Дѣло Харьковскаго Общества Взаимнаго Кредита.

Дѣло Харьковскаго Общества Взаимнаго Кредита: Левченко и др.,

обв. въ растратѣ и небрежномъ храненіи денежныхъ суммъ.

Въ 1880-мъ году въ дѣлахъ Харьковскаго Общества Взаимнаго Кредита назначенной совѣтомъ банка ревизіей былъ обнаруженъ цѣлый рядъ злоупо­требленій.

Было выяснено, что въ теченіе многихъ лѣтъ неправильно велись книги банка; что, вопреки уставу банка, не дѣлалась ежегодная провѣрка его отчет­ности; что банкъ производилъ недозволенныя уставомъ сдѣлки и т. д.

Производившіяся въ отдѣлѣ текущихъ счетовъ операціи не оставляли со­мнѣнія въ преступномъ ихъ характерѣ. Стоявшій во главѣ этого отдѣла кас­сиръ и членъ правленія А. Левченко былъ однимъ изъ видныхъ дѣятелей банка. Онъ слылъ богатымъ человѣкомъ, виднымъ дѣльцомъ, обладающимъ въ финансовыхъ дѣлахъ большими способностями. Довѣріе къ нему какъ со стороны его сослуживцевъ по банку, такъ и со стороны публики было не­ограниченное, чѣмъ онъ широко воспользовался.

Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ онъ путемъ неправильнаго веденія книгъ при­своилъ себѣ около 350 тысячъ рублей. Вносимыя вкладчиками деньги по его распоряженію записывались болѣе ранними числами лишь тогда, когда вклад­чики являлись за своими деньгами; онъ скрывалъ вносимые въ банкъ цѣнные пакеты и учитывалъ въ свою пользу представленные банку для учета векселя. По его объясненію, неправильное счетоводство велось потому, что у него за массой работы не хватало времени, для того чтобы слѣдить за книгами, а изъ денеіъ онъ присвоилъ себѣ лишь 50 тысячъ, которыя онъ обязуется воз­вратить.

Помимо дѣйствій Левченко, неправомѣрной казалась и дѣятельность дру­гихъ членовъ правленія.

Было обнаружено, что банкъ принималъ къ учету векселя не только безъ подписи бланконадписателя, какъ это требуется уставомъ банка, но и безъ вся- 25

кой подписи; именныя цѣнныя бумаги принимались банкомъ безъ передаточной надписи и, слѣдовательно, ни въ какомъ случаѣ не могли сдѣлаться собствен­ностью банка.

Правила банка о ежегодной провѣркѣ отчетности не исполнялись и за 879-й годъ, въ который больше всего было присвоено Левченко, никакихъ упущеній въ книгахъ замѣчено не было.

Всѣ эти обстоятельства привели къ заключенію, что правленіе, обязанное въ силу устава банка завѣдывать его дѣлами, относилось къ своимъ обязанно­стямъ небрежно, и поэтому весь составъ правленія съ предсѣдателемъ Сливиц- кимъ во главѣ былъ преданъ суду за небрежность при исполненіи служебныхъ обязанностей (351 и 359 ст. Ул. о нак.).

Левченко былъ преданъ суду за растрату и за злонамѣренныя дѣйствія при производствѣ ссудъ и выдачѣ вкладовъ.

Трофимовъ, ведшій книгу текущихъ счетовъ, обвинялся въ составленіи не­правильныхъ отчетовъ для сокрытія преступныхъ дѣйствій (13 и 359 ст. Ул. о наказ.).

Лысогоренко — въ томъ, что, какъ депутатъ, небрежно исполнялъ свои обязанности (417 ст. Ул. о нак.).

Всѣ подсудимые были преданы Харьковскому окружному суду съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей. Засѣданіе происходило съ 21 по 25 мая 1881 года.

Предсѣдательствовалъ Любовицкій. Обвинялъ Дукмасовъ. Гражданскій искъ со стороны Харьковскаго О-ва Взаимнаго кредита поддерживалъ Ф. Н. Плевако.

Защищали прис. повѣр.: Андреевскій, Стойкинъ, Бѣлинскій, Клоповъ, Cax- новскій и Краснопольскій.

Присяжные засѣдатели оправдали всѣхъ, кромѣ Левченко. Онъ признанъ виновнымъ, но заслуживающимъ снисхожденія, въ присвоеніи и растратѣ какъ банковскихъ денегъ, такъ и денегъ миссіонерскаго о-ва.

Судъ приговорилъ его къ ссылкѣ на 4 года въ Омскую губернію съ лише­ніемъ всѣхъ особенныхъ правъ и преимуществъ.

Рѣчь повѣреннаго гражданскаго истца.

Язадержу ваше вниманіе на перепутья отъ обвиненія къ защитѣ. Такъ какъ всякая задержка непріятна, то я буду немногословенъ. Меня обязываетъ къ этому и то, что матеріалъ даннаго дѣла дѣ­лаетъ безспорнымъ, что я хотѣлъ доказывать на судѣ: г.

и прочіе подсудимые серьезно не оспаривали итоговъ ущерба, опре­дѣленныхъ экспертизой.

Бороться со зломъ я буду не въ виду законовъ, которые форму­лировали въ обвинительномъ актѣ совершившійся фактъ; я буду бо­роться въ виду закона, вытекающаго изъ изученія приговоровъ, вы­носимыхъ присяжными, нашими русскими присяжными,— закона, обоб­щающаго факты изъ исторіи этого молодого института: этотъ законъ — значительное количество, быть можетъ нигдѣ не повторяющееся, оправданій при сознаніи вины, доходящее иногда до отрицанія подсу­димымъ признаннаго факта.

Здѣсь, несомнѣнно, немалую роль играетъ все переносящая, не­злопамятная, любвеобильная славянская натура русскихъ присяж­ныхъ; несомнѣнно, еще болѣе вліяетъ ваше знаніе среды и условій всякаго дѣла, мощно диктующихъ вамъ внѣшне непонятное, но вну­тренно разумное сужденіе о людяхъ и фактахъ.

Въ виду этого закона я долженъ доказать вамъ, что здѣсь нѣтъ данныхъ для отрицанія тѣхъ преступныхъ фактовъ, которые откры­ваетъ искъ отъ общества къ виновникамъ факта.

Возникновеніе настоящаго преступленія—исторія древняя; это — исторія о возникновеніи общества взаимнаго кредита въ Харьковѣ, исторія возникновенія подобныхъ обществъ въ Россіи. Одна и та же, почти шаблонная лѣтопись: додумалось и наше общество до идеи товарищества, банковъ, какъ конкуренціи союза малыхъ капиталовъ съ крупными капиталистами. Начали возникать одни за другими многоразличные союзы. Сначала, конечно, вѣра въ идеалъ, восторгъ: служатся молебны съ приглашеніемъ чудотворныхъ иконъ, устраива­ются обѣды, на которыхъ пьютъ тосты за предержащую власть, про­износятъ спичи, задыхаются отъ восторга, что у насъ такъ много геніевъ' и мужей добра и правды, моментально могущихъ осуществить самыя пламенныя мечты общества.

Первый день банковой жизни кончается изобильными изліяніями, объятіями, поцѣлуями, а затѣмъ банкъ вступаетъ въ свою нормаль­ную жизнь.

Но проходитъ пора. Избранники начинаютъ забираться властью, начинается несоблюденіе тѣхъ формъ, которыя только и могутъ слу­жить гарантіей для всякаго члена общества, что избранныя власти дѣлаютъ дѣло. Начинается извѣстная картина: большею частью одинъ человѣкъ, болѣе опытный, забираетъ все дѣло, выказываетъ большую 25»

сноровку, избирается своими товарищами и дѣло принимаетъ форму единовластія,—великій визирь и спящій диванъ.

Но великій визирь, заправляя дѣлами банка, все-таки долженъ- помнить, что власть принадлежитъ тѣмъ, кто избралъ его, и нерѣдко возвращается къ своему источнику въ формѣ перевыборовъ. Нѣко- рая мягкость, доброта, снисходительность къ заемщикамъ—и для русскаго человѣка этого довольно.

Впослѣдствіи на общемъ собраніи провѣрки не дѣлается. Начи­наются оваціи, „хорошо", „благодаримъ", „управляйте нами", и „рас­поряжайтесь".

Года черезъ 2—3 выражается желаніе возвеличить своихъ избран­никовъ стипендіями, серьезно помышляютъ объ увѣковѣченіи доро­гихъ чертъ лица благодѣтеля въ потомствѣ помѣщеніемъ его портрета въ совѣтѣ общества.

Но вотъ очарованіе прошло. Какъ ни быстро мы создаемъ, а еще быстрѣе разбиваемъ наши идолы, вѣру замѣняемъ безвѣріемъ, довѣ­ріе къ избранникамъ—довѣріемъ ко всякой клеветѣ, ко всякому слуху о наживѣ, захватѣ, растратѣ.

У васъ въ харьковскомъ обществѣ разочарованіе тоже настало.

Но у васъ по крайней мѣрѣ разочарованіе было основательно. Левченко можно поблагодарить за единственно оказанную имъ услугу во время его управленія: онъ цѣной расхищенныхъ денегъ, правда, нѣсколько высокой цѣной, купилъ вамъ правомѣрное разочарованіе.

Великимъ визиремъ харьковскаго общества взаимнаго кредита былъ Левченко. Онъ одинъ при дремотѣ своихъ, мѣтко названныхъ „аксе- суарными", помощниковъ правилъ самовластно дѣлами общества и разрушилъ его чуть не въ конецъ.

Рождается вопросъ: какимъ образомъ общество могло такъ же­стоко ошибиться относительно этого человѣка?

Левченко внушалъ довѣріе двумя своими качествами: внѣшнимъ и внутреннимъ.

Внѣшнее, это — его крупная коммерческая сила; его имущественная мощь, благодаря которой онъ былъ, по мнѣнію общества, способнымъ не только взять на себя, но и выполнить самыя цѣнныя обязанности.

Внутреннее, это — его снисходительность, вѣрность данному слову, способность не только войти, но и развести чужое горе.

Случаи, о которыхъ говорилъ Левченко, случаи, гдѣ, благодаря

ему и ему одному, спасались цѣлыя состоянія, не подлежатъ никакому сомнѣнію. Но дѣйствительно ли эти качества такъ прочны, какъ ду­мали о Левченко его довѣрители?

Я думаю, что и въ лучшей порѣ своей въ нихъ было много кажу­щагося, искусственнаго. Если вы отнесетесь критически къ напра­вленію моей задачи, то увидите, что богатство Левченко значительно суживается. Онъ дѣлается крупнымъ собственникомъ только тогда, когда касса общества переходитъ въ его руки. И немудрено. Не фабрики и шахты каменноугольныя обогатили его, а обогатила его ему одному вѣдомая шахта въ формѣ банковаго сундука, шахта, не требовавшая большихъ затратъ и снабжавшая своего владѣльца ас­сигнаціями и благороднымъ металломъ по желанію...

Если вы отнесетесь критически ко внутреннимъ качествамъ Лев­ченко, то вы исключите изъ числа ихъ довѣріе.

Довѣріе — сестра вѣры. Оба качества не всегда въ ладу съ логи­кой.

А Левченко не могъ не заботиться о довѣріи. Вѣдь время отъ времени власть возвращалась къ избирателямъ. Надо было дѣйство­вать на нихъ однимъ изъ лучшихъ свойствъ хорошаго человѣка— дѣлами, внушающими довѣріе. Исполнять же слово, когда оно отно­силось къ общественному кредиту, помогать деньгами и средствами Левченко было и легко и нужно: легко — ибо ничего нѣтъ легче, какъ творить добро чужими средствами.

Не зная источника добра, люди восторгаются дѣлами дѣятеля; но дѣятель добра тогда только высокъ и святъ, когда свои добрыя же­ланія онъ исполняетъ своими собственными средствами, побѣждая во имя добра эгоистическую волю, неохотно разстающуюся съ тѣмъ, что нужно самому обладателю. Тогда дѣятель добра добродѣтеленъ дѣй­ствительно.

При изученіи дѣла мы видимъ, что не только Левченко пользо­вался довѣріемъ, но онъ и самъ довѣрялъ другимъ. Однако, довѣріе его къ другимъ основывалось на простомъ соображеніи, что онъ долженъ жить въ мирѣ съ обществомъ, которое избрало его, потому что при малѣйшей ссорѣ, при малѣйшихъ нехорошихъ отношеніяхъ онъ могъ потерять мѣсто, а это было бы моментомъ, при которомъ старыхъ грѣховъ нельзя было бы прикрыть и пришлось бы за нихъ разсчитываться.

Вотъ въ какомъ видѣ рисуется мнѣ нравственный образъ Лев­ченко,—видѣ, правда, менѣе радужномъ, но зато объясняющимъ намъ бытіе въ его волѣ и тѣхъ прекрасныхъ дѣйствій, которыя и до ■ сихъ поръ не могутъ быть забыты, и тѣхъ поступковъ, которые онъ со­вершалъ къ изумленію его бывшихъ, имъ очарованныхъ избирателей.

При этомъ спѣшу оговориться, что я этимъ вовсе не хочу ска­зать, что Левченко — злодѣй, въ родѣ Струсберга, Юханцева, что онъ изъ числа тѣхъ хищниковъ, которые не могутъ равнодушно взирать на чужое.

Яне могу не напомнить, что онъ не скрывалъ можетъ быть боль­шей части средствъ своихъ: видно, что онъ вѣрилъ въ свое дѣло, для котораго бралъ деньги, вѣроятно, убѣжденный, что выгоды имъ ■задуманнаго предпріятія обезпечатъ его самовольные захваты суммъ общества. Этимъ онъ отличается отъ всѣхъ растратчиковъ, которымъ •имя легіонъ, а типъ — Юханцевъ.

Онъ не скрывалъ особенно своихъ средствъ: дома его на виду и не заложены по разнымъ закладнымъ, копи также на виду, — скрыто развѣ что-нибудь себѣ на черный день. Въ немъ нѣтъ этого обыкно­веннаго явленія, какъ въ другихъ растратчикахъ, что у нихъ на виду только такое имущество, которое при быстрой продажѣ ничего не •стоитъ и которое свидѣтельствуетъ объ утонченномъ вкусѣ тѣхъ, которые привыкли жить на чужой счетъ.

Но какъ бы ни смотрѣть на дѣло, онъ безспорно .виноватъ въ ущербѣ, намъ причиненномъ. О цыфрѣ я говорить не буду по той причинѣ, что для уголовной отвѣтственности, цыфра играетъ роль и въ скромномъ размѣрѣ 300 рублей. Точное опредѣленіе цыфры бу­детъ принадлежать суду, который будетъ обсуждать послѣдствія ва­шего вердикта, и тогда мною будетъ представленъ расчетъ.

По отношенію къ прочимъ подсудимымъ слово мое тоже будетъ ■недлинно. Япрежде всего, чтобы быть вѣрнымъ принятому мною, какъ человѣкомъ извѣстной профессіи, началу, долженъ заявить, что ни однимъ словомъ не стану поддерживать даже въ смыслѣ гра­жданскаго иска обвиненія, направленнаго противъ Житкова.

При всемъ моемъ уваженіи ко всякимъ актамъ, исходящимъ отъ ■ судебной власти, я рѣшительно не могу понять, какимъ образомъ •могло случиться такое явленіе, что, начавъ обвинительный актъ сло­вами: „въ 1880 г. въ мартѣ мѣсяцѣ, вступивъ въ число членовъ пра­вленія, Житковъ тотчасъ началъ изучать дѣлопроизводство и от­крылъ безпорядки", кончаютъ его: „на основаніи вышеизложеннаго, Житковъ обвиняется въ томъ же".

При такой дѣятельности Житкова единственное, что гражданскій истецъ, по отношенію къ нему, можетъ заявить, это —что онъ не находитъ возможнымъ не только поддерживать какъ гражданскій истецъ обвиненія противъ него, но даже не находитъ возможнымъ признать хотя бы въ одной копейкѣ отвѣтственнымъ его передъ тѣмъ обществомъ, которому онъ хотѣлъ служить честно и добро­совѣстно.

Относительно остальныхъ членовъ правленія я точно также не могу поддерживать взгляда, что они умышленно, сознательно до­пустили растрату.

Двухдневное изученіе дѣла убѣждаетъ, что умышленнаго отношенія съ ихъ стороны не было.

Но зато они не могутъ быть свободны отъ упрека въ нерадѣніи. Доказывать этотъ проступокъ незачѣмъ: достаточно вспомнить, что растрачено до 360.000 руб. и растрачено не вдругъ, а путемъ медлен­наго процесса обмановъ по текущему счету. Этотъ фактъ самъ со­бой доказываетъ существованіе нерадѣнія. Достаточно было нѣсколь­кихъ минутъ для эксперта, чтобы онъ увидѣлъ обманы и ошибки, достаточно было нѣсколькихъ дней для незнакомаго съ банковымъ дѣлопроизводствомъ Житкова, чтобы среди преній и насмѣшекъ окру­жающихъ онъ скрылъ и огласилъ истину.

Что же дѣлали члены правленія?

Они дремали въ часы бодрствованія и труда. Кажется, они прихо­дили въ банкъ не для того, чтобы трудиться и трудомъ купить себѣ право на домашній отдыхъ, а, уставши отъ домашняго труда, прихо­дили отдыхать въ уютныя комнаты правленія! Они лѣнились изучать дѣло, какъ сдѣлалъ это Житковъ; они, наконецъ, не умѣли слѣдить за дѣломъ!

Лѣнь, и сонъ, и простота—эти прекрасныя качества, которыми надѣляетъ судьба нѣкоторыхъ изъ своихъ избранниковъ,—конечно, не проступокъ и всякій можетъ въ своей личной жизни пользоваться сколько угодно, своими дарами; но когда лѣнь берется за обществен­ный трудъ и портитъ его, когда сонъ берется стеречь стражу, когда простота хватается за рѣшеніе серьезныхъ общественныхъ дѣлъ, — они дѣлаются преступными.

Я высокаго мнѣнія объ умственныхъ силахъ подсудимыхъ, но по отношенію къ лѣни, сну и простотѣ можно примѣнить изреченіе одного великаго писателя Европы относительно человѣческой глу­пости: „всякій имѣетъ право быть глупымъ, но не слѣдуетъ злоупо­треблять этимъ правомъ"...

Если общество избрало насъ быть хранителями его интересовъ, а мы дѣлаемся нерадивыми, тогда мы становимся отвѣтственными передъ тѣми, чьимъ состояніемъ мы распоряжались.

А что нерадѣніе было—для этого достаточно вспомнить, что фактъ самой растраты въ 360.000 руб. не доказывается здѣсь, а самъ доказываетъ то, что изъ него слѣдуетъ...

! Поэтому я по отношенію къ прочимъ подсудимымъ не считаю себя нравственно имѣющимъ право отказаться отъ обвиненія, въ смыслѣ гражданскаго иска.

Я обвиняю ихъ въ нерадѣніи, результатомъ котораго было, хотя бы неумышленное, съ ихъ стороны допущеніе Левченко нанести ущербы обществу взаимнаго кредита, о которыхъ я буду предста­тельствовать передъ судомъ на основаніи вашего вердикта.

Я думаю, милостивые государи, что мнѣ необходимо, заканчивая свою рѣчь, остановиться еще на одномъ фактѣ.

Рѣдкое другое дѣло, какъ настоящее, можетъ быть, подтвеждаетъ то правило, что въ судѣ присяжныхъ является новый элементъ, обыкновенно въ судѣ коронномъ несуществующій, — такъ сказать, органическая связь съ тѣмъ обществомъ, изъ среды котораго вышелъ извѣстный дѣятель, и вслѣдствіе этого отношеніе къ нему, какъ къ своему близкому, — отношеніе отеческое, братское, полное любви, полное снисхожденія.

Я говорю, рѣдкое другое дѣло подтверждаетъ это правило, какъ настоящее.

Всѣ подсудимые, здѣсь сидящіе, не первый разъ являются передъ вашими глазами. Я думаю, вы каждаго изъ нихъ видѣли между собою, каждаго изъ нихъ видѣли въ лучшіе для него дни и, вспоминая, что силою вашего вердикта рядъ лучшихъ дней можетъ для нихъ пре­кратиться, можетъ начаться преждевременная осень съ бурями и не­погодами, вы можете отнестись къ нимъ мягко.

Противъ мягкости уголовнаго вердикта человѣкъ,который слу­чайно сталъ поддерживать гражданскій искъ и который, безсильно смотря на тѣ мѣста (указываетъ на мѣста защиты), зави­дуетъ противникамъ, не можетъ сказать ничего...

Но я долженъ сказать одно, — величайшее уваженіе общества са­мого къ себѣ должно состоять въ слѣдующемъ: можно прощать под­судимымъ ихъ вину, но никогда не слѣдуетъ оставлять въ ихъ ру­кахъ того, что они виною пріобрѣли; можно пощадить подсудимыхъ, но никогда не слѣдуетъ щадить ихъ больше тѣхъ, кому они причи­нили вреда.

Наказаніемъ, которое ждетъ каждаго подсудимаго, когда онъ об­виненъ вашимъ вердиктомъ, потерпѣвшій сытъ не будетъ, —ему лучше отъ этого не станетъ.

Но если преступный фактъ, совершенный извѣстнымъ лицомъ, вмѣняется ему въ вину, — тогда для потерпѣвшаго остается справед­ливое утѣшеніе: свое изъ рукъ недостойныхъ взять назадъ, и ру­камъ, которыя не работали, охраняя чужое, сказать: отдайте намъ и свое, чтобы видѣть, какъ нехорошо потерять то, что имѣешь; мы потеряли по чужой винѣ, пусть же отвѣчаетъ тотъ, по чьей винѣ наше потеряно.

Я думаю, милостивые государи, что, какъ бы общество ни отно­силось мягко къ своимъ членамъ, оно должно помнить, что правосу­діе есть та же математика.

Ни одинъ математикъ не скажетъ 3?3 = 9, но для моей под­руги = іо: ему з X з=9 для всѣхъ.

Также и фактъ преступнаго дѣянія остается преступнымъ — все равно, сидятъ ли на скамьѣ подсудимыхъ люди, которыхъ вы никогда не видали, или люди близкіе, хотя бы даже братья, друзья.

Если вы пришли судить о фактѣ, то вы его должны назвать бѣ­лымъ, если онъ бѣлъ; если же фактъ не чистъ, то должны сказать, что онъ не чистъ, и пусть подсудимые знаютъ, что имъ предстоитъ умываться и умываться...

Закончу я мою рѣчь однимъ анекдотомъ изъ восточной жизни,— иногда не мѣшаетъ оглянуться и на востокъ, у котораго есть пре­красныя изреченія и прекрасные анекдоты.

Одинъ турецкій разсказчикъ говоритъ, что въ Турціи былъ судья, котором}'пришлось судить дѣянія своего отца; онъ присудилъ отца къ 90 ударамъ палкою и, смѣшивая слезы съ чернилами, подписалъ вердиктъ.

Во время исполненія приговора, когда отецъ претерпѣвалъ удары, ■сынъ стоялъ тутъ же и плакалъ, а когда удары были прекращены, онъ первый бросился обнимать и цѣловать отца.

Подражайте въ хорошемъ востоку: когда вы видите, что дѣяніе преступно, скажите, что оно преступно, а затѣмъ, оставаясь людьми, сжимайте въ своихъ объятіяхъ людей, которые заслужили наказаніе по своей собственной винѣ...

XXVL