Кочевники, мир-империи и социальная эволюция'

Η. Н. Крадин

Институт истории, археологии и этнографии

ДВО РАН, Владивосток

ВВЕДЕНИЕ

Кочевники сыграли важную роль в истории человечества. Они способ­ствовали освоению ойкумены, распространению различного рода ин­новаций, внесли свой вклад в сокровищницу мировой культуры, в эт­ническую историю народов Старого Света.

Наиболее яркий след в истории оставили так называемые «коче­вые империи» - самые крупные политические образования номадов, объединявшие на непродолжительное время гигантские территории и приводившие в ужас более высокоразвитых соседей-земледельцев. Чем объяснить их стремительное возникновение, превращение в ми­ровые державы, перед которыми трепетали королевские дворы госу­дарств Запада и Востока, и столь же стремительное их исчезновение с политической арены доиндустриальной эпохи?

ЧТО ТАКОЕ «КОЧЕВАЯ ИМПЕРИЯ»?

Само слово «империя» обозначает такую форму государственности, которой присущи два главных признака: 1) большие территории и

2) наличие зависимых или колониальных владений. Р. Тапар со ссыл­кой на труды С. Айзенштадта было предложено определять империю как общество, состоящее из «метрополии» (ядра империи) - высоко­развитого экспансионистского государства - и территории, па кото­рую распространяется ее влияние («периферии»). Периферией могли являться совершенно различные по уровню сложности типы социаль­ных организмов: от локальной группы до государства включительно. По степени интегрированности этих подсистем империи автор выде­лила «раннюю» и «позднюю» империи. В ранней империи, по ее мне-

Крадин Η. Н. / Кочевники, мир-империи и социальная эволюция, с.

490

нию, метрополия и периферия не составляли прочной взаимосвязан­ной единой системы и различались по многим показателям, таким, например, как экология, экономика, уровень социального и политиче­ского развития. К числу классических примеров ранних империй можно отнести Римскую державу, Инкское государство, королевство Каролингов и др. Поздняя империя характеризуется менее дифферен­цированной инфраструктурой. В ней периферийные подсистемы функционально ограничены и выступают в форме сырьевых придат­ков по отношению к развитым аграрным, промышленным и торговым механизмам метрополии. В качестве примера можно сослаться на Бри­танскую, Германскую или Российскую империи начала нынешнего столетия (Eisenstadt 1963: 6-22, 61 ff.; Thapar 1981: 410ff.).

Одним из вариантов «ранней» империи следует считать «варвар­скую империю». Принципиальное отличие последней заключалось в том, что ее «метрополия» являлась «высокоразвитой» только в воен­ном отношении, тогда как в социально-экономическом развитии она отставала от эксплуатируемых или завоеванных территорий и, по су­ществу, сама являлась «периферией» и «провинцией». Все империи, основанные кочевниками, были варварскими. Однако не все варвар­ские империи основывались кочевниками. Поэтому «кочевую» импе­рию следует выделять как вариант варварской. В таком случае коче­вую империю можно дефинировать как

кочевое общество, организованное по военно-иерархическому принципу, занимающее относительно большое пространство и получающее необходимые нескотоводческие ресурсы, как пра­вило, посредством внешней эксплуатации (грабежей, войн и контрибуций, вымогания «подарков», неэквивалентной торгов­ли, данничества и т. д.).

Можно выделить следующие признаки «кочевых империй»:

1) многоступенчатый иерархический характер социальной организа­ции, пронизанный на всех уровнях племенными и надплеменными генеалогическими связями; 2) дуальный (на крылья) или триадный (на крылья и центр) принцип административного деления империи;

3) военно-иерархический характер общественной организации «мет­рополии», чаще всего по «десятичному» принципу; 4) ямская служба как особый способ организации административной инфраструктуры; 5) специфическая система наследования власти (империя - достояние всего ханского рода, институт сонравительства, курултай); 6) особый характер отношений с земледельческим миром (Крадин 1992; 1996).

Необходимо также отличать классические кочевые империи от

1) подобных им смешанных земледельческо-скотоводческих империй с большой ролью в их истории кочевого элемента (Арабский халифат, государство сельджуков, Дунайская Болгария, Османская империя) и

2) более мелких, чем империи, «квазиимперских» кочевнических го­сударствоподобных образований (касситы, гиксосы, европейские гун-

492 Крадин Η. Η.

ны, авары, венгры, Приазовская Булгария, каракидани, татарские хан­ства после распада Золотой Орды).

Выделяются три модели кочевых империй: 1) типичные импе­рии - кочевники и земледельцы сосуществуют на расстоянии. Полу­чение прибавочного продукта номадами осуществляется посредством дистанционной эксплуатации: набеги, вымогание «подарков» (в сущ­ности, рэкет, неэквивалентная торговля) и т. д. (хунну, сяньби, тюрки, уйгуры, Первое Скифское царство и пр.); 2) даннические империи - земледельцы зависят от кочевников; форма эксплуатации - данниче- ство (Хазарский каганат, империя Ляо, Золотая Орда, Юань и пр.);

3) завоевательные империи - номады завоевывают земледельческое общество и переселяются на его территорию (Парфия, Кушанское царство, поздняя Скифия и пр.). На смену грабежам и данничесгву приходит регулярное налогообложение земледельцев и горожан (Кра­дин 1992: 166-78).

Структурно даннические кочевые империи были промежуточной моделью между типичными и завоевательными кочевыми империями. От типичных империй их отличали: 1) более регулярный характер эксплуатации (вместо эпизодических грабежей, вымогаемых «подар­ков» и т. д. - данничество); 2) как следствие этого - урбанизация и частичная седентеризацня в степи; 3) усиление антагонизма среди ко­чевников и, возможно, трансформация «метрополии» степной импе­рии из составного чифдома в раннее государство; 4) формирование бюрократического аппарата для управления завоеванными земледель­ческими обществами.

Завоевательные империи от даннических кочевых империй отли­чались: 1) более тесным симбиозом экономических, социальных и культурных связей между номадами и подчиненными земледельцами в завоевательных империях номадов; 2) в даннических империях про­стые скотоводы были опорой власти, тогда как в завоевательных им­периях кочевая аристократия осуществляла политику разоружения, седентеризации и ослабления вооруженных скотоводов; 3) для завое­вательных империй характерно не взимание дани, а регулярное нало­гообложение земледельцев.

ОТ ПЛЕМЕНИ К СТЕПНОЙ ИМПЕРИИ

I [аверное, самый интригующий вопрос истории Великой степи - при­чина, толкавшая кочевников на массовые переселения и на разруши­тельные походы против земледельческих цивилизаций. По этому по­воду было высказано множество самых разнообразных суждений. Их можно свести к следующим мнениям: 1) разнообразные глобальные климатические изменения (усыхание, по А. Тойнби [Toynbee 1934] и

Г. Г румм-Гржимайло [1926], увлажнение, по Л. Н. Гумилеву [1993: 237-340 и др.]); 2) воинственная и жадная природа кочевников; 3) перенаселенность степи; 4) рост производительных сил и классовая борьба, ослабленность земледельческих обществ вследствие феодаль­ной раздробленности (марксистские концепции); 5) необходимость дополнять экстенсивную скотоводческую экономику посредством на­бегов на более стабильные земледельческие общества; 6) нежелание со стороны оседлых соседей торговать с номадами (излишки скотоводст­ва некуда было продавать); 7) личные качества предводителей степ­ных обществ; 8) этноиитегрирующис импульсы («пассионарность», по Л. И. Гумилеву [1989]). ·

В большинстве из перечисленных факторов есть свои рациональ­ные моменты. Однако значение некоторых из них оказалось преувели­ченным. Так, современные палеогеографические данные не подтвер­ждают жесткой корреляции глобальных периодов усыхания/увлажне- ния степи с временами упадка/расцвета кочевых империй (Динесман и др. 1989: 204-254; Иванов, Васильев 1995: табл. 24, 25). Оказался ошибочным тезис о «классовой борьбе» у кочевников (Толыбеков 1971; Марков 1976; Khazanov 1984; Крадин 1992 и др.). Не совсем ясна роль демографического фактора, поскольку рост поголовья скота про­исходил быстрее увеличения народонаселения, приводя при этом к стравливанию травостоя и к кризису экосистемы. Кочевой образ жиз­ни, конечно, может способствовать развитию некоторых военных ка­честв.

Мне кажется, что необходимо учитывать следующие важные факторы:

1) Этнопсторические исследования современных пастушеских на­родов Передней Азии и Африки показывают, что экстенсивная номад­ная экономика, низкая плотность населения, отсутствие оседлости не предполагают необходимости развития сколько-нибудь легитимизи­рованной иерархии. Следовательно, можно согласиться с мнениями тех исследователей, которые полагают, что потребность в государст­венности не была внутренне необходимой для кочевников (Lattimore 1940; Bacon 1958; Марков 1976; Irons 1979; Khazanov 1984; Fletcher 1986; Barfield 1992; Крадин 1992; Масанов 1995 и др.).

2) Степень централизации кочевников прямо пропорциональна ве­личине соседней земледельческой цивилизации. С точки зрения мир- системного подхода кочевники всегда занимали место «полуперифе­рии», которая объединяла в единое пространство различные регио­нальные экономики (локальные цивилизации, «мир-империи»). В каж­дой локальной региональной зоне политическая структурированность кочевой «полупсрифии» была прямо пропорциональна размерам «ядра».

494

Крадин Η. II. Кочевники Северной Африки и Передней Азии для того, чтобы торго­вать с оазисами или нападать на них, объединялись в племенные кон­федерации или вождества; номады восточноевропейских степей, суще­ствовавшие на окраинах античных государств, Византии и Руси, созда­вали «квазиимперские» государствоподобныс структуры, а в Цен­тральной Азии, например, таким средством адаптации стала «кочевая империя» (Grousset 1939; Lattimore 1940; Barfield 1981; 1992; Khazanov 1984; Фурсов 1988; 1995; Крадин 1992; 1996; Голден 1993 и др.).

3) Имперская и «квазиимперская» организация у номадов Евразии развивалась только в эпоху «осевого времени» (Ясперс 1991), с сере­дины I тыс. до н. э., когда создаются могущественные земледельческие империи (Цинь в Китае, Маурьев в Индии, эллинистические государ­ства в Малой Азии, Римская империя на Западе), и в тех регионах, где, во-первых, существовали достаточно большие пространства, благо­приятные для занятия кочевым скотоводством (Причерноморье, по­волжские степи, Халха-Монголия и т.

4) Прослеживается синхронность процессов роста и упадка земле­дельческих «мир-импсрий» и степной «полупериферии». Империя Хань и держава Хунну появились в течение одного десятилетия. I юркский каганат возник как раз в то время, когда Китай был объеди­нен под властью династий Суй, а затем Тан. Аналогичным образом Степь и Китай вступали в периоды анархии в пределах небольшого промежутка времени один за другим. Когда в Китае начинались смуты и экономический кризис, система дистанционной эксплуатации кочев­ников переставала работать, и имперская конфедерация разваливалась на отдельные племена до тех пор, пока не восстанавливались мир и порядок на юге (Barfield 1992).

5) Кроме этих генеральных закономерностей, важную роль играли другие факторы (экология, климат, политическая ситуация, личные качества политических лидеров и даже везение), которые определяли ход исторического развития в каждом конкретном случае.

Можно выделить четыре варианта образования степных держав. Первый вариант представляет собой классический путь внутренней интеграции племенного номадного этноса в централизованную импе­рию. Как правило, данный процесс был обусловлен появлением в сре­де кочевников талантливого политического и военного деятеля, кото­рому удавалось объединить все племена и ханства, «живущие за вой­лочными стенами», в единое государство (Модэ у хунну, Таньшихуай у сяньби, Абаоцзи у киданей, Чингисхан у монголов). После объеди-

Кочевники, мир-империи и социальная эволюция нения кочевников для поддержания единства империи правитель дол­жен был организовать поступление прибавочного продукта извне. Ес­ли ему это не удавалось, империя разваливалась. Так как наиболее часто данный вариант образования степной империи ассоциируется с именем Чингисхана, его можно называть монгольским.

Второй вариант был связан с образованием на периферии уже сложившейся кочевой империи политического объединения с силь­ными центростремительными тенденциями. В борьбе за независи­мость это объединение свергало своего эксплуататора и занимало его место в экономической и политической инфраструктуре региона. Дан­ный путь можно проследить на примере взаимоотношений тюрков и жужаней, уйгуров и тюрков, чжурчжэней (с долей условности, по­скольку они не совсем кочевники) и киданей. Условимся называть данный вариант тюркским.

Третий вариант был связан с миграцией номадов и с последую­щим подчинением ими земледельцев. В литературе сложилось мнение, что это был типичный путь возникновения кочевых империй. Однако на самом деле завоевание крупных земледельческих цивилизаций час­то осуществлялось уже сформировавшимися кочевыми империями (кидани, чжурчжэни, монголы). Классическим примером такого вари­анта становления кочевых (точнее, теперь «полукочевых» или даже земледельческо-скотоводческих) империй явилось образование госу­дарства Тоба Вэй. В то же время чаще эта модель встречалась в более мелких масштабах в форме «квазиимперских» государствоподобных образований кочевников (аварская, болгарская и венгерская державы в Европе, эпоха смуты IV-VI вв. в Северном Китае [«эпоха 16 государств пяти варварских племен»], каракидани в Восточном Туркестане). Этот вариант условимся называть гуннским.

Наконец, существовал последний, четвертый, относительно мир­ный вариант. Он был связан с образованием кочевых империй из сег­ментов уже существовавших более крупных «мировых» империй но­мадов - тюркской и монгольской. В первом случае империя раздели­лась на восточнотюркский и западнотюркский каганаты (на основе западного каганата позже возникли Хазарский каганат и другие «ква- зиимпсрские» образования номадов). Во втором случае империя Чин­гисхана была разделена между его наследниками на улус Джучидов (Золотая Орда), улус Чагатаидов, улус Хулагуидов (государство иль- ханов), империю Юань (собственно Халха-Монголия и Китай). Впо­следствии Золотая Орда распалась на несколько независимых друг от друга ханств. Этот вариант можно называть, например, хазарским.

СТРУКТУРА КОЧЕВОЙ ИМПЕРИИ

Кочевые империи были организованы в форме «имперских конфеде­раций» (Barfield 1981; 1992). Эти конфедерации имели автократиче­ский и государствоподобный вид снаружи (они были созданы для по-

496 Крадин Η. Η.

лучения прибавочного продукта извне степи), но оставались коллекти­вистскими и племенными внутри. Стабильность степных империй на­прямую зависела от умения высшей власти организовывать получение шелка, продуктов земледелия, ремесленных изделий и изысканных драгоценностей из оседлых обществ. Так как эта продукция не могла производиться в условиях скотоводческого хозяйства, получение ее силой или вымогательством было первоочередной обязанностью пра­вителя кочевого общества. Будучи единственным посредником между земледельческими цивилизациями и степью, правитель номадного общества имел возможность контролировать перераспределение полу­чаемой из оседло-городских обществ добычи и, гем самым, усиливал свою собственную власть. Это позволяло поддерживать существова­ние империи, которая не могла существовать на основе экстенсивной скотоводческой экономики.

Вожди племен, входивших в степную империю, были инкорпори­рованы в военную иерархию «сотен» и «тысяч», однако их внутренняя политика была в известной степени независимой от политики центра. Эта особенность была хорошо проанализирована Т. Барфилдом на примере империи Хуину (Barfield 1981; 1992: 32-84; см. также: Кра­дин 1996). Некоторая автономность скотоводческих племен может быть объяснена следующими обстоятельствами: ^хозяйственная са­мостоятельность делала их потенциально независимыми от центра;

2) главные источники власти (грабительские войны, перераспределе­ние дани и других внешних субсидий, внешняя торговля) являлись достаточно нестабильными и находились вне степного мира;

3) всеобщее вооружение ограничивало возможности политического давления на племена; 4) перед недовольными политикой хана племен­ными группировками открывались возможности откочевки, дезертир­ства под покровительство земледельческой цивилизации или восста­ния с целью свержения неугодного правителя.

По этой причине политические связи между племенами и органа­ми управления степной империи не были чисто автократическими. Надплеменная власть сохранялась в силу того, что, с одной стороны, членство в «имперской конфедерации» обеспечивало племенам поли­тическую независимость от соседей и ряд других важных выгод, а, с другой стороны, правитель кочевой державы и его окружение гаран­тировали племенам определенную внутреннюю автономию в рамках империи.

Механизмом, соединявшим «правительство» степной империи и племена, служили институты престижной экономики. Манипулируя подарками и раздавая их соратникам и вождям племен, правитель ко­чевой империи увеличивал свое политическое влияние и престиж «щедрого хана». Одновременно он связывал получивших дар «обяза­тельством» отдаривания. Племенные вожди, получая «подарки», мог­

ли, с одной стороны, удовлетворять личные аппетиты и, с другой сто­роны, повышать свой внутри племен ной cτaιyc путем раздач даров со­племенникам или посредством организации церемониальных праздни­ков. Кроме того, получая от правителя дар, племенной вождь как бы приобретал от него часть сверхъестественной харизмы, что дополни­тельно способствовало увеличению его собственного престижа.

Раздачи подарков хорошо отражены в письменных источниках. В частности, они многократно упомянуты в «Джами ат-Таварих» Ра­шид ад-Дина и в сочинениях европейских путешественников, посе­тивших метрополию Монгольской империи.

«Этот царевич Тэмуджин снимает одетую [на себя] одежду и отдает се, слезая с лошади, на которой он сидит, и отдает [ее]. Он тот человек, который мог бы заботиться об области, печься о вой­ске и хорошо содержать улус» (Рашид ад-Дин 19526, кн. 2: 90).

Однако массовыми раздачами занимался не только Чингисхан (Рашид ад-Дин 19526: 233), но и его ближайшие потомки, правившие империей до ее распада на независимые улусы: Угэдей (Рашид ад-Дин 1960: 19,41), Гуюк (там же: 119, 121; Плано Карпини 1957: 77), Мункэ (Pv6pyκ 1957: 146; Рашид ад-Дин 1960: 142), а также Хулагуиды (Рашид ад-Дин 1946: 67, 100, 190, 215-217).

Можно предположить, что интеграция племен в имперскую кон­федерацию осуществлялась не только посредством символического обмена, даров между вождями различных рангов и ханом. Эту же цель преследовали включение в генеалогическое родство различных ското­водческих групп, разнообразные коллективные мероприятия и цере­монии (сезонные съезды вождей и праздники, облавные охоты, возве­дение монументальных погребальных сооружений и т. д.).

Определенную роль в институционализации власти правителей кочевых обществ играли выполняемые ими функции священных по­средников между социумом и Небом (Тэнгри), которые обеспечивали бы покровительство и благоприятствование со стороны потусторон­них сил. Согласно религиозным представлениям номадов, правитель степного общества (шаньюй, каган, хан) олицетворял собой центр со­циума и в силу своих божественных способностей проводил обряды, которые должны были обеспечивать обществу процветание и стабиль­ность. Эти функции имели для последнего громадное значение. По­этому в случае природного стресса или болезни и гибели скота не­удачливый хан мог ослабить или утратить свою харизму. Неудачливо­го хана или вождя могли заменить, а то и просто убить. Но идеология никогда не являлась доминирующей переменной в балансе различных факторов власти у кочевников. Жизнь степного общества всегда была наполнена реальными тревогами и опасностями, которые требовали от лидера активного участия в их преодолении. В целом власть правите­лей степных империй Евразии основывалась, главным образом, на внешних источниках.

17 Гринин

498 Крадин Η. Η.

КОЧЕВЫЕ ИМПЕРИИ И ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЙ МИР

Для реализации своих замыслов кочевники использовали несколько пограничных стратегий, которые могли на протяжении истории одно­го общества сменить одна другую:

1) стратегия набегов и грабежей (сяньби, монголы XV-XVI вв. по отношению к Китаю, Крымское ханство по отношению к России и др.); 2) подчинение земледельческого общества и взимание с него дани (Скифия и сколоты, Хазария и славяне, Золотая Орда и Русь), а также контроль над трансконтинентальной торговлей шелком; 3) завоевание оседло-городского государства, размещение на его территории гарни­зонов, седентеризация и обложение крестьян налогами в пользу новой элиты (тоба, киданії и чжурчжэни в Китае, монголы в Китае и Иране);

4) политика чередования набегов и вымогания дани в отношении бо­лее крупного общества (хунну, тюрки, уйгуры и пр.).

Как правило, на протяжении длительного периода кочевники мог­ли использовать несколько разных стратегий. Так, во взаимоотноше­ниях между Хуннской державой и династией Хань можно выделить четыре этапа: на первом этапе (200 -133 гг. до н. э.) хуннский шаньюй после опустошительного набега, как правило, направлял послов в Ки­тай с предложением заключения мирного договора. После получения даров набеги на какое-то время прекращались. Через определенный промежуток времени, когда награбленная простыми номадами добыча заканчивалась или приходила в негодность, скотоводы снова начинали требовать от вождей и шаньюя удовлетворения их интересов. В силу того, что китайцы упорно не шли на открытие рынков на границе, шаньюй был вынужден «выпускать пар» и отдавать приказ к возоб­новлению набегов. Второй этап (129-58 гг. до и. э.)- это, главным об­разом, время активных войн ханьцев с кочевниками. На третьем этапе (56 г. до - 9 г. н. э.) часть хунну под предводительством шаныоя Ху- ханье приняла официальный вассалитет ог Хань. За это император обеспечивал свое небесное покровительство шаныою и дарил ему как вассалу ответные подарки. Понятно, что «дань» вассала имела только идеологическое значение. Однако ответные «благотворительные» да­ры были даже намного больше, чем ранее. Кроме того, по мере необ­ходимости шаньюй получал от Китая земледельческие продукты для поддержки своих подданных. Четвертый, последний этап (9-48 гг.) отношений между Хань и имперской конфедерацией хунну по содер­жанию схож с первым этапом. Отличие заключается в большей агрес­сивности номадов, что, возможно, было опосредовано кризисом Ки­тая, ослаблением охраны границ, невозможностью посылать, как пре­жде, богатые подарки в Халху (Крадин 1996: 49 68).

Особенный интерес вызывает стратегия вымогательства на рас­стоянии. Существует соблазн называть ее данью. Однако дистанцион­ная эксплуатация и данничество - это разные явления. Данничество

Кочевники, мир-империи и социальная эволюция предполагает политическую зависимость данников от взимателей дани (Першиц 1976: 290-3). Китай никогда не был завоеван хуннами и по­литически от них нс зависел. Китайцев было в несколько десятков раз больше, чем номадов. Они обладали более мощной экономической базой. В то же время «дистанционную эксплуатацию» нельзя отожде­ствлять с «контрибуцией», поскольку последняя имеет разовый харак­тер, в отличие от циклически повторяющейся пограничной политики кочевников.

Источники позволяют подробно рассматривать «дистанционную эксплуатацию» кочевников начиная с хуннского времени. Однако это не означает, что она не использовалась ранее и была забыта впослед­ствии. Например, Страбон (IX,8,3) описывает чрезвычайно похожую ситуацию применительно к кочевникам «скифо-сакского» мира (прав­да, видимо, не поняв до конца суть дела):

«Эти племена [которые подвергались набегам] согласились платить апарнам дань; дань состояла в дозволении им в опреде­ленное время совершать набеги на страну и уносить добычу. Но когда они дерзко нарушали договор, начиналась война, затем опять примирение, а потом снова военные действия. Таков об­раз жизни и прочих кочевников; они постоянно нападают на своих соседей и затем примиряются с ними».

Придя в Европу, гунны практически воспроизвели старый хунн- ский механизм внешнеполитического преуспевания. Сначала совер­шался набег, после чего поступало предложение о заключении мирно­го договора, который предполагал богатые «подарки» номадам. Толь­ко Византия платила Аттиле до 700 фунтов золота в год. Но это было, вероятно, для Константинополя выгоднее, чем содержать большие гарнизоны на границе (Прокоп. Кес. Война с персами. Кн. 1. XII: 6, XV: 21-24. Кн. 2. X: 23; Вонна с вандалами. Кн. I. IV: 29; Тайн. ист. VIII: 5-6, XI: 5-10; Maenchen-IIelfcn 1973: 190 199, 270-274). Гунны Прикаспия практиковали ту же дистанционную модель в отношении соседей. Набеги, вымогание субсидий, раздача добычи воинам - вот ее основные составляющие (Гмыря 1995: 129-30).

Более поздние кочевые империи практиковали такой же набор стратегий эксплуатации оседлых аграрных обществ. В калейдоскопе набегов и войн, перечислений бесконечных посольств можно отыскать привычные механизмы международной политики номадов. Тюрки практиковали такую же дистанционную модель эксплуатации, что и хунну. Набеги они чередовали с мирными посольствами (см., напри­мер: Бичурин 1950: 268-9; Liu Mau-tsai 1958: 160, 214-215, 252 и др.). Уйгурский вариант поведения выглядит, например, несколько иначе. 11о и он вписывается в генеральную модель. Доходы уйгуров склады­вались из следующих частей: 1) Согласно «договорам» с Китаем они получали ежегодные богатые «подарки». Помимо этого, богатые дары

500

Крадин Η. Η. выпрашивались по каждому удобному поводу (поминки, коронация и т. д.). 2) Китайцы также были вынуждены нести обременительные расходы по приему многочисленных уйгурских посольств. Однако китайцев больше раздражали не затраты продуктов и денег, а то, что номады ведут себя нс как гости, а как завоеватели. Уйгуры устраивали пьяные драки и погромы в городах, хулиганили по дороге домой и во­ровали китайских женщин (Бичурин 1950: 327). Подобно уйгурам вели себя монголы в минское время (Покотилов 1893: 64-65, 88, 99, 100, 138). 3) Уйгуры также активно предлагали свои услуги китайским им­ператорам для подавления сепаратистов внутри Китайского государ­ства. Их помощь была очень специфической. Участвуя в военных компаниях на территории Китая в 750-770-х гг., они нередко забывали о своих союзнических обязательствах и просто грабили мирное насе­ление, угоняли его в плен. 4) В течение почти всего времени сущест­вования Уйгурского каганата номады обменивали свой скот на китай­ские сельскохозяйственные и ремесленные товары. Уйгуры хитрили и поставляли старых и слабых лошадей, но цену запрашивали за них очень высокую (Бичурин 1950: 323). От такой торговли китайцы тер­пели убытки, а прибыль получали одни номады. Фактически эта тор­говля, как и подарки, являлась платой номадам за мир на границе.

Таким образом, уйгуры почти не совершали набегов на Китай. Им достаточно было лишь продемонстрировать силу своего оружия. Только в 778 г. китайский император возмутился, так как лошади бы­ли особенно никудышными. От купил всего 6 тысяч из 10. Уйгуры сразу совершили разрушительный набег на приграничные провинции Китая, а потом стали ожидать императорского посольства. Посольство приехало очень скоро, и снова заработала привычная машина выкачи­вания ресурсов из аграрного китайского общества. Так продолжалось до полного уничтожения столицы уйгуров города Карабалтасуна кыр- гызами. После этого остатки уйгурских племен осели около Великой стены и, как бандиты, без перерыва грабили приграничные китайские территории. Когда терпение китайцев истощилось, были посланы вой­ска для их уничтожения.

Думается, при внимательном чтении источников в той или иной степени аналогичные механизмы политического поведения можно бы­ло обнаружить и в более позднее время в отношениях между древне­русскими княжествами и половцами; Московской Русью и Золотой Ордой и татарскими ханствами более позднего времени и др. I ак, на­пример, вся история внешнеполитических отношений между Москвой и Крымским ханством, по сути, есть история постоянного рэкетирова- ния своих соседей, вымогания у Москвы и Литвы богатых поминков (то есть «подарков») и иных льгот. Татары постоянно играли на «по­вышение курса», мотивируя это тем, что противоположная сторона дает больше. Свои неуемные аппетиты ханы оправдывали тем, что.

если они не будут выпрашивать поминки и раздавать их своим мур­зам, тс будут им «сильно докучать».

«Крымский юрг стал, таким образом, гнездом хищников, ко­торых нельзя было сдерживать никакими дипломатическими средствами. На упрек хану в нападении у него всегда был гото­вый ответ, что оно сделано без его разрешения, что ему людей своих не унять, что Москва сама виновата - не дает достаточно поминков князьям, мурзам и уланам» (Любавский 1996: 286 94).

Таким образом, вопреки широко распространенному среди иссле­дователей мнению, кочевники Евразии вовсе не стремились к непосред­ственному завоеванию земледельческих территорий. Им это было со­всем не нужно. Чтобы управлять аграрным обществом, кочевникам пришлось бы «слезть с коней». А так они вполне удовлетворялись до­ходами от неэквивалентной торговли с земледельцами и многочислен­ными «подарками» от правителей земледельческих государств. Вся внешнеэксплуататорская политика номадов была направлена на то, что­бы эксплуатировать соседей-земледельцев исключительно на расстоя­нии. И только в периоды кризисов и распада оседлых обществ экономи­ческий вакуум затягивал скотоводов вовнутрь аграрного общества.

Такая динамичная «биполярная» структура политических связей между земледельческими цивилизациями и окружавшими их кочевни­ками (варвары н Рим, скифы и государства Причерноморья, номады Центральной Азии и Китай и т. д.) циклически повторялась в истории доиндустриапьного мира много раз (подробнее см.: Barfield 1992). В целом представляется весьма продуктивным рассматривать эти отно­шения в рамках миросистемного подхода Э. Валлерстайна как «центр» и «полупсрифсрию». Проиллюстрируем это на примере отношений между народами Китая, Центральной Азии и Дальнего Востока. Хунн- ская держава (209 г. до и. э. - 48 г. н. э.) и династия Хань были здесь первыми биполярными элементами региональной системы. После хунну место степного лидера заняли сяньби (примерно 155-180 гг.), которые совершали грабительские набеги на Северный Китай не­сколько столетий. Но сяньбийцы не додумались до изощренного вы­могательства и просто опустошали приграничные округа Китая. По­этому конфедерация сяньби ненадолго пережила своего основателя Ганьшихуая. Примерно в эго же время в Хань произошло крупное восстание, которое явилось началом конца династии.

В следующие полтора столетия после гибели Ханьской империи народы Маньчжурии создали на границе с Китаем свои государства. 1 Іаиболее удачливым из них (мужунам, тоба) удалось подчинить зем­ледельческие территории в Северном Китае. И только после этого ко­чевники в монгольских степях смогли воссоздать централизованное объединение - Жужаньский каганат (нач. V в. - 555 г.). Однако жужа- ням не удалось достичь полного контроля над степью, поскольку

502 Крадин Η. Η

бывшие скотоводы тобасцы держали огромные гарнизоны на северной границе и в отличие от оседлых китайцев совершали успешные кара­тельные рейды в жужаньские тылы.

После разгрома жужаней тюрками и с образованием на юге дина­стий Суй, а затем Тан восстановилась биполярная структура во Внут­ренней Азии. Начался новый цикл истории региона. Гюрки (552-630 и 683-734 гг.), а потом и уйгуры (745-840 гг.) продолжили хунпскую политику вымогательства на расстоянии. Они вынуждали Китай посы­лать богатые подарки, открывать на границах рынки и т. д. Важное ме­сто в экономике кочевников играл контроль над трансконтинентальной торговлей шелком. Первый каганат тюрков стал первой настоящей ев­разийской империей. Он связал торговыми путями Китай, Византию и исламский мир. Однако, в отличие от Хуннской державы, Тюркский и Уйгурский каганаты были менее централизованными политиями.

Когда Уйгурский каганат был уничтожен кыргызами и чуть позже погибла империя Тан, народы Маньчжурии вновь получили шанс стать политическими лидерами в регионе. Это удалось киданям, кото­рые создали империю Ляо (907-1125 гг.). Кидани подчинили несколь­ко небольших государств, образовавшихся на обломках Танской им­перии. Завоевав земледельцев, они создали двойную систему управле­ния как китайцами, так и скотоводами. Полностью повторили кидань- ский пример чжурчжэни, которые, свергнув Ляо в начале XII в. и за­воевав Северный Китай, создали империю Цзинь (1115-1234 гг.). На­ходясь в зените могущества, «маньчжурские» династии вели активную политику разъединения кочевников, руководствуясь старым добрым правилом международной политики: «разделяй и властвуй».

Создание империи Чингисхана и монгольские завоевания в XIII в. совпали с новым периодом влажности в степях Внутренней Азии и Восточной Европы (Иванов, Васильев 1995: 205, табл. 25), а также с демографическим и экономическим подъемом во всех частях Старого Света. Монголы замкнули цепь международной торговли в единый комплекс сухопутных и морских путей. Впервые все крупные регио­нальные ядра (Европа, исламский мир, Индия, Китай, Золотая Орда) оказались объединенными в первую мир-систему (Abu-Lughod 1989). В степи подобно фантастическим миражам возникли гигантские горо­да - центры политической власти, транзитной торговли, многонацио­нальной культуры и идеологии (Каракорум, Сарай-Бату, Сарай-Берке). С этого времени границы ойкумены значительно раздвинулись, поли­тические и экономические изменения в одних частях света стали иг­рать гораздо большую роль в истории других регионов мира.

Первая мир-система оказалась недолговечной. Чума, изгнание монголов из Китая, упадок Золотой Орды явились наиболее важными звеньями в цепи событий, приведших к ее гибели. Демографы фикси­руют в период с 1350 по 1450 г. синхронный кризис во всех ее основ­

ных субцентрах (Biraben 1979). В начале XV века первая мир-система распалась. Даже отчаянные попытки Тамерлана восстановить сухо­путную трансконтинентальную торговлю закончились в конечном счете неудачей. Мины вернулись к традиционной политике авгаркиз- ма и противостояния с кочевниками, что вызвало регенерацию старой политики дистанционной эксплуатации монголами Китая (Покотилов 1899). Лишь новое вторжение из Маньчжурии, после которого на тер­ритории Китая образовалась очередная иноземная завоевательная ди­настия Цинь (1644 1911 гг.), разрушило биполярную картину мира.

СУПЕРСЛОЖНОЕ ВОЖДЕСТВО

Могли ли кочевники создавать собственную государственность? Как в антропологических теориях политической эволюции следует класси­фицировать кочевые империи? Могут ли они считаться государствами или это были иредгосударственные политии? Эти вопросы до сих пор обсуждаются исследователями разных стран и особенно марксистски­ми антропологами (подробнее о данной дискуссии см.: Федоров- Давыдов 1973; Хазанов 1975; Марков 1976; 1998; Першиц 1976; Коган 1981; Халиль Исмаил 1983; Khazanov 1984; Попов 1986; Gellner 1988; Bonte 1990; Крадин 1992; Масанов 1995; Васютин 1998 и др.).

В настоящее время существуют две наиболее популярные группы теорий, объясняющих процесс происхождения и сущность раннего государства. Конфликтные, или контрольные, теории показывают происхождение государственности и ее внузреннюю природу с пози­ции отношений эксплуатации, классовой борьбы, войны и межэтниче­ского доминирования. Интегративные, или управленческие (функцио­нальные), теории главным образом ориентированы на то, чтобы объ­яснять феномен государства как более высокую стадию экономиче­ской π общественной интеграции (Fried 1967; Service 1975; Claessen, Skalnik 1978; 1981; Cohen, Service 1978; Haas 1982; Gailey, Patterson 1988; Павленко 1989 и др.).

Однако ни с той, ни с другой точки зрения нельзя считать, что го­сударственность была для кочевников внутренне необходимой. Все основные экономические процессы в скотоводческом обществе осу­ществлялись в рамках отдельных домохозяйств. По этой причине не­обходимости в специализированном «бюрократическом» аппарате, занимающемся управленческо-редистрибутивной деятельностью, не было. С другой стороны, все социальные противоречия между нома­дами разрешались в рамках традиционных институтов поддержания внутренней политической стабильности. Сильное давление на кочев­ников могло привести к откочевке или к применению ответного наси­лия, поскольку каждый свободный номад был одновременно и воином (Lattimore 1940; Bacon 1958; Марков 1976; Irons 1979; Khazanov 1984; Fletcher 1986; Barfield 1992; Крадин 1992; Масанов 1995 и др.).

504 Крадин Η. Η.

Необходимость в объединении и создании централизованной иерархии у кочевников возникает только в случае войн за источники существования, для организации грабежей соседей-земледельцев или экспансии на их территорию, при установлении контроля над торго­выми путями. В данной ситуации формирование сложной политиче­ской организации кочевников в форме «кочевых империй» есть одно­временно и продукт интеграции, и следствие конфликта (между нома­дами и земледельцами). Кочевники-скотоводы выступали в данной ситуации как «класс-этнос» и специфическая «ксенократическая» (от греч. «ксено» — наружу и «кратос» - власть) политическая систе­ма. Образно можно сказать, что они представляли собой нечто вроде «надстройки» над оседло-земледельческим «базисом» (Крадин 1992; 1995а и др.). С этой точки зрения создание «кочевых империй» - это частный случай популярной в свое время «завоевательной» теории политогенеза (Л. Гумплович, Ф. Оппенгаймер), согласно которой вой­на и завоевание являются предпосылками для последующего закреп­ления неравенства и стратификации.

Тем не менее ни с точки зрения конфликтного, ни с точки зрения интегративного подходов большинство кочевых империй не может быть однозначно интерпретировано ни как вождество, ни как государ­ство. Подобие степных империй государству ярко проявляется только в отношениях с внешним миром (военно-иерархическая структура но­мадного общества для изъятия престижных продуктов и товаров у со­седей, а также для сдерживания внешнего давления; международный суверенитет, специфический церемониал во внешнеполитических от­ношениях).

В то же самое время во внутренних отношениях «государствопо­добные» империи номадов (за исключением некоторых вполне объяс­нимых случаев) основаны на ненасильственных (консенсуальных и дарообмепных) связях, они существовали за счет внешних источников без установления налогообложения скотоводов. Наконец, в кочевых империях отсутствовал главный признак государственности. Согласно многим современным теориям политогенеза, главным отличием дого- сударственных структур от государственности является то, что прави­тель вождества обладает лишь консенсуальной властью, то есть, по сути, авторитетом, тогда как в государстве правительство может осу­ществлять санкции с помощью легитимизированного насилия (Service 1975: 16, 296-307; Claessen, Skalnik 1978: 21-22, 630, 639-40 и др.). Характер власти правителей степных империй более консенсуальный, лишенный монополии на легитимный аппарат принуждения. Шаньюй, хан или каган есть, главным образом, редистрибутор, его мощь дер­жится на личных способностях и умении получать извне общества престижные товары и перераспределять их между подданными.

Для таких обществ, более многочисленных и структурно разви­тых, чем сложные вождества, но в то же самое время не являющихся

государствами (даже «зачаточными» ранніми государствами)^ был предложен термин «суперспожное вождество» (Крадин 1992: 152). Этот термин был принят коллегами-кочевниковедами (Трепавлов 1995: 150; Скрынникова 1997: 49), хотя первоначально четких логиче­ских критериев, отделяющих суперсложное вождество от сложного вождества и от раннего государства, предложено не было.

Принципиальное структурное отличие между сложным и супер­сложным вождествами было зафиксировано Р. Карнейро в специаль­ной статье (Carnciro 1992; см. также его главу в данной монографии). Карнейро, правда, предпочитает называть их соответственно «компа­ундным» и «консолидированным» вождествами. По его мнению, от­личие простых вождеств от компаундных - чисто количественного характера. Компаундные вождества состоят из нескольких простых, над субвождями дистриктов (то есть простых вождеств) находится верховный вождь, правитель всей политип. Однако Р. Карнейро заме­тил, что компаундные вождества при объединении в более крупные политип редко оказываются способными преодолеть сепаратизм суб­вождей, и такие структуры быстро распадаются. Механизм борьбы со структурным расколом был прослежен им на примере одного из круп­ных индейских вождеств, существовавших в XVII в. на территории нынешнего американского штата Вирджиния. Верховный вождь этой политип (паухэтан), чтобы справиться с центробежными устремле­ниями вождей ее сегментов, стал замещать их своими сторонниками, которые обычно являлись его близкими родственниками. Это придало важный структурный импульс последующей политической интеграции.

Схожие структурные принципы были выявлены Т. Барфилдом в истории хунну (Barfield 1981: 49; 1992: 38-9). Хуннская держава со­стояла из мультиэтничного конгломерата вождеств и племен, вклю­ченных в состав «имперской конфедерации». Племенные вожди и ста­рейшины были инкорпорированы в общеимперскую десятичную иерархию. Но их власть в известной степени была автономной от по­литики центра, основывалась на поддержке со стороны соплеменни­ков. В отношениях с племенами, входившими в имперскую конфеде­рацию, хуннский шаньюй опирался на поддержку своих ближайших родственников и соратников, носивших титулы «десятитысячников». Они были поставлены во главе особых надплеменных подразделений, объединявших подчиненные или союзнические племена в «тьмы» численностью примерно по 5-10 тыс. воинов. Эти лица должны были являться опорой центральной власти на местах.

Точно так же были организованы другие кочевые империи Евразии. Система улусов, которую часто называют кельтским термином тани- стри(Fletcher 1986), существовала во всех мультиполитиях кочевников евразийских степей: у усуней (Бичурин 19506: 191), у европейских гуннов (Хазанов 1975: 190, 197), в Тюркском (Бичурин 1950а: 270) и

506 Крадин Η. I I.

Уйгурском (Barfield 1992: 155) каганатах, в Монгольской империи (Владимирцов 1934: 98-110).

Кроме этого, во многих кочевых империях были специальные функционеры более низкого ранга, занимавшиеся поддержкой цен­тральной власти в племенах. В империи Хунну такие лица назывались гудухоу(Pritsak 1954: 196-199; Крадин 1996: 77, 114-117). В Тюркском каганате существовали функционеры, посылаемые для контроля над племенными вождями (Бичурин 1950а: 283). Тюрки также посылали своих наместников тутуков для контроля над зависимыми народами (Бичурин 19506: 77; Таскин 1984: 136, 156). Чингисхан после реформ 1206 г. приставил к своим родственникам для контроля специальных нойонов (Козин 1990: § 243).

Кочевые империи как суперсложное вождество - это уже реальная модель, прообраз раннею государства. Если численность сложных вождеств измеряется, как правило, десятками тысяч человек (см., на­пример: Johnson, Earle 1987: 314), и они, как правило, этнически гомо­генны, то численность полиэтничного населения суперсложного вож- дсства составляет многие сотни тысяч человек и даже больше (коче­вые империи Внутренней Азии состояли из 1—1,5 млн пасторальных номадов), их территория (кочевникам нужно много земли для паст­бищ!) была в несколько порядков раз больше площади, необходимой для простых и сложных вождеств.

С точки зрения соседних земледельческих цивилизаций (развитых доиндустриальных государств) такие кочевые общества воспринима­лись как самостоятельные субъекты международных политических отношений, нередко рассматриваемые как равные по статусу политип (китайцы называли их го). Данные вождества имели сложную систему титулатуры вождей и функционеров, вели дипломатическую перепис­ку с соседними странами, заключали династические браки с земле­дельческими государствами, соседними кочевыми империями и «квази- имнерскнми» политиями номадов. Для них характерны зачатки урба­нистического строительства (уже хунну стали воздвигать городища, а «ставки» империй уйгуров и монголов представляли собой настоящие города), возведение пышных усыпальниц и заупокойных храмов пред­ставителям степной элиты (Пазырыкские курганы на Алтае, скифские курганы в Причерноморье, хуннские захоронения в Ноин-Уле, курга­ны сакского времени в Казахстане, изваяния, поставленные поркским и уйгурским каганам в Монголии и пр.). В части суперсложных вож- дествах кочевников элита пыталась вводить зачатки делопроизводства (хунну), в других существовала записанная в рунах эпическая история собственного народа (тюрки).

УПАДОК И ГИБЕЛЬ КОЧЕВЫХ ИМПЕРИЙ

Исследователями неоднократно выделялось много причин, которые приводили к кризису и распаду империй номадов. Среди них: 1) при­

родные явления (усыхание степи, кратковременные климатические стрессы и эпидемии); 2) внешнеполитические факторы (нашествия врагов, затяжные войны, прекращение внешних поступлений, кризисы соседних земледельческих цивилизации); 3) внутренние причины (демографический взрыв, потеря внутреннего единства и сепаратизм, гигантские размеры и слабость административной инфраструктуры, классовая борьба, усобицы ханов и гражданская война, бездарные по­литические правители) (см., например: Плетнева 1982: 127-44).

Современные данные не подтверждают значения некоторых из этих факторов. Как уже отмечалось выше, палеогеографические данные последнего десятилетия свидетельствуют об отсутствии прямой связи глобальных циклов усыхания/увлажнения степи с периодами гибе- ли/подъема степных империй. Оказался ошибочным тезис о «классо­вой борьбе» у кочевников, поскольку таковой у номадов нс наблюда­лось (Толыбсков 1971; Марков 1976; 1998; Khazanov 1984=1994; Кра- дип 1992 и др.). Однако большинство вышеперечисленных причин оказало реальное воздействие на судьбы тех или иных степных дер­жав. Правда, сравнительно-исторический анализ показывает, что не­редко влияние на гибель кочевых империй оказывало не одно, а сразу несколько обстоятельств. Беда, как правило, не приходит одна. Внут­ренние усобицы могли сопровождаться как локальными экологиче­скими катастрофами (хунну, уйгуры), так и нашествиями врагов (жужани, уйгуры).

В то же время имелись причины, которые потенциально способст­вовали структурной неустойчивости кочевых империй: 1) внешние источники поступления прибавочного продукта, которые объединяли экономически независимые племена в единую имперскую конфедера­цию; 2) мобильность и вооруженность кочевников, вынуждавшая вер­ховную власть империй балансировать в поисках консенсуса между различными политическими группами; 3) специфическая «удельно- лествичная» система наследования власти, согласно которой каждый из представителей правящего линиджа, рожденный одной из главных жен хана, имел право в соответствии с очередью по возрасту на повы­шение административного статуса, и в том числе на занятие престола; 4) полигамия в среде высшей элиты кочевников (у Чингисхана, на­пример было около 500 жен и наложниц и множество сыновей от них; у Джу чи 114 сыновей, у Хубилая около 50 сыновей и т. д.; один из чингизидов за то, что он имел более ста сыновей, имел шутливое прозвище «сотник»). Даже если теоретически допустить, что «средне­статистический» хан имел, допустим, пять сыновей от главных жен, то при таких же темпах рождаемости он должен был иметь не менее 25 внуков и 125 правнуков. В такой прогрессии уже через 60-70 лет конкуренция за наследство, как правило, должна была привести к кро­вавым усобицам и в итоге к гражданской войне, заканчивающейся резней большей части конкурентов, или к распаду улуса.

508

Крадин Н. I I. Проиллюстрируем данный тезис на примере истории кочевой им­перии Хунну. Как оказалось, перепроизводство элиты в хуннском об­ществе тесно связано с периодами введения новых пышных титулов, дававшихся тем «королевским» родственникам, которые были лишены возможности занимать те или иные традиционные должности в военно­административной иерархии степной державы. Выделяются несколько периодов наиболее активного введения новых титулов (Крадин 1996: 125-32). Первый приходится примерно на 100-50 гг. до н. э. В этот промежуток времени возник переизбыток представителей хуннской элиты. Так как все члены знатных кланов не могли быть обеспечены соответствующим их происхождению местом в общественной иерар­хии, между ними неизбежно возникала острая конкуренция за облада­ние тем или иным высоким статусом и соответствующими ему мате­риальными благами. Это привело в конечном счете к временному рас­паду Хуннской державы на несколько враждующих между собой объ­единений и к гражданской войне 58 -36 гг. до н. э.

Второй период массового введения новых титулов и должностей начинается с последней трети I в. до н. э. Новый рост представителей высшей элиты кочевников вызвал ужесточение конкуренции за огра­ниченные ресурсы и привел к распаду Хуннской степной империи в 48 г. н. э. на Северную и Южную конфедерации. Третье и последнее масштабное появление новых титулов относится уже к постимпер­скому времени. Оно связано с новым переделом власти в хупнеких объединениях.

Подобную закономерность можно проследить и в других кочевых империях. В результате судьба степной державы часто зависела от того, насколько ее правитель был способен решить все перечисленные выше проблемы, направить энергию своих многочисленных родствен­ников и соратников вовне собственного социума. Если это не удава­лось, империя номадов, как писал Ибн-Хальдун, редко переживала три-четыре поколения и оставалась обреченной на забвение «подобно огню в светильнике, когда кончается масло и гаснет светильник».

ПРИМЕЧАНИЕ

* Работа выполнена при поддержке Фонда Сороса № H2B741.

Текст печатается по изданию: Крадин, I1. Н., Коротаев, А. В., Бондаренко, Д М., Лынша, В. А. (ред), Альтернативные пути к цивилизации. М.: Логос, 2000. С.314-336.

ЛИТЕРАТУРА

Бичурин, Н. Я. 1950а, б [1851]. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1-І!. М. - Л.: Изд-во АН СССР

Васю гин, С. А. 1998. Социальная организация кочевников Евразии в отече­ственной археологию. Автореф. дис. ...канд. ист. наук. Барнаул.

Владимирцов, Б. Я. 1934. Общественный строй монголов. Монгольский ко­чевой феодализм. Л/. Изд-во АН СССР.

Гмыря, Л. Б. 1995. Страна гуннов у Каспийских ворот. Махачкала: Даге­станское кн. изд-во.

Голден, П. Б. 1993. Государство и государственность у хазар: власть хазар­ских каганов В: Иванов, Η. Λ. (отв. ред.), Феномен восточного деспотизма: структура управления и власти (с. 211—223). М.

Грумм-Гржимайло, Г. Е. 1926. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 2. Исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии. Л.

Гумилев, Л. Н. 1989. Этногенез и биосфера земли. Л.: Изд-во ЛГУ.

1993. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М.: Экопрос.

Дннссман, Л. Г., Киселева, Η. К., Князев, А. В. 1989. История степных экосистем Монгольской Народной Республики. М.: Наука.

Иванов, И. В., Васильев, И. Б. 1995. Человек, природа и почвы Рын-песков Волго-іральского междуречья в голоцене. М : Интеллект.

Коган, Л. С. 1981. Проблемы социально-экономического строя кочевых об­ществ в историко-экономической литературе, (на примере дореволюционного Казахстана)·. Автореф. дне. ...канд. экон. наук. М.

Козин, С. А. 1990 (псрев.). Сокровенное сказание монголов. Улан-Удэ: Бу­ряток. кн. изд-во.

Крадин, И. Н.

1992. Кочевые общества. Владивосток: Дальнаука

1995а. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. Циви­лизации (с. 164-179). Вын. 3. М.

19956. Трансформация политической системы от вождества к государству: монгольский пример, 1180(7)-1206. В: Крадин, II. И., Лынша, В. А. (отв. ред.), Ільтернативньїе пути к ранней государственности (с. 188-198). Владивосток.

1996. Империя Хунну. Владивосток: Дальнаука.

Кычанов Е. И. 1997. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Вост, лит-ра.

Любавскнй, М. К. 1996. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. М.: Изд-во МГУ.

Марков, Г. Е. 1976. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации. М.: Изд-во Ml У.

1998. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории. Восток (з:110-123.

Масанов, Н. 9. 1995. Кочевая цивилизация казахов (основы жизнедеятельно­сти номадного общества). Алматы: Социнвест; М.: Горизонт.

Павленко, IO. В. 1989. Раннеклассовые общества (генезис и пути развития). Киев: Паукова думка.

Перший, А. И. 1976. Некоторые особенности классообразования и ранне­классовых отношений у кочевников-скотоводов. В Перший, А. И. (отв. ред.), Становление классов н государства (с. 280—313). М

Плано Карпини, Дж. 1957. История Монгалов. В: Шастина, II. П. (отв. ред.). Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука (с. 23-83). М.

Плетнева, С. А. 1982. Кочевники средневековья. М.: Наука.

510 Крадин Η. Η.

Покотило», Д. И. 1893 История Восточных монголов в период династии Мин. /368 1634 (по китайским источникам). СПб.

Попов, А. В. 1986. Теория «кочевого феодализма» академика Б Я Влади­мирцева и современная дискуссия об общественном строе кочевников Mongolιca Памяти академика Б. Я. Вяадимирцова /884 193I (с. 183 -193). М

Прокопий Кесарийский. 1993. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М.: Наука.

Рашид ад-Дин.

1946. Сборник летописей. Т. Ilf. М. — Л : Изд-во АН СССР

1952а, б. Сборник летописей. Т. I, кн. 1-2. М. - Л : Изд-во АН СССР.

1960. Сборник летописей. Т. Η. М - Л.: Изд-во АН СССР.

Рубрук, Г. 1957. Путешествие в восточные страны. В: Шастина, Н.П. (отв. род.). Путешествия в восточные страны Плано Карними и Рубрука (с. 85-194). М.

Скрынникова, Т. Д. 1997. Харизма и власть в эпоху Чингисхана. М : Вост, лит-ра Страбон. 1994. География. М.: Ладомир

Таскнн. В. С. 1984 (нсрсв.). Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху ввел., перевод и коммент. В. С. Таскина. М.: Наука.

Толыбеков, С. Е. 1971. Кочевое общество казахов в Xl⁷∏ — начале XX века Политико-экономический анализ. Алма-Ата: Наука.

I репавлов, В. В. 1995. Ногайская альтернатива: от государства к вождеству и обратно В: крадин, Н. Н., Лышна, В. А (отв. ред.). Альтернативные пути к ранней государственности (с. 199-208). Владивосток.

Фурсов, Λ. И.

1988. Нашествия кочевников и проблема отставания Востока. Взаимодейст­вие и взаимовлияние, цивилизаций на Востоке. Т. 1: 182 -185. М.

1995 Восток. Запад, капитализм. В: Растянннков, В Г. (отв. ред.), Капита­лизм на Востоке во второй половине XX века (с. 16-133). М.

Хазанов, А. М. 1975. Социальная история скифов. Основные проблемы раз­вития древних кочевников евразийских степей. М.: Паука.

Халиль Исмаил. 983. Исследование хозяйства и общественных отношении кочевников Азии (включая Южную Сибирь) в советской литературе 50-80 гг. Авторсф. лис. ...канд. ист. наук. М

Ясперс, К. 1991. Смысл и назначение истории М : Политиздат.

Abu-Lughod, J. 1989. Before European hegemony: The World System A D I250-l350.^ewXwk.

Bacon, E. 1958. Obok A Study of Social Structure oj Eurasia. New York.

Barfield, T. 1981. The Hsiung-nu Imperial Confederacy: Organization and Foreign Policy. Journal of Asian Studies 41 (1): 45—61.

1992. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China, 221 BC to AD 1757. Cambridge: Blackwell (First published in 1989).

Biraben, J.-N. 1979. Essai sur revolution du nombre des hommes. Population 34 (1); 13-24.

Bonte, P. 1990. French Marxist Perspectives on Nomadic Societies. In Salzman, C., Galaiy, J. G. (ed.), World Nomads in a Changing (pp. 49 101). Naples.

Carneiro, R. 1992. The Calusa and the Powhatan, Native Chιefdoms of North America. Reviews in Anthropology 21: 27-38.

Кочевники, мкр-империи и социальная эволюция 511

Cohen, R., Service, Е. 1978 (eds.). 77∕c^jOrigin of the State. Philadelphia: Institute for the Stady of Human Issues.

Claessen, II. .1. M., Skalnik, P.

1978 (eds.). The Early State. The Hague: Mouton.

1981 (cds.). The Study of the State. Ιhc]∖aguc etc.: Brill.

Eisenstadt, S. 1963. 7¾t^,Political Systems of Empires. N. Y.

Fletcher, J. 1986. The Mongols: Ecological and Social Perspectives. Harvard Journal of Asiatic Studies 46 (I): 11 -50.

Fried, M. 1967. The Evolution of Political Society: an Essay in Political Anhtri- pology. N. Y.: Columbia University press.

Gailey, C., Patterson, T. 1988 (cds.). Power Relations and State Formation. Washington: D C.

Gellner, E. 1988. State and Society in Soviet Thought. Oxford: Oxford University press.

Groussct, R. L'empire des steppes. Attila. Gengis-Khan. Tamerlan. Paris.

Ilaas, J. 1982. The Evolution of the Prehistoric Slate. N. Y.: Columbia University press.

Irons, W. 1979 Political Stratification Among Pastoral Nomads. Pastoral Produc­tion and Society. Cambridge; Cambridge University press.

Johnson, A. VV., Earle, T. 987. The Evolution of Human Societies: From Foraging Groups to Agrarian State. Stanford (Cal.): Stanford University press.

Khazanov, A. M.

1981 The Early State among the Eurasian Nomads. In Claesscn, H. J. M., Skalnik, P. (ed.), The Study of the State (pp. 156-173). The Hague etc.

1984 Nomads and the Outside World. Cambridge: Cambridge University press.

1994. Nomads and the Outside World. 2"^d ed Madison, Wl: University of Wiscon­sin Press.

Krader, I.. 1963. Social Organization of the Mongol-Turkic Pastoral Nomads. The Hague: Mouton.

Lattimore, O. 1940. Inner Asian Frontiers of China. New York and London. Maenchen-Helicn, O. 1973. The World of the Htιnns. l.os Ange es and London.

Pritsak, O. 1954. Die 24 Ta-ch'en: Studie zur Geschιchte des Verwaltung-saufbaus der Hsiung-nu Reiche. Oriens Exιremus 1: 178-202.

Service, E. 1975. Origins of the State and Civilization. N. Y.: Norton.

Thapar, R. 1981. The State as Empire. In Claessen. H. J. M., Skalnik, P (ed ), The Study of the State (pp. 409-426). The Hague.

Toynbee, A. 1934 A Study of History. Vol. III. London: Oxford University Press.