣкъ дѣлается просто машиной, представляетъ собою странную смѣсь, смѣсь разумной воли съ безволіемъ. Законодатель знаетъ пре­ступленіе, зажигательство въ безпамятствѣ.—такое преступленіе, для котораго нуженъ извѣстный рядъ дѣйствій, извѣстная осторожность сообразительность: какъ, куда и въ какое время пойти, что зажечь, чѣмъ зажечь и т. д., но и въ этомъ случаѣ законодатель допускаетъ дока­зательства совершенія подобнаго рода дѣянія въ умоизступленіи.

Такимъ образомъ предъ нами четыре категоріи одного и того же преступленія. Къ какой изъ этихъ четырехъ категорій отнести дааное дѣло,—это будетъ служить предметомъ того слова, съ которымъ въ послѣдній разъ я обращусь къ вамъ въ интересахъ подсудимаго.

Признаюсь, я немало удивляюсь тому недовѣрію, съ какимъ от­несся представитель обвиненія къ выводамъ того эксперта, который по обстоятельствамъ дѣла высказалъ свое мнѣніе о болѣзненномъ состояніи подсудимаго въ моментъ несчастія.

Замѣчательно въ этомъ отношеніи устроена человѣческая мысль; вообще, съ развитіемъ и образованіемъ, каждый любитъ наблюдать всякій внѣшній фактъ, всякое внѣшнее явленіе природы, и истолко­вывать причины внѣшнихъ явленій не только текущихъ, но и давно протекшихъ. Въ грудахъ мусора мы находимъ причины нынѣшняго состоянія земли, въ той или другой формѣ открываемъ причины, дѣй­ствовавшія за сотни тысячъ лѣтъ, а пылкое воображеніе заходитъ даже за милліоны лѣтъ.

Но копа изслѣдуемъ человѣка, то большею частью, какъ только привяжемъ извѣстное дѣяніе къ дѣлу его рукъ, такъ к полагаемъ, что задача мысли уже окончилась, что весь вопросъ уже разрѣшенъ: чья рука совершила, того воля повинна. За человѣкомъ, внѣ его, причинъ не ищемъ и не признаемъ.

Пріемъ отчасти разумный, но только пмъ часто злоупотребляютъ. Разумность его вотъ въ чемъ состоитъ. Судебный законъ, запрещаю­щій подъ страхомъ наказанія извѣстное дѣяніе, признаетъ самое су­жденіе о немъ мыслимымъ только подъ одшімъ угломъ зрѣнія: чело­вѣкъ нравственно свободенъ и нравственно отвѣтствененъ въ своихъ дѣяніяхъ. Но когда человѣкъ разстраивается, когда его мысли и чув­ства идутъ въ разладъ съ дѣйствіями, тогда человѣкъ вовсе не от­вѣтствененъ за свои дѣянія, ибо онъ не есть необходимый авторъ тѣхъ иди другихъ дѣйствій и совершаетъ нхъ съ такою необходи­мостью, съ какою совершаются внѣшнія явленія природы.

Если такъ, то, собственно говоря, судъ и положенія закона бу­дутъ пустыми словами. Если мы признаемъ человѣка совершившимъ извѣстное дѣяніе въ силу роковой необходимости, значитъ онъ есть та лейденская банка, въ которой совершилось то или другое дѣй­ствіе, подлежащее изслѣдованію Hajnor. Судъ, которому надлежитъ ра­зобрать, кто виновенъ и кто не виновенъ, будетъ взамѣнъ сухгденія кидать въ рулетку о виновности или невиновности человѣка; ко можетъ ли быть рѣчь о виновности человѣка, которому суждено было совершить то или другое дѣяніе? Можетъ быть, со временемъ кы узнаемъ и то, что теперь, по мнѣнію одного изъ экспертовъ, на­ходится внѣ власти εayκπ, обладающей еще малымъ запасомъ опыта и наблюдений Можетъ быть, со временемъ при новомъ толчкѣ метафи­зическихъ, философскихъ воззрѣній тотъ инстинктъ, который живетъ во всѣхъ, главнымъ образомъ въ обществѣ обыкновенныхъ практи­ческихъ людей, настолько восторжествуетъ, что придется имѣть сче­ты съ каждымъ дѣяніемъ. Пока же я считаю совершенно соотвѣт­ствующимъ требованіямъ времени понятіе объ отвѣтственности че­ловѣка, доколѣ дѣйствія его имѣютъ своей подкладкой свободную волю, потом)'что и нравственный человѣкъ можетъ совершить без­нравственный поступокъ.

Но при этомъ надобно одно помнить, что человѣкъ—не Богъ II не демонъ, что силы его не безграничны и онъ не можетъ справиться со всякими тягостями, которыя идутъ ему навстрѣчу. Человѣческая душа въ этомъ отношеніи похожа на человѣческое тѣло. Самый раз-

судительный человѣкъ, отправляясь изъ одной мѣстности въ другую, конечно, старается иттп по прямой дорогѣ,—идетъ прямо, подходитъ къ самой цѣди своего путешествія; но вдругъ навстрѣчу ему буря, отъ которой нѣть возможности спрятаться; какъ бы человѣкъ ни былъ убѣжденъ въ крѣпости своихъ силъ, но ему остается одно— пасть на землю—и выжидать, пока буря пройдетъ.

Сильная буря бываетъ не только внѣ человѣка, но и внутри его; эту бурю представляють собою страсти, которыя волнуютъ человѣка н разлагаютъ его внутренній миръ. Какъ бы ни былъ благоразуменъ человѣкъ, какъ бы онъ ни желалъ удержаться отъ извѣстнаго зла, но если ему придется повстрѣчаться въ собственной жизни со стра­стями, принявшими размѣръ бури, то разумъ, который идетъ прямо, совѣсть, которая содѣйствуетъ тому, чтобы не шататься въ стороны, замолчать, если только вполнѣ разыгралась душевная буря.

Поэтому, какъ въ душевной области, такъ и въ области внѣшней, не тотъ благоразуменъ, кто не падаетъ, несмотря ни на какую бурю, а тоть благоразуменъ, который нс позволяетъ себѣ пуститься въ дальній путь въ то время, когда его можетъ застигнуть буря и за­сыпать ему пескомъ глаза.

Но человѣкъ—не. Богъ, силы его ограничены, онъ долженъ по воз­можности избѣгать всякихъ душевныхъ бурь я не насаждать въ сво­ей душѣ тѣхъ мелкихъ, сорныхъ растеній, которыя, развившись, мо­гутъ потомъ человѣка погубитъ. Когда разъ, по неосторожности ли человѣка, или подъ гнетущимъ давленіемъ виѣшнихь причинъ, въ душѣ его посѣяны тѣ или другія сѣмена, то изъ сѣмянъ этихъ, равно какъ изъ сѣмянъ, брошенныхъ въ хорошую почву, совершенно есте­ственно выхолить роскошная растительность. Какъ вырастаютъ де­ревья изъ сѣмянъ, такъ точно изъ причинъ являются поступки уже помимо воли человѣка.

Вотъ ігь виду этого обстоятельства еъ настоящее время господ­ствуетъ ученіе, что не нужно быть сумасшедшимъ навсегда, не нужно быть безумнымъ навсегда, но что можно быть въ состояніи невмѣне­нія, въ состояніи того душевнаго угнетенія, котораго не существуетъ и прежде событія, къ которому не бываетъ возвращенія и послѣ него.

Съ такимъ случаемъ, какъ я думаю и даже убѣжденъ, въ настоя­щее время мы имѣемъ дѣло.

Чтобы понять, въ какомъ состояніи духа и въ какоігь состояти нравственной отвѣтственности былъ И. А. Лукашевичъ въ ту злопо­лучную ночь, въ которую совершилось убійство Ф. В. Лукашевичъ,

нужно себѣ представить всѣгь дѣйствующихъ лицъ той печаль­ной драмы, которая разыгралась въ семействѣ Лукашевичей. Въ этой драмѣ, какъ и во всѣхъ драмахъ, которыя мы видимъ на сценѣ, есть главныя дѣйствующія лица, есть второстепенные артисты и есть люди безъ словъ. Главными дѣйствующими лицами въ этой драмѣ являются покойная Ф. В. Лукашевичъ, Н. А Лукашевичъ и отецъ его А. П Лукашевичъ. Изучая ихъ характеръ, ихъ свойства, мы найдемъ очень многое; мы увидимъ, что многое, что выполняется волей и характе­ромъ отдѣльнаго человѣка, есть результатъ соединенія трехъ взаим­но противоположныхъ, несходственныхъ элементовъ, которые одна­ко вмѣстѣ даютъ сплошную картину ссоръ въ ихъ семейной жизни.

Эта три лица я назвалъ. Съ однимъ изъ нихъ, подсудимымъ, вы, конечно, знакомы болѣе всего, ибо ему посвящались эта дни. Для опредѣленія характера этого человѣка и того, какъ онъ могъ посту­пить въ злополучную минуту, мы найдемъ не мало данныхъ въ его жизни. Но какъ у дерева первые ростки опредѣляютъ его будущій штамбъ п крону, такъ дѣтство и первые годы ребенка нерѣдко влія­ютъ на образованіе будущаго характера,—иначе немыслимо говорить о семейныхъ чертахъ.

Дѣтство Н. Лукашевича не радостное. Хотя мы здѣсь недостаточ­но подробно изучили семейную жизнь отца Лукашевича съ первой его супругой, но одно оказалось несомнѣннымъ,—что Н. Лукаше­вичъ очень рало былъ лишенъ родительской ласки; его увезли по­дальше отъ Екатеринослава, въ Петербургъ; изъ Петербурга онъ от­правился къ нѣмцамъ, въ Ригу, гдѣ и закончилъ свое воспитаніе.

Потомъ мы встрѣчаемъ его на театрѣ войны. Про домъ свой ояъ зналъ такъ, какъ евреи знали, живя въ Египтѣ, про обѣтованную страну,—что тамъ есть что-то кипящее млекомъ и медомъ. На са­момъ же дѣлѣ, этой страны онъ не зналъ, онъ только мечталъ о ней.

Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ лишенъ главнаго условья, необходи­маго для правильнаго роста того здороваго дерева, которое назы­вается ,нравственнымъ человѣкомъ*,—того условія, которое природа предоставляетъ съ рожденія всякому человѣку; это—участіе матери, котораго Н. Лукашевичъ никогда не видѣть.

Я не думаю, что только во второмъ бракѣ старика была плохая семейная жизнь. Не было ли и во время перваго брака какихъ-ни­будь печальныхъ страницъ, которыя заставили мать предпочесть дер­жать своего сына вдали отъ семьи?..

Но отсутствіе матери едва ли можетъ бытъ замѣнено чѣмъ-либо.

Гувернантки к бонны, окружавшія его съ ранняго дѣтства, едва лк могли посѣять въ немъ какое-нибудь нѣжное чувство...

Затѣмъ онъ провелъ свое дѣтство исключительно въ мужской школѣ, въ средѣ мальчиковъ, въ нѣмецкомъ заведеніи. Понятно, что у него не могло образоваться той необходимой нѣжности и ласки, которыя сообщаетъ человѣку материнское воспитаніе.

Такимъ образомъ велось воспитаніе Н. Лукашевича. Потомъ, когда онъ поступилъ на службу, то былъ уже человѣкомъ зрѣлымъ, съ ха­рактеромъ жесткимъ. Служебная обстановка его также была чужда эле­ментовъ нѣжности. Судьбѣ угодно было поставить его жизнь такъ, что даже общественная дѣятельность не пріучала къ нѣжности. Едва онъ успѣлъ поступить на службу, какъ вдругъ, по стеченію истори­ческихъ причинъ, общихъ для всей Россіи, ему пришлось очутиться въ дѣйствующей арміи, сразу стать лицомъ къ лицу съ кровью и стра­даніями; тутъ уже и рѣчи не могло быть о развитіи нѣжныхъ чувствъ.

Тамъ онъ проводить годъ. Послѣ—возвращается въ домъ, но здѣсь застаетъ уже существенную перемѣну. Въ этомъ домѣ давно уже нѣтъ матери; въ этомъ домѣ завелась другая женщина, на правахъ матери,— Фанни Владимировна, которая имѣетъ своихъ дѣтей. Въ домѣ совершенно другая обстановка. Отецъ, естественно, могъ привязаться, по извѣстнымъ нравственнымъ и физіологическимъ условіямъ, и къ этой новой женщинѣ. Но привязанность мужа къ женѣ никогда не могла связзть мачнху и пасынка тою любовью, которая лежитъ въ са­мой крови, въ самомъ фактѣ рожденія.

Поэтому привязаться къ мачихѣ, почувствовать родственныя къ ней отношенія онъ не могъ. Если эта женщина не отличалась особенно высокими нравственными качествами, если она не имѣла съ нимъ нравственнаго общенія, то, конечно, откошенія между ними съ перваго же дня должны были быть натянуты, потому что не было того сдержи­вающаго элемента, который примиряетъ родственною кровью людей да­же послѣ вспышки. Въ то же время его волнуютъ совершенно дру­гія качества мачихи.~

Но школа и служба научили его такту, научили сдержанности, военная дисциплина выработала въ немъ терпѣніе. Конечно, не лю­бовью къ мачихѣ я объясняю тувыдержку, которая являлась отвѣ­томъ на различныя сцены. Не родственнымъ чувствомъ, не духомъ любви, не примиряющимъ началомъ руководился Н. Лукашевичъ, когда подобнаго рода сцены оставлялъ безъ вредныхъ послѣдствій и часто, уходя безъ обѣда, оставляя на нѣсколько часовъ родительскій домъ, бродилъ съ ружьемъ по полямъ.

Д-мо H. А. Лука.іеевнча.

Сдержанность долго его выручала. Но сдержанность безъ чувства примиряющей любви представляетъ собою зданіе изъ досокъ, не сби­тыхъ гвоздями, зданіе крайне непрочное и весьма опасное для при­касающихся къ нему. Сдержанность—это только средство угнетать волю, загонять снаружи внутрь болѣзненные наросты. Тактъ и сдер­жанность напоминаютъ мнѣ тѣ хозяйственныя распоряженія, суще­ствующія въ нѣкоторыхъ городахъ, когда накопляющіяся въ домахъ нечистоты, BJrkcro того, чтобы вывозить за городъ, въ самыхъ домахъ закапываютъ въ землю. Снаружи все прилично и, какъ будто, есть порядокъ; но въ сущности эти нечистоты накопляются, накопляются и заражаютъ ту почву, которая скрывала ихъ. Такимъ образомъ ре­зультатомъ сдержанности являются тѣ горькіе плоды, которые, посте­пенно развиваясь въ душѣ человѣка, заражаютъ весь внутренній его міръ.

Зараженіе это было тѣмъ ужаснѣе, что противовѣса въ этой душѣ и со стороны нс находилось. И сама Фанни Владимировна была да­лека отъ чувствъ ласки, дружбы: ока вовсе не старалась посѣять сѣмена этихъ чувствъ въ своемъ пасынкѣ Николаѣ, равно какъ н въ прочихъ липахъ, съ которыми она проживала по нѣскольку времени.

Таковъ Н. Лухашевичъ въ моментъ пріѣзда его въ родительскій домъ.

Въ родительскомъ домѣ живетъ Фанни Владимировна. Я о ней дурного ничего не скажу и вмѣстѣ съ прокуроромъ раздѣлю мнѣніе, что на несчастную женщину много наговорено лишняго. Но я считаю возможнымъ пока утверждать только слѣдующее: что у ней харак­теръ былъ никуда негодный. Это я знаю не только изъ словъ до­машнихъ, но и изъ показаній безпристрастныхъ постороннихъ сви­дѣтелей, въ родѣ мирового судьи Ковалевскаго, Кисель-Загорянскаго, Орловскаго и нѣкоторыхъ другихъ.

Вы помните: къ кому она ни адресовалась, на всѣхъ производила одно и то же впечатлѣніе,—въ натурѣ ея для всѣхъ замѣтна была ка­кая-то раздражительность. Пріѣзжаетъ къ одному посовѣтоваться, чтобы начать дѣло съ мужемъ. Тоть говорить: ,нельзя съ мужемъ!..* ,Ну, такъ съ сыномъ!..' Очевидно начинается дѣло съ сыномъ не по­тому, чтобы она дѣйствительно была обижена: она начинаетъ одно дѣло взамѣнъ другого, чтобы только удовлетворить извѣстному со­стоянію духа.

Вы знаете отъ другихъ лиігъ, живущихъ въ домѣ, какой несдер­жанный характеръ былъ у ней по отношенію къ пасынку. Вы помните,

сколько происходило печальныхъ сценъ, ярко обрисовывающихъ исто­рію развитія отрицательныхъ качествъ ея дути...

Другой вопросъ, что было причиной всѣхъ этихъ исторій, кто былъ виновникомъ въ подготовленіи той почвы, на которой цвѣли всевозможныя семейныя безобразія. Быть можетъ, почва эта была под­готовлена продѣлками ея мужа. Можетъ быть, совершенно справед­ливо, что онъ женился на ней только для того, чтобы вмѣсто гувер­нантки по условію, за извѣстную плату, имѣть гувернантку даромъ, къ чему присоединялись еще и другія удобства. Быть можетъ, онъ, не любя второй жены, не любилъ и дѣтей отъ второго брака. Все это, можетъ быть, правда. Самъ онъ далеко не владѣлъ такимъ серд­цемъ, которое было бы вполнѣ застраховано отъ другихъ. Нѣть! Нѣтьі Это сердце нынѣ занималъ одинъ предметъ, завтра другой-

Но если только эти факты вѣрны, то, конечно, женщина, которая мечтала въ бракѣ найти новую, обезпеченную, мирную жизнь, не могла быть счастлива. Она не могла относиться съ уваженіемъ къ человѣку, который измѣняетъ обязанностямъ семьянина, будучи въ такомъ возрастѣ, когда бы уже нужно объ измѣнѣ отложить всякое попеченіе и настоятельно думать только о томъ, чтобы намъ яе измѣ­нили по нашимъ преклоннымъ лѣтамъ. Отсюда рождается неуваженіе къ мужу; а вмѣсто чувства любви, которое проявляется иногда, ка- кимъ-то придаточнымъ обстоятельствомъ, начинаются тѣ непріятныя столкновенія, которыя весьма естественны въ семьѣ, гдѣ вмѣсто любви и вѣрности, вмѣсто желанія долго жить-поживать, —длинный рядъ неудовольствій, обмановъ, измѣнъ и оскорбленій.

Все это неизбѣжно сообщило нѣкоторую рѣзкость ея характеру. На ту бѣду она была въ нѣкоторомъ отношеніи счастливою матерью, т.-е. слишкомъ часто приносила дѣтей своему хужу. У ней появилось естественное чувство материнское. Но, какъ совершенно справедливо замѣтилъ и представитель обвинительной власти, съ рожденіемъ дѣ­тей извѣстныя отрицательныя качества мачихи должны были сдѣ­латься ей вполнѣ присущими. Самыя добрыя качества, качества ма­тери, любящей своихъ дѣтей, обусловливали въ данномъ случаѣ качества злой мачихи.

Къ этому надобно сказать, что, кажется, была у ней еще одна привычка,—привычка считать въ своемъ домѣ главнымъ лицомъ то лицо, которое было главнымъ въ ея жизни до выхода замужъ: слиш­комъ большое значеніе она придавала своей матери... Видимо, она мало знала ту давнишнюю, вѣковую истину, что, женившись, люди сстае.тяють отца и матъ и живутъ самостоятельною жизнію. Такимъ

образомъ она вводила въ семью еще новый элементъ, которому же­лала дать значеніе. Входя въ домъ, она получала права, которыхъ не имѣли, родные первой жены. Весьма естественно, что подобныя права не могли не вызвать чувства отвращенія въ дѣтяхъ отъ перваго брака, а также и со стороны жениной родни. Вы помните, что едва только состоится примиреніе, немедленно пишется матери: „пріѣзжайте!* Здѣсь вы видите новую черту характера, которая обусловливала се­мейный раздоръ.

Третье дѣйствующее лицо—старикъ Лукашевичъ. Я уже сказалъ ми­моходомъ, что онъ старъ, но не ессь... Кромѣ того, сколько видно изъ дѣла, у него есть еще одно качество, качество рисоваться своимъ горекъ. Онъ даже здѣсь на судѣ, когда разсказывалъ длинную повѣсть своихъ отношеній ко второй супругѣ, указывалъ, что, когда онъ жаловался на свою супругу, то она была кругомъ виновата, а онъ всегда былъ правъ. Я оставляю этотъ вопросъ въ сторонѣ. Но долженъ сказать, что есть лица, которыхъ до извѣстной степени можно назвать страсто­терпцами: они любятъ разсказывать о томъ, что много страдаютъ, даже болѣютъ, но никогда не страдаютъ за тѣхъ, кому сами причи­няють страданія; они даже не понимаютъ этихъ страданій и не упоми­наютъ о нихъ; свою впечатлительность они слишкомъ высоко цѣпятъ.

Старикъ Лукашевичъ былъ именно такимъ человѣкомъ. Онъ по­мнилъ только то, что емунехорошо; но что другимъ худо, хотя бы и по его винѣ, онъ это совершенно забывалъ. Онъ, не стѣсняясь, здѣсь на судѣ разсказывалъ о своемъ горѣ, причемъ напиралъ на то, что все его горе шло отъ второй жены. Слѣдовательно, онъ не могъ дѣлиться сь нею своими страданіями, онъ долженъ былъ искать на сторонѣ покровителя, такого человѣка, съ которымъ могъ бы подѣ­латься своимъ горемъ.

На ту бѣду въ семейство, по окончаніи .войны, пріѣзжаетъ Н. А. Лукашевичъ. Въ домѣ ему представилась картина не очень радостная. Многое измѣнилось изъ прежняго, съ тѣхъ поръ, какъ онъ помнилъ себя. Правда, не было такого разрушенія, какое изобразили м-ль Тю- ренъ и Гофманъ. Но вѣдь привычки дѣтства къ извѣстному мѣсту вызываютъ много святыхъ воспоминаній; иногда тотъ же самый обра- 8окъ, переставленный на другое мѣсто, мы считаемъ не тѣмъ; оть самыхъ незначительныхъ перестановокъ мебели картина совершенно мѣняется. Лукашевичъ почувствовалъ, что здѣсь не тотъ домъ, о которомъ онъ мечталъ: въ немъ пахнетъ чѣмъ-то чужимъ; вмѣсто меду—онъ встрѣчаетъ горечь; вмѣсто обѣтованной страны онъ попа­даетъ въ египетское рабство.

Затаенныя чувства отца, повидимому, быстро раскрылись предъ старшимъ сыномъ. Чтобы не сдѣлать съ нимъ того же, что сдѣлалъ съ младшимъ, Леонадомъ, отецъ разсказываетъ ему свое горе, свои страданія, причиной которыхъ выставляетъ свою жену. Какъ отцу не вѣрить? Можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ все это такъ, тѣмъ бо­лѣе, что ему передана только одна сторона медали. Какъ видно, онъ искренно вѣрить всему этому; онъ вполнѣ сочувствуетъ отцу, онъ переживаетъ все то, что происходило зъ самомъ страдающемъ отцѣ.

Въ это время мачиха возвращается, и начинаются постоянныя сцены. Мачиха все свое раздраженіе переносить на пасынка. Заботясь о судьбѣ своихъ собственныхъ дѣтей, она возмущается тѣмъ, что человѣкъ молодой, способный работать, живетъ у нихъ въ домѣ, ѣстъ ихъ хлѣбъ и т. д. Вмѣстѣ съ тѣмъ она раздражается еще и по дру­гимъ причинамъ. Вѣроятно, подъ впечатлѣніемъ разсказовъ своего отца, сымъ какъ словомъ, такъ и дѣломъ, вездѣ показывалъ, что онъ принимаетъ сторону oτua. А ей казалось, что ея значеніе въ домѣ умалено, что отецъ отдаетъ преимущество сыну, что отецъ даже мо­жетъ подпасть подъ вліяніе сына. Непріятностямъ нѣтъ конца... Ко­нечно, ей надобно было попробовать объясниться огкрозевно, но мы не видимъ къ этому ни малѣйшей попытки...

Такимъ образомъ душа Фанни Владимировны была совершенно закрыта для старика Лукашевича. Хотя, по разсказамъ свидѣтеля Орловскаго, старикъ Лукашевичъ имѣлъ прекрасныя свѣдѣнія въ дѣлѣ сельскаго хозяйства и быть можетъ въ другихъ подобнаго рола отрасляхъ знанія, но онъ былъ плохой знатокъ человѣческой души и тѣхъ педагогическихъ обязанностей, которыя лежать на всякомъ отцѣ по отношенію къ дѣтямъ. Онъ слишкомъ щедрой рукой расто­чалъ передъ сыномъ свою семейную злобу, онъ СЛИШКОМЪ CTescendo возбуждалъ и возбуждалъ сына противъ своей жены. Вы знаете не одну изъ тѣхъ сценъ, которыя происходили въ Харьковѣ, въ Одессѣ и которыя переданы отцомъ сыну въ томъ смыслѣ, что виной всѣхъ этихъ сценъ была Фанни Владимировна.

Но и на этомъ дѣло еще не остановилось. Александръ Петровичъ самъ раздражался на жену и естественно, что во время раздраженія перетолковывалъ всякій фактъ въ сторону возможно худшую. Онъ не остановился даже передъ очень злымъ подозрѣніемъ и указывалъ на тотъ знаменательный фактъ, что съ отъѣздомъ Фанни Влади­мировны въ Екатеринославъ въ томъ же городѣ живетъ Леонидъ; указывалъ на тотъ фактъ, что между нимъ и мачихой ведется зна­комство. Онъ началъ подозрѣвать и, можетъ быть, самъ распростра­

нялъ мнѣніе о томъ, что сынъ Леонидъ и жена Фанни дошли до такого порока, которымъ возмущается здоровое нравственное чувство.

Требовать отъ отца фактическихъ доказательствъ сыну было трудно и даже невозможно, потому что подозрѣніе уже засѣло крѣпко въ душѣ его.

Вы сами хорошо знаете тогъ житейскій фактъ, какъ часто мы любимъ вѣрить всему худому, если это касается нашихъ враговъ, нашихъ недруговъ, хотя бы на самомъ дѣлѣ этого и не было.

Я думаю, что Николай Александровичъ подъ вліяніемъ отцовскихъ разсказовъ о томъ злѣ, которое совершается въ семьѣ, быть можетъ, склоненъ былъ даже вѣрить и этому безобразному слуху.

Я лично готовъ раздѣлить съ прокуроромъ мнѣніе, что, можетъ быть, бѣдная женщина была оклеветана. Я могу подыскать другія человѣческія причины, почему Леонидъ сошелся съ мачихой: у нихъ было общее горе, такъ сказать они имѣли одного общаго врага.

Леонидъ часто жаловался, что отецъ его обижаетъ въ средствахъ; какъ онъ говорилъ, отецъ, будучи его опекуномъ, жилъ па его средства, а ему отпускалъ необыкновенно миніатюрную долю,—30 р. въ мѣсяцъ; онъ жаловался, что отецъ даже нанесъ ему какое-то сильное оскорбленіе. Во всякомъ случаѣ, что-то одно изъ двухъ слу­чилось. Но то количество денегъ, которое оказалось накопленнымъ въ банкѣ, исключаетъ возможность подозрѣнія отца въ растратѣ сирот­скихъ доходовъ, хотя большею частію опекуны пользуются сирот­скими деньгами и весьма часто злоупотребляютъ въ своихъ отчетахъ. Не допуская въ данномъ случаѣ растраты и злоупотребленій со стороны старика Лукашевича, какъ опекуна, нельзя однако не при­знать, что онъ дѣйствительно стѣснялъ своего сына: опъ слишкомъ урѣзывалъ его средства къ жизни, такъ что Леонидъ долженъ былъ бросить школу. Такимъ образомъ, въ дѣйствіяхъ отца онъ видѣлъ со­знательную, умышленную дѣятельность лица, которое мѣшаетъ ему жить.

Точно также Фанни Владимировна сознавала, что мужъ нарушаетъ священнѣйшія права жены и необыкновенно тяжело поступаетъ съ нею.

Вотъ въ этомъ общемъ чувствѣ неудовольствія къ человѣку, ко­торый неправъ по отношенію извѣстныхъ обязанностей: къ одному— отца, ігь другому—супруга, могла возникнуть такая пріязнь, которая обыкновенно соединяетъ людей преслѣдуемыхъ, обиженныхъ однимъ н тѣмъ же сильнымъ врагомъ.

Но люди часто бываютъ слишкомъ подозрительна, и А. П. Лука­шевичъ объяснялъ всѣ эти отношенія иначе. Объясняя ихъ иначе, 2

онъ не преминулъ заподозрить самую ужасную связь мачихи съ па­сынкомъ. Этого рода подозрѣніе онъ вселилъ въ смущенную, уже потерявшую равновѣсіе, больную душу Николая Александровича.

Когда подобнаго рода мысль была высказана ему, то я думаю, что душа его возмутилась до крайней степени. Если бы даже въ первый моментъ, когда свѣдѣнія эти были ему сообщены, онъ немедленно дошелъ до извѣстнаго зла, и тогда бы человѣкъ мыслящій не отказался отъ изученія этой души.

Для того, чтобы уяснить душу, переполненную терпѣніемъ, пода­вленную тяжелыми сценами, которыя передъ нею разыгрывались, мы обыкновенно, для объясненія этихъ запутанныхъ, трудныхъ во­просовъ, обращаемся къ мудрецамъ времени. Мудрецъ вѣковъ, одинъ изъ величайшихъ англійскихъ писателей, разработавъ вопросъ о томъ, какъ дѣйствуютъ страсти, какъ дѣйствуютъ разнаго рода душевныя состоянія на людей, вывелъ передъ нами образъ человѣка въ лицѣ Гамлета не съ такими духовными силами, съ какими является совер­шенно обыкновенный человѣкъ, Н. А. Лукашевичъ; но и Гамлетъ, когда выяснилось, что передъ его глазами совершается безнаказанно величайшее изъ преступленій, что мать отправила на тоть свѣтъ его благороднаго отца, сію же минуту обличаетъ супружескую ложь и дѣ­лается убійцей матери; возбужденіе это продолжаетъ дѣйствовать и далѣе: чрезъ нѣсколько времени онъ становится убійцею своего от­чима и убиваетъ себя.

То же самое высокое чувство, только въ болѣе минорномъ тонѣ испытывалъ Н. А. Лукашевичъ.

Передъ нимъ возстали образы всѣхъ сценъ, постигшихъ и оскор­бившихъ его отца въ самыхъ священныхъ его правахъ. Предъ нимъ рисовалась Фанни Владимировна, насмѣявшаяся надъ самыми священ­ными узами семьи. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ и самъ являлся страдающимъ лицомъ. Страданія его возбуждались съ двухъ сторонъ. Съ одной стороны, его волновало чувство гнѣва. Съ другой — ужасная связь между такими двумя лицами, отъ которыхъ нельзя было этого ожидать.

Хотя послѣднее еще нс доказано, но одного подозрѣнія уже до­статочно для того, чтобы задавить въ человѣкѣ всѣ помыслы свобод­ной воли. Правда, человѣкъ въ такихъ случаяхъ представляется очень жалкимъ; при этомъ неизбѣжны бываютъ такія явленія, что человѣкъ даже не видитъ того, чѣмъ онъ возмущается. Событія, которыя дру­гому человѣку не позволяютъ даже подозрѣвать, становятся доказа­тельствомъ такихъ отношеній между мачнхой и пасынкомъ, которыхъ на самомъ дѣлѣ, быть можетъ, и нѣтъ.

ТѢігь трагичнѣе становится это положеніе, что о -гакомъ подозрѣ­ніи ему передавали люди слишкомъ близкіе. Будучи искренно убѣ­жденъ въ этомъ, при каждой новой встрѣчѣ съ нею онъ все болѣе и болѣе раздражался. Но это было уже раздраженіе больного человѣка: потупились глаза, заговорила неловко, явился проблескъ какого-то чувства,—все это рисовалось въ превратномъ видѣ. Можетъ быть, чувство раскаянія Ф. В. заставило бы подать ей руку помощи, уго­ворить ее отступить отъ этого зла; можетъ быть, Ф. В., ни въ чемъ неповинная, желая разрушить подозрѣнія своего мужа, при встрѣчѣ съ нимъ хотѣла открыть ему какой-то секретъ, хотѣла указать главнаго виновника всѣхъ семейныхъ несчастій,— ко и это желаніе Ф. В., вызванное, быть можетъ, прежними дружескими отно­шеніями, раздражало его.

Къ чувству гнѣва присоединилось еще другое чувство, которое тотъ же великій писатель показалъ въ другомъ героѣ. Это — герой, который заподозрилъ свою жену въ супружеской невѣрности, кото­рый долго скрывалъ свсе подозрѣніе, но чѣмъ дальше продолжалъ скрывать въ себѣ это сильное чувство, тѣмъ оно болѣе развивалось, пока изъ человѣка не сдѣлало дикаго звѣря. Онъ готовъ былъ рас­терзать своего врага....

Въ такомъ положеніи находился слабый духомъ Н. А. Лукашевичъ, Между тѣмъ, покойная Ф. В., которая какъ-то особенно умѣла вызы­вать къ себѣ ненависть людей, окружавшихъ ее, нисколько не думала о примиреніи съ пасынкомъ. Напротивъ, она систематически, искус­ственно старалась волновать его й для этого придумала еще новый способъ—судебный процессъ, Въ началѣ октября мѣсяца Ф. В. предъ­являетъ противъ Н. А. въ высшей степени неосновательный искъ. Она заявляетъ мировому судьѣ, что пасынокъ оскорбилъ ее, ссылается на массу свидѣтелей. Объ этомъ процессѣ узнаютъ въ окрестности. Процессъ этотъ еще прибавилъ сраму и безъ того обезславленному семейству Лукашевича.

Прокуроръ указалъ здѣсь на то, что, можетъ быть, фактъ оскор­бленія и существовалъ, но онъ только не былъ доказанъ, потому что свидѣтели были расположены говорить въ пользу Лукашевича. Утвер­ждать это —значить говорить: я понимаю и умѣю отличить истину, а мировой судья не могъ понять. Но мировой судья—такая же су­дебная власть, власть, такъ же способная отличить правду отъ не­правды, какъ и представитель обвинительной власти. Свидѣтель раз­сказывалъ здѣсь о томъ впечатлѣніи, которое произвело эго дѣло на вызванныхъ судьею свидѣтелей: они полагали, что призваны свидѣ- f∙

тельствовать по обвиненію въ чемъ-нибудь Фанни Владимировны. Но когда нмъ объявили, что они призваны свидѣтельствовать за Ф. В. о какомъ-то несбыточномъ преступленіи, то они были крайне удивлены!

Итакъ, это дѣло было вызвано извѣстной чертой характера Ф. B^ и мировой судья понялъ его совершенно правильно. Такого рода фактъ на душу, зараженную уже извѣстными чувствами, не произвелъ цѣ­лебнаго дѣйствія. Эго никоимъ образомъ не привело къ примиренію и успокоенію. Но зато эта новая сцена имѣла несомнѣнное вліяніе на послѣдующія дѣйствія.

И вдругъ къ этому присоединяется еще послѣднее извѣщеніе—о смерти брата, отношенія котораго къ Ф. В. уже давно волновали H. А., заставляли его задавать себѣ вопросъ: ,правда или нѣтъ?"

Въ одно прекрасное утро застрѣлился въ Екатеринославѣ младшій братъ Николая Александровича—Леонидъ. Я не стану говорить объ отношеніяхъ братьевъ, потому что не обладаю достаточнымъ матеріа­ломъ для того, чтобы установить, какъ фактъ безусловно вѣрный, что отношенія братьевъ были очень дружескія.

Но кто зпасгь человѣческую жизнь, ея условія, человѣческую природу въ особенности, тотъ не сочтетъ абсурдомъ, когда я скажу, что раздирательная сцена, произошедшая у гроба безвременно погиб­шаго брата, много содѣйствовала скорому появленію другого гроба въ томъ же семействѣ. Нѣтъ надобности мнѣ доказывать существова­ніе пламенной братской любви и дружбы. Смерть—это тотъ моментъ, въ который даже вражда, существующая между родственниками, умол­каетъ. Если же не было вражды, а было до извѣстной степени равнодушіе, даже, внутреннее чувство злобы за тотъ грѣхъ, который подозрѣвался, то все это должно было смолкнуть у гробовой доски. Уже самый гробъ все это примиряетъ.

Братъ долженъ былъ думать о мотивахъ самоубійства не безъ тѣхъ мученій совѣсти, которыя говорили о грѣхѣ, какой онъ сдѣ­лалъ. Стоя у могилы безвременно погибшаго, у могилы человѣка, во цвѣтѣ лѣтъ прекратившаго свою жизнь, стоя у гроба, конечно, этотъ человѣкъ долженъ былъ, глубоко возмутившись, отыскивать причини смерти. Чтобы найти причину, вызвавшую преждевременную смерть, необходимо было сначала опредѣлить, какого рода могли бытъ эти причины.

Причинъ внѣшнихъ не было. Денежныя средства его, разстроен­ныя прежде, тольхо что поправились. Не было у него и долговъ, чтобы изъ самолюбія, не имѣя возможности удовлетворіпь кредиторовъ, по­

кончить съ собою. Можетъ быть, боязнь предстоящей ему воин­ской повинности? Но изъ писемъ Леонида, которыя здѣсь были прочитаны, мы можемъ прійти къ заключенію, что онъ зналъ жизнь и не могъ не знать, что при настоящихъ облегченныхъ правилахъ военная служба не такъ страшна, какъ это кажется. Онъ могъ ясно понимать, что полтора года казарменной службы не были такъ тя­желы, чтобы предпочесть ей пулю ВЪ ЛОбЪи. Можетъ быть, онъ боялся быть убитымъ на войнѣ? Но война кончилась, и было бы нелогич­но, боясь быть убитымъ чрезъ годъ, убить себя въ нынѣшнемъ году.

Очевидно, такого рода мотивовъ не могло быть. Мотивы, должно быть, лежали во внутреннихъ причинахъ, въ томъ разобщеніи, въ какомъ онъ находился съ родительскимъ домомъ. Можетъ быть, опъ застрѣлился отъ тѣхъ подозрѣній, которыя относительно него ходили по городу. Можетъ быть, и совершенно напрасно покойный обвинялся въ томъ злѣ, которое дикая молва приписывала ему. Можетъ быть, только изъ-за того, что онъ открыто принялъ сторону мачихи, поль­зовался ея ласками, про него говорили такія веши.

Можно еще много подобрать разныхъ другихъ мотивовъ этого са­моубійства. Во всякомъ случаѣ это будутъ мотивы гадательные: дѣйствительные мотивы была извѣстны только ему, и онъ унесъ ихъ съ собой въ могилу.

Такъ можно было разсуждать о мотивахъ самоубійства. Но братъ его Н. А. не могъ такъ разсуждать. Онъ жилъ и разсуждалъ подъ тѣмъ міросозерцаніемъ, которое въ душѣ его было подготовлено разсказами отца, тѣми разсказами, которымъ онъ вторилъ.

При этомъ я не могу не вспомнить одну сцену изъ того событія, котораго онъ былъ свидѣтелемъ. Въ тотъ день, когда трупъ брата поднесли подъ ножъ анатома, чтобы въ нервахъ, застывшей крови, въ разрѣзанномъ сердцѣ отыскать то, что можно было отыскать только въ душѣ, которая подъ ножъ анатома не дается,— въ эту минуту нужно было пощадить Н. А... Отъ высокихъ тоновъ струны лопа­ются на всякомъ инструментѣ. И струны человѣческой души не такъ крѣпки, чтобы могли выдерживать высокіе тоны-

Но даже на самыхъ похоронахъ разыгралась сцена, которой вѣ­рить трудно. Въ ту минуту, когда нужно было смолкнуть и забыться ради общаго горя, его личность сильно задѣваютъ. На могилѣ брата ему посылаютъ такой привѣтъ, который не могъ пройти безслѣдно даже въ здоровой душѣ. У гроба брата ему шлютъ такой привѣтъ: „и ты, подлецъ, пришелъ сюда!"

Одна эта сцена на могилѣ могла окончательно разорвать уже по­дорванную душу. Но у него оставалось одно утѣшеніе, у него было- одно цѣлебное средство,—это деревня, худа онъ могъ уѣхать, откуда Ф. В. выѣхала навсегда, взявъ съ мужа обязательство платитъ ей извѣстную сумму денегъ.

Вдругъ и она ѣдетъ туда. Это была непростительная ошибка съ ея стороны, которая доказываетъ, какъ неосмотрительно поступала покойница, какъ легко она могла дѣлать ошибки. Ona ѣдетъ въ этотъ домъ именно въ то время, когда возмущеніе въ ломѣ дости­гаетъ самыхъ крайнихъ предѣловъ, когда стѣны вопіютъ противъ нея; когда не только родственники, но и чужіе возбуждены и раз­дѣляютъ мнѣніе о томъ, что въ смерти Леонида она виновна. Пріѣздъ ея былъ необыкновенно неудаченъ: она какъ будто пріѣха­ла именно для того зла, которое совершилось для того несчастія, которое обрушилось на голову подсудимаго.

Когда Н. А. возвратился въ деревню послѣ похоронъ, то его здо­ровые, крѣпкіе иервы были уже сильно подорваны. Онъ постоянно ходилъ по комнатѣ и не могъ ничѣмъ заниматься. Его волновала исключительно несчастная судьба покойнаго. Кромѣ того, онъ нахо­дился подъ новымъ тяжелымъ впечатлѣніемъ, которое испыталъ на могилѣ брата. Онъ привыкъ къ подобнымъ впечатлѣніямъ, когда они получались за столомъ, при однихъ и тѣхъ же людяхъ, до извѣстной степени привыкшихъ къ этой обстановкѣ. Но вѣдь слова, сказанныя ему Ф. В. на могилѣ брата, были произнесены во всеуслышаніе, при массѣ окружающихъ постороннихъ людей, которые могли подумать Богъ знаетъ что.

Слова эти, быть можетъ, роковыя, въ ту минуту остались безъ всякаго отвѣта со стороны Н. А. Въ то время онъ еще не могъ чув­ствовать всего значенія этого ужаснаго привѣта, но такого рода чувства долго дѣйствуютъ и не скоро остываютъ

Судьбѣ угодно было, чтобы Ф. В. пріѣхала въ домъ поздно вече­ромъ, въ тотъ самый моментъ, когда Н. А. разговаривалъ о смерти брата съ Абраменксмъ, когда онь уже сильно волновался. Въ этотъ моментъ, когда шла рѣчь о только что пережитомъ несчастій, рана, которая еще не зажила, которая, такъ сказать, затянулась легкой пленкой, вновь была расцарапана. Онъ вновь началъ представлять себѣ всю исторію этого самоубійства, того порядка, который довелъ до самоубійства его брата и всего того, что совершилось. Въ это время сердце его опять начало сильно биться, душа его опять стала страдать отъ того, что уже было пережито; но въ это время онъ еще

сильнѣе страдалъ, .потому что передъ нимъ сразу возстали образы многихъ сценъ.

Я не знаю драмы болѣе удачной по эффекту, нежели та, которую разыграла природа. Въ то время, когда Н. А. говорилъ Абраменкѣ: ,больше ннкго, какъ она виновата⁰,—въ это время входитъ Еременко и говоритъ: „Фанни Владинировна пріѣхала".

Объ этомъ докладываютъ въ и часовъ ночи, когда всѣ домашніе имѣли полное право успокогпъся. Понятно, какое состояніе духа должно было быть у него.

Когда здѣсь объ этомъ состояніи духа спрашивали людей свѣду­щихъ, то по даннымъ науки отвѣть былъ одинъ и тотъ же. Въ это время его аффектъ достигъ высшей степени. Это былъ такой толчокъ человѣческой природѣ, при которомъ въ одно мгновеніе разумъ H воля оставляютъ человѣка: человѣкъ дѣлается рабомъ всего того, что нмъ пережито. Ядъ, котораго такъ много накопилось въ груди, мо­ментально разливается по всему организму, не встрѣчая себѣ ни ма­лѣйшаго противодѣйствія—

Такимъ образомъ мы покончили съ главпымп дѣйствующими ли­цами и съ той обстановкой, при которой они дѣйствовали.

Чтобы понять, какъ быстро эта сцена достигаетъ своей развязки, мнѣ придется сдѣлать отступленіе въ сторон}'. Нужно напомнить вамъ, кто были ея свидѣтели. Большая доля вашего вниманія отдана интересному показанію свидѣтельницы Тюренъ. Ея показаніе дѣй­ствительно интересно, тЬмъ, что къ каждому ея слову можно отко­ситься безъ всякаго довѣрія. И тѣмъ не менѣе она—самая достовѣр­ная свидѣтельница не только самаго факта, но вообще того, что та­мошняя атмосфера вырабатывача изъ людей постороннихъ.

Въ своемъ разсказѣ г-жа Тюренъ представила цѣлую повѣсть о томъ, что совершалось въ это;гь домѣ. Правда, ей все казалось въ мрачныхъ краскахъ, но нѣкоторыя явленія она объясняла очень удачно. Г-жѣ Тюренъ все мерещились поджоги, убійства, отравленія и т. п. Можетъ быть, это особенность ея болѣзни, можетъ быть, русскіе нервы не похожи на нервы людей тѣхъ странъ, гдѣ, благодаря тѣснотѣ на­селенія, преступленія очень часто совершаются и принимаютъ иногда такія тонкія формы, до какихъ наша широкая русская натура еще не доросла. Во всякомъ случаѣ она все видѣла въ темныхъ краскахъ, въ такихъ краскахъ, для названія которыхъ нѣть даже словъ въ томъ языкѣ,-на которомъ она съ нами говорила. Вѣроятно, она всю свою повѣсть охотнѣе сообщила бы тамъ, гдѣ ей пришлось бы говорить на своемъ природномъ языкѣ, безъ всякой поддѣлки. .

И я думаю, что въ этомъ докѣ были причины, которыя распола­гали въ такому міросозерцанію людей, живущихъ тамъ...

Съ другой стороны были люди, которые раздѣляли общее горе, и это было тѣмъ опаснѣе, что раздѣляли искренно. Во время ссоры, происходившей въ корридорѣ и въ той комнатѣ, гдѣ совершилось несчастіе, туда и сюда постоянно бѣгали тѣ женщины, которыя жили въ качествѣ гувернантокъ и боннъ. Г-жа Тюремъ нѣсколько разъ вбѣгала въ дѣтскую — узнать, спятъ ли дѣти: то она опять бѣжитъ въ корридоръ, то побѣжитъ въ столовую. Каждому незначительному дѣйствію она придаетъ значеніе. Когда Ф. В. начинаетъ раздѣваться, съ цѣлью остаться ночевать, г-жѣ Тюренъ представлятся, что она ищетъ пистолетъ. Когда пріѣхавшая съ Ф. В. г-жа Волковникова вы­ходить въ переднюю (мы этого вопроса не разъяснили, хотя его очень легко можно было разъяснить), ей кажется, что она ходила за пистолетомъ, что она принесла его, или что-то въ родѣ этого.

Всему этому вѣрить нельзя. Но повѣрьте же тому, что, вѣроятно, г-жа Тюренъ первая вызвала всю эту страшную сцену.

Послѣ долгой суеты она обращается къ Н. А. и говоритъ: „спѣ­шите къ вашему отцу,—ваша матушка, Фанни Владимировна, что-то хочетъ сдѣлать ему®.

Такія слова, какъ искра къ пороху, были поднесены человѣку, находившемуся въ высшемъ состояніи аффекта, человѣку, который въ этотъ день подводилъ итогъ своимъ страданьямъ.

Къ несчастію, мы поздно хватились, что эксперты не слышали об­винительнаго акта; поэтому я нс могъ съ достаточной яспостью раз­смотрѣть вопросъ о самыхъ выстрѣлахъ. Между прочимъ здѣсь было сказано, что имвыстрѣлы были сознательно направлены въ цѣль. Но для пасъ пе имѣетъ особеннаго значенія число выстрѣловъ. Для насъ важенъ другой вопросъ, — о той рѣшимости, съ какою былъ сдѣланъ первый выстрѣлъ. Если вы вспомните то разстояніе, на ко­торомъ были произведены выстрѣлы, то увидите, что первая пуля была смертельна, что она положила женщину Ea мѣстѣ, а прочія уже вошли въ трупъ,—изнизали тѣло уже погибшей женщины. Очевидно, человѣкъ, который производилъ эти посмертные выстрѣлы, уже не владѣлъ своей рукой. Тутъ былъ человѣкъ, который дѣйствовалъ въ страхѣ того зла, которое отдѣлило его руку отъ сознанія, оконча­тельно помраченнаго искрой—крикомъ Тюренъ и позднимъ пріѣздомъ Ф. В. Лукашевичъ.

Убійство совершается мгновенно. Раздирательныя сцены слѣдуютъ одна за другой. Проблескъ сознанія, что сдѣлано великое, ужасное

зло... Оаъ бѣжитъ заявить сельской полиціи о томъ, что случилось. Его догоняютъ, берутъ. Онъ приходитъ въ какое-то изступленіе, на­чинаетъ рвать на себѣ платье. Потокъ это возбужденіе сразу пере­ходить въ минорный тонъ. Сынъ становится на колѣни передъ отцомъ и просить прощенія: ,прости отецъ! а убилъ твою жену, мою ма- чиху*. Отецъ, въ свою очередь, стоя на колѣняхъ, умоляетъ сына не налагать на себя рукъ.

Можетъ быть, эти факты, которые имѣти мѣсто вслѣдъ за вы­стрѣлами, нс подходятъ подъ картину аффекта? Но представители науки, конечно, не откажутъ мнѣ въ отвѣтѣ, если бы я предложилъ ямъ такой категорическій вопросъ: всѣ ли случаи и всѣ ли формы душевныхъ болѣзней записали они на страницахъ своей медицины? Можно ли признать, что изложенныя по этому предмету правила ни­когда никакимъ исключеніямъ подвергаться не могутъ? Навѣрное, представители науки скажутъ, что на подобные вопросы другого от­вѣта, кромѣ отрицательнаго, быть не можетъ. Дѣйствительно, многіе факты въ судебной медицинѣ уже обобщены, но наука еще далеко не дошла до такихъ положеній, которыя бы представляли собою мате­матическія истины, по которымъ можно было бы заранѣе опредѣлить, какимъ логическимъ закономъ разрѣшается та или другая задача. Поэтому дальнѣйшее поведеніе Лукашевича, если и не вполнѣ со­впадаетъ съ тѣмъ, какъ обыкновенно разрѣшаются аффекты, все же не можетъ служить доказательствомъ того, что онъ совершилъ зло сознательно. Наконецъ, одинъ изъ представителей науки обратилъ здѣсь вниманіе на случай, который свидѣтельствуетъ о замѣчатель­ной сознательности убійцы въ состояніи аффекта. Это—случай, когда отецъ въ состояніи аффекта зарѣзалъ своихъ дѣтей, затѣмъ отпра­вился въ полицію заявить объ этомъ и иросилъ, чтобы, прежде чѣмъ его арестуютъ, ему подали медицинскую помощь.

Странныя бываютъ явленія въ природѣ человѣка, и наука еще не сказала намъ своего послѣдняго слова. Сознаніе и безсознательность, воля и безволіе такъ перепутываются въ душѣ человѣка, что, сколько бы мы ни изучали ея природу, мы никогда не можемъ сказать, что въ будущемъ каждый отдѣльный фактъ изъ жизни отдѣльнаго индивиду­ума не представятъ ничего такого, что бы намъ еще не было извѣ­стно, еще не было нами вполнѣ изучено.»

(Послѣ трехминутноі музы). Около мертваго трупа Фанни Влади­мировны началось судебное слѣдствіе. Судебный слѣдователь соби­ралъ данныя о томъ, какимъ образомъ произошла эта смерть. Судеб­ный слѣдователь убѣдился даже въ томъ, что мертвый трупъ унесъ

не одну жизнь, что онъ унесъ съ собою въ могилу жизнь, еще не на­чавшуюся, а только зарождавшуюся. Но уже самъ прокуроръ и обви­нительная камера не признали возможнымъ вмѣнять въ вину Лукаше­вичу, чтобы онъ зналъ, что мачта его была беременна. Этотъ фактъ былъ внѣ его воли. Я даже не знаю, для чего упоминаютъ о томъ, что она была беременна, если это не можетъ имѣть никакого отно­шенія къ его дѣянію. Я думаю, что правильно поставленная юстиція всякое случайнее зло, стоящее внѣ нашей воли, не можетъ выста­влять на судъ, доколѣ желаетъ, чтобы вангь приговоръ былъ приго­воромъ чистаго правосудія. И если указываютъ на то, какія неожи­данныя послѣдствія произошли отъ того или другого дѣянія, послѣд­ствія, которыя были для насъ самихъ невѣдомы, но отъ которыхъ пострадало еще другое лицо, этимъ сводятъ современное состояніе юридической науки на старыя понятія, согласно которымъ наказаніе есть возмездіе за содѣянное зло. Между тѣмъ современное правосудіе имѣетъ болѣе высокія задачи, его цѣль не карать и не миловать, а разрѣшать вопросы о виновности по внутреннему убѣжденію и чистой совѣсти.

Прежде чѣмъ окончить защиту, мнѣ нужно остановиться на нѣ­которыхъ мелкихъ замѣчаніяхъ представителя обвиненія, въ рѣчь ко­тораго вкрались нѣсколько уродливыхъ соображеній. Со стороны обвиненія вамъ, между прочимъ, было указано на то, что на настоя­щемъ слѣдствіи нѣкоторые свидѣтели, преимущественно свидѣтели подсудимаго, сознательно добавили такія событія, о которыхъ не было сказано на предварительномъ слѣдствіи, предполагая, что такія собы­тія, хотя ихъ на самомъ дѣлѣ не было, помогутъ подсудимому.

Я долженъ защитить подсудимаго отъ подобнаго нареканія.

Здѣсь было указано на показанія двухъ свидѣтелей,—старика Лу­кашевича и г-жи Тюрсвъ. Г-жа Тюрекъ прямо заявила, что нѣкото­рыя событія, записанныя на предварительномъ слѣдствіи, не совпа­даютъ съ тѣмъ, что она говорила. Я думаю, если принять во внима­ніе, что слѣдствіе писано на русскомъ языкѣ и писано совершенно правильно, чисто русскимъ человѣкомъ, то не будетъ никакого сомнѣ- нія въ томъ, что нѣкоторыя слова свидѣтельницы, плохо владѣющей русскимъ языкомъ, прошли еще черезъ цензуру судебнаго слѣдова­теля,—онъ выправить мысль просто въ интересахъ грамотности. Въ этомъ легко убѣдиться, если мы вспомнимъ показаніе Тюренъ, данное ею здѣсь на судѣ.

Но не такъ рѣзки соображенія г. прокурора относительно пока­занія Тюренъ, какъ относительно показанія отца Лукашевича. Про­

куроръ говорить, ччо г. Лукашевичъ не помѣстилъ въ предваритель­номъ слѣдствія важнаго факта, на который ссылается здѣсь на судѣ,— объ одномъ изъ номеровъ той гостиницы, въ моторомъ будто бы покойная жена его имѣла свиданіе съ пасынкомъ Леонидомъ. Что подобнаго рода фактъ созданъ свидѣтелемъ, а не нами, что въ этомъ фактѣ ни мало не повиненъ подсудимый, это видно изъ характера нашей зашиты. Едва настоящее дѣло, въ силу захода, перешло въ мои руки, какъ подсудимый слишкомъ хорошо понять и узналъ, что на такія сомнительныя данныя представитель его на судѣ ссылаться не будетъ; что представитель его на судѣ не возьметъ на свою со­вѣсть, не будучи внутренно убѣжденъ, клеветать на покойную жен­щину; что въ этомъ отношеніи защита ограничится только указаніемъ на то, что А. Лукашевичъ, вѣрилъ ли или не вѣрилъ онъ, говорилъ ли правду, или клеветалъ на свою покойную жену, но объ этомъ фактѣ передалъ IL Лукашевичу и такимъ образомъ пустилъ въ его больную душу подозрѣніе.

Во всякомъ случаѣ анализъ этого случая съ покойными второй женой А. Лукашевича и сыномъ его Ленидомъ вовсе не входить въ нашу задачу. Да это не можетъ входитъ и въ задачи представителя обвиненія, потому что эти лица уже ушли оть нашего земного суда, уже явились на судъ небесный, на тотъ судъ, который всякому воз­даетъ по дѣламъ его.

Яне буду останавливаться па другихъ мелкихъ соображеніяхъ представителя обиненія. Представитель обвиненія между прочимъ указываетъ на то, что показанія всѣхъ домашнихъ свидѣтелей, совер­шенно согласныя между собой, возникли па почвѣ предварительныхъ соглашеній, что показанія эти о характерѣ покойной рѣзко отлича­ются отъ показаній другихъ, постороннихъ свидѣтелей относитель­но ея личности. Понятное дѣло, что подобнаго рода соглашенія мо­гутъ быть установлены только тѣми лицами, въ интересахъ кото­рыхъ заставить свидѣтелей показывать на судѣ въ туили другую сторону.

Но у насъ есть русская пословица, довольно удачно обрисовываю* щая характеръ человѣка, живущаго въ семьѣ „въ людяхъ—ангелъ, не жена; въ домѣ, съ мужемъ—сатана*. Человѣкъ можетъ быть дома одинъ: можетъ и поссориться, и подраться; но какъ только явится къ постороннимъ людямъ, онъ будетъ совершенно другой. Чувство ли деликатности, ложный ли стыдъ, но во всякомъ случаѣ въ человѣкѣ есть какое-то чувство, которое заставляетъ его дома быть однимъ, а внѣ дома другимъ. На людяхъ человѣкъ всегда сдерживается отъ

тѣхъ різкостей, которыми судьба его надѣлила. Поэтому нѣтъ ни­чего удивительнаго, если Фанни Владимировна внѣ дома выказывала иногда такія качества, которыхъ въ домѣ никогда не проявляла.

Вотъ тѣ мелкія замѣчанія, которыя я имѣлъ сдѣлать противъ нѣ­которыхъ соображеній прокурора.

Оканчивая свою обвинительную рѣчь, прокуроръ опять-таки оста­новился на предумышленномъ убійствѣ. Отрицая въ данномъ случаѣ возможность убійства въ запальчивости, онъ утверждалъ, что Н. Лу­кашевичу выгодно было оставаться въ домѣ отца, и этимъ мотивиро­валъ то дѣяніе, которое Лукашевичъ совершилъ противъ Фанни Вла­димировны. Если бы только тахая цѣль была въ дѣяніи подсудимаго, то Лукашевичъ, нс будучи отъ природы совершенно лишенъ здраваго смысла, долженъ бы былъ понимать, что хотя бы даже подобнаго рода дѣяніе и совершилось, хотя бы ему и удалось удалить этимъ путемъ изъ дома мачиху, но и саиъ онъ въ этомъ домѣ не остался €ы. Когда люди прибѣгаютъ къ извѣстному средству, то прежде всего думаютъ о цѣлесообразности этого средства. А если мы остановимся на цѣлесообразности, то увидимъ, что въ этомъ отношеніи прокуроръ безусловно проигралъ свою мысль. Если подсудимому выгодно было остаться въ домѣ изъ какихъ-то корыстныхъ видовъ, то ему также было выгодно въ тѣ тяжелые дни, когда братъ его лежалъ въ гробу, быть какъ можно ласковѣе съ своей мачихой, которую онъ считалъ виновницей смерти брата. Отъ смерти брата онъ вдвое разбогатѣлъ и долженъ былъ отказаться отъ всякаго возмущенія противъ ма- чихи. Обыкновенно, когда къ такимъ людямъ переходятъ средства, они бываютъ очень рады тому, что чья-то другая рука позаботилась о благѣ ихъ и увеличила ихъ благосостояніе. Такимъ образомъ эти два основанія умышленнаго убійства падаютъ сами собою.

Я вначалѣ предполагалъ другой способъ изслѣдованія настоящаго дѣла, способъ подведенія дѣянія подсудимаго подъ запальчивость, к думалъ, что по отношенію къ запальчивости мнѣ придется долго бо­роться съ прокуроромъ. Но прокуроръ самъ достаточно подробна доказывалъ, что западьчивости здѣсь нѣть; по его мнѣнію, здѣсь должно быть что-нибудь одно: или выше запальчивости, или ниже запальчивости. Такимъ образомъ самъ прокуроръ указалъ намъ на невозможность подведенія настоящаго дѣянія подъ запальчивость и раздраженіе.

Тѣмъ не менѣе передъ паки всс-таки мертвое тѣло, которое бы не было мертвымъ, если бы въ 1878 г. пе существовало ночи на

2? j

25-е октября. Но такъ какъ эта роковая ночь была, к обстановка ея вызвала печальный поступокъ со стороны Я Лукашевича, то я утверждаю, что здѣсь никакого умысла не было, что сама рука под­нялась въ то время, когда онъ былъ выведенъ изъ себя сбивающимъ, съ толку крикомъ г-жи Тюренъ, которой казалось, что отцу его гро­зитъ какая-то опасность, которая испугалась какой-то драки.

Если это такъ, то, хотя Н. Лукашевичъ поступилъ и неосторожно,, тѣмъ не менѣе онъ не совершилъ преступленіе, а впалъ въ преступле­ніе. Его душа, подавленная предшествующимъ горемъ, была доведена до такого состоянія, которое, наконецъ, превысило его силы, онъ не перенесъ этого и впалъ въ преступленіе. Часто у людей не его темперамента, не его закала, у людей старыхъ, опытныхъ, являются такія дѣйствія, которыя свидѣтельствуютъ намъ, что многіе люди, въ высшей степени достойные, повидимому застрахованные обстоятель­ствами дшзни отъ всякихъ побужденій къ тому или другому преступ­ному дѣянію, нерѣдко совершаютъ преступленія. И ихъ оправдыва­ютъ. И понятно: когда заберется въ душу тотъ червь, который по­коится неизвѣстно гдѣ и незамѣтно подтачиваетъ духовныя силы человѣка, то вдругъ, моментально, существо разумное превращается въ существо непонятное,—въ дикаго звѣря... Вотъ почему я думаю, что и въ данномъ случаѣ будетъ справедливо признать то состояніе души, при которомъ нѣтъ мѣста для вмѣненія, то безпамятство, до котораго человѣкъ былъ доведенъ путями, часто скрытыми отъ насъ.

Я всегда раздѣляю то убѣжденіе, что есть истинный смыслъ у законодателя, который менѣе преслѣдуетъ людей, совершившихъ из­вѣстное зло, если предшествующія обстоятельства располагали къ этому. Напримѣръ, если въ пьяномъ видѣ человѣкъ совершаетъ пре­ступленіе, то принимается во вниманіе, какимъ образомъ человѣкъ очутился въ такомъ состояніи. Хотя человѣка въ пьяномъ видѣ за­конодатель признаетъ въ извѣстной степени больнымъ, тѣмъ не менѣе, если человѣкъ искусственно, умышленно привелъ себя въ такое состояніе, то онъ карается. Если же человѣкъ постоянно находится въ состояніи опьяненія, то законодатель относится къ нему гораздо снисходительнѣе.

Опьяняетъ душу человѣческую не одно вино. Опьяняютъ еще и страсти: гнѣвъ, вражда, ненависть, ревность, месть и многія другія, между которыми бываютъ даже благородныя побужденія. Поэтому нѣтъ ничего труднѣе, какъ анализировать душу и сердце человѣка. Здѣсь нужно тщательно разобрать, какое чувство закоренилось въ груди, откуда это чувство явилось, когда и какъ оно развивалось?

Конечно, разсудительный человѣкъ долженъ избѣгать стоять на та­кой дорогѣ, гдѣ єну грозить какая-нибудь опасность. Но вотъ что бываетъ: иногда то или другое злое чувство искусственно развиваютъ даже тѣ самыя лица, противъ которыхъ оно направлено. Въ дѣдѣ Лукашевича замѣчательно ясно обрисовалось, какъ это злое чувство сѣяли другіе: Н. А. представлялъ собою только почву, на которой щед­рой рукой разбрасывались разнаго рода сѣмена, сѣмена того, чта могло только угнетать его душу. Отъ самаго рожденія онъ былъ лишенъ всего того, что могло бы правильно развить его душу. На­конецъ, послѣ тяжелой болѣзни, послѣ изнурительныхъ походовъ онъ довольно долгое время почти на каждомъ шагу сталкивается съ несчастной Фанни Владимировной, въ которой было все, что угодно, но только не было любви, мира, не было человѣческихъ отношеній къ Николаю Лукашевичу. Поэтому я думаю, что голосъ защитника въ этомъ случаѣ есть голосъ смысла человѣческаго, что я говорю не столько въ интересахъ подсудимаго, сколько въ интересахъ правосудія. Сознавая, что на Моихъ плечахъ виситъ судьба подсу­димаго, я въ то же время чувствую, что на моей обязанности ле­жать высокая задача содѣйствовать правильному отправленію право­судія.

Представители науки ясно сказали намъ, что мы имѣемъ дѣло съ аффектомъ, при чемъ одинъ изъ нихъ отнесъ, и совершенно основа­тельно, этотъ аффектъ къ аффектамъ высшей степени. Вы скажете, какъ же при совершившемся злѣ, при признаніи со стороны самого Лукашевича того факта, что онъ застрѣлилъ свою мачиху, какимъ же образомъ можно сказать, что онъ въ этомъ не виновенъ? Я не стану на это возражать моими соображеніями, но скажу словами одного изъ достойнѣйшихъ представителей вашей власти,—словами одного изъ присяжныхъ засѣдателей.

Недавно, двѣ-три недѣли тому назадъ, Петербургскій окружный судъ, послѣ довольно продолжительной сессіи, закончилъ свои заня­тія. Когда предсѣдатель суда благодарилъ присяжныхъ этой сессіи за тотъ трудъ, который они понесли, то изъ среды ихъ выступилъ почтенный профессоръ Таганцевъ и, обратясь къ суду съ рѣчью отъ лица своихъ товарищей, сказалъ: „Присяжные засѣдатели, въ свою очередь, приносятъ признательность суду за доставленіе имъ возмож­ности изслѣдовать всякое дѣло до мелочей’... При этомъ профессоръ добавилъ: ,Уходя изъ залы суда, присяжные чувствуютъ, что они честно исполнили свою задачу. Да не смутитъ судъ тотъ фактъ, что мы нерѣдко выносили оправдательные вердикты, несмотря на то, что

ліянія были совершены. Для того, чтобы признать человѣка винов­нымъ, еще недостаточно одного факта, имъ совершеннаго: мы ищемъ въ дѣяніи его злой воли, к только тогда, когда злая воля оказывается въ наличности, для насъ виновность человѣка становится внѣ вся­каго сомнѣнія; въ противномъ же случаѣ совѣсть не дозволяетъ намъ обвинить человѣка¹.

Что же такое злая воля? Мнѣ думается, злая воля—это та способ­ность человѣка, тотъ грѣхъ человѣческой души, когда, понимая зло, человѣкъ желает его сдѣлать, когда личный или имущественный ин­тересъ стоитъ у человѣка на первомъ планѣ; когда изъ-за того илц другого интереса человѣкъ не желаетъ знать ничьихъ страданій; ко­гда самолюбіе пли корысть заглушаютъ для него стомы и мольбы жертвы; когда человѣкъ говорить себѣ: ,въ моей собственной водѣ предписано ему умереть, и онъ долженъ умереть¹.

Вотъ злая воля. Карайте злодѣевъ! Но когда такой злой воли нѣтъ,—пощадите душу человѣка. Въ томъ или другомъ злѣ часто сквозь гниль просвѣчиваетъ чистое существо. Когда вы увидите, что есть только верхушка зла, а внутри лежитъ здоровый зародышъ души, случайно зараженной, тогда по совѣсти вы должны освободить такую душу отъ злокачественныхъ наростовъ, вы должны пощадить эту душу. Когда вы увидите руку, обагренную кровью, думайте, что это преступная рука; но когда подъ этою кровью видна бѣлая, чи­стая, на преступленіе неспособная рука, тогда остановитесь: эта рука еще способна па человѣческія дѣла. Если я сію минуту наткнулся на зужу крови, виновата ли моя рука? Когда другая сила, сила внѣш­нихъ обстоятельствъ натолкнетъ меня на зло, будетъ ли моя вина?

Когда передъ вами предстанутъ люди, въ изслѣдованіи жизни которыхъ вы увидите, что въ ихъ катихизисѣ написано, что для лич­ныхъ, или даже общественныхъ цѣлей, они готовы на всякое убій­ство,—карайте ихъ. Когда передъ вами стоятъ люди, которые въ борьбѣ за тоть или другой принципъ, задавшись извѣстными цѣлями, не разбираютъ средствъ,—карайте ихъ, не останавливаясь ни на ми­нуту. Но когда передъ вами стоитъ человѣкъ, котораго випа вотъ въ чемъ: одни пришли, мечъ принесли; другіе наточили; сама жертва пришла, подняла этотъ мечъ; нашлись и тѣ, которые дали мечъ въ руки,—то вы подумайте, можно ли покарать этого человѣка?

Таковъ, по обстоятельствамъ дѣла, оказывается подсудимый Я- Лукашевичъ.

Мечъ ему принесъ отецъ, точили его друзья, плохіе друзья — гувернантки и бонны, которыя каждую минут}'приносили все необ-

Ди с Н. А. Лукашевича.

холимое, чтобы мечъ ие затупился зъ его рукахъ. Сама жертва играла съ этимъ мечомъ: она не оберегалась, а когда мечъ былъ уже поднятъ, она сама пришла, хотя тотъ вовсе и не думалъ...

Все совершилось въ одну минуту. Эго не было то раздра­женіе, при которомъ человѣкъ схватилъ оружіе и пошелъ отыски­вать жертву. Это рѣдкій случай, что жертва сама пришла, сама искала возможности, чтобы изъ человѣка сдѣлать звѣря.

Припомните, что происходило въ то время въ корридорѣ доиа Лукашевичей, припомните всю ту суету, какая тамъ была, и скажите достойный вашъ приговоръ. Онъ пишется не на тѣлѣ, а на душѣ человѣка, который понесетъ позоръ.

Не могу не закончить мое послѣднее слово просьбой къ вамъ, просьбой, обращенной когда-то въ этой залѣ къ другимъ слушате­лямъ, которые сказали одно слово, и человѣкъ былъ чистъ отъ суда.

Вѣроятно, многіе изъ васъ въ часы досуга бывали въ театрѣ и видѣли на сценѣ передъ собой пьесу, въ которой ревнивый любов­никъ, въ дикомъ возбужденіи своихъ страстей, пронзаетъ кинжаломъ своего врага. Вы тогда приходили въ экстазъ, вы аплодировали, вамъ это казалось такимъ естественнымъ чувствомъ: вы аплодиро­вали не тому, кто такъ вѣрно изобразилъ эту ужасную сцену, но тому, кто дѣйствовалъ въ этой сценѣ.

И вотъ передъ вами теперь стоить и смотритъ на васъ человѣкъ, который не роль играетъ, а со страхомъ ожидаетъ вашего приговора на всю жизнь. Передъ вами стоитъ человѣкъ, который не искалъ преступленія, но котораго преслѣдовало преступленіе. Неужели для этого человѣка уже ничего болѣе не осталось, кромѣ суроваго, кромѣ холоднаго обвинительнаго приговора? Суровый приговоръ оконча­тельно отравитъ его на всю жизнь. Семейство Лукашевича много пережило горя. Въ этомъ семействѣ весь путъ испешреаъ кровью, трупъ лежалъ, жизнь уничтожалась.

Спросите вашъ здравый смыслъ, будетъ ли суровый приговоръ соотвѣтствовать интересамъ правосудія? Посовѣтуйтесь объ этомъ съ вашею умиротворяющею совѣстью и скажите вашъ справедливый приговоръ,—мы примемъ его съ благодарностью...