Введеніе.

Общее направ­леніе законо­дательной дѣя­

Новая исторія наша открывается, какъ из­вѣстно, большимъ преобразовательнымъ движе­ніемъ, подъятымъ Петромъ В. и его ближайшими сотрудниками¹).

тельности въ періодъ им­періи и харак­терныя его особенности.

оборотъ, ОДНОЮ характеръ, благодаря которому все было такъ или иначе задѣто ею, хотя далеко не все перестроено по планамъ вели­каго императора. Этотъ универсальный характеръ реформы, — заставившій еще одного изъ ея современниковъ (Неплюева) сказать, что „на что въ Россіи ни взгляни, все его (Петра) началомъ имѣетъ и чтобы впредь ни дѣлалось, отъ сего источника черпать будемъ" — можетъ быть съ ясностью выясненъ лишь при изученіи отдѣльныхъ сторонъ преобразо­вательныхъ мѣропріятій Петра В. Послѣднія касались, либо тѣхъ или иныхъ сторонъ быта государственнаго, либо

быта частнаго, гражданскаго^]). Въ области перваго реформа подняла и своеобразно разрѣшила вопросъ о престолонаслѣдіи, о реорганизаціи центральныхъ и мѣстныхъ учрежденій, дала новую податную систему и пр. Подробныя характеристики мѣропріятій Петра В. въ области государственнаго права, съ одной стороны, уясненіе связей реформы съ послѣдующимъ движеніемъ законодательства, съ другой, и будетъ основною задачею послѣдующихъ нашихъ очерковъ. Но прежде, чѣмъ перейти къ изученію отдѣльныхъ вопросовъ по исторіи госу­дарственнаго права новаго періода, необходимо коснуться кратко того общаго направленія, какое принимаетъ у насъ законо­дательство съ тѣхъ поръ, какъ Петръ В. начинаетъ свою реформаторскую дѣятельность.

Какъ извѣстно, на Москвѣ главнѣйшимъ источникомъ зако­нодательства было право обычное, т. е. совокупность тѣхъ юридическихъ нормъ, которыя слагались въ самомъ обществѣ путемъ долговременной практики, путемъ жизненнаго опыта. Законодатели на Москвѣ нерѣдко лишь санкціонируютъ въ своихъ нормахъ то, что соотвѣтствуетъ народнымъ правовоззрѣніямъ. Отъ вліянія этихъ правовоззрѣній довольно рѣдко уходили распоря­женія Московскихъ государей и приговоры ихъ законодательныхъ органовъ. Выли, конечно, вліянія иноземныя на законодатель­ство, вліянія личныхъ свойствъ законодателей и т. д., но все это почти не мѣшало законодательству находить свое содержаніе по преимуществу въ правѣ обычномъ, т. е. въ правѣ, по характеру своему, наиболѣе консервативномъ и національномъ.

Въ періодъ Петербургскій право творится уже не путемъ обычая, только санкціонируемаго верховною властью, но путемъ закона, какъ смостоятельнаго источника, проводящаго въ жизнь свои цѣли, свои принципы. Иначе говоря, зако­нодатели, въ своей творческой реформаторской дѣятельности, очень часто вовсе не справляются съ народными нравами и обы­чаями, а ищутъ содержанія для своихъ нормъ, какъ въ тѣхъ образцахъ иноземныхъ источниковъ права, какіе считаютъ наилуч­шими, такъ и созидаютъ свои учрежденія и правила по началамъ тѣхъ теорій западныхъ и русскихъ мыслителей, или публицистовъ, какія выставляетъ ученость ихъ вѣка. Въ высшей степени важныя послѣдствія вытекаютъ отсюда.

Во-первыхъ, рядъ государственныхъ учрежденій, какъ Коллегіи, Министерства, Магистраты и. т. д., являются, или прямо пересаженными къ намъ съ своей шведской, французской или нѣмецкой почвы, или, если и переходятъ къ намъ видоизмѣ­ненными, согласно мѣстнымъ условіямъ, то все-таки представ­ляютъ собой часто рядъ учрежденій, неприиаровленныхъ другъ къ другу, противор ѣ чащихъ одно другому, такъ какъ одни изъ нихъ, напр., проводятъ принципъ коллегіальности въ управленіи, другія — начала личнаго управленія и т. д.

Во-вторыхъ, нормы законодательства, созидаясь теоре­тически, по образцамъ или ученіямъ своимъ и иноземнымъ, теряютъ постепенно тотъ казуистическій характеръ, ка­кимъ нерѣдко они отличаются въ деревности. Законы отъ этого, конечно, весьма выигрываютъ со стороны формы и содержанія, такъ какъ теперь они, болѣе умѣло, чѣмъ прежде, развиваютъ общія правовыя положенія и общія начала. Несомнѣнно также, что весьма часто эти начала принадлежатъ къ болѣе высокому порядку политическихъ п общественныхъ идей, чѣмъ таковыя- же идеи Московскаго законодательства (однако, певсегда: пра­вила судопроизводства, взятыя Петромъ В.

Бентамъ и мн. др., или такіе кодексы, какъ Code Napoleon, или такіе порядки, какъ французскіе, англійскіе, и т. д. Какъ слѣд­ствіе этого изученія западныхъ мыслителей и законовъ начинаютъ появляться у насъ цѣлые теоретическіе трактаты, указывающіе основанія и направленіе желаемыхъ правителями реформъ, какъ, напр., „Правда воли монаршей¹¹ при Петрѣ, знаменитый Ека­терининскій „Наказъ¹¹, или „общія основанія права¹¹(principia iuris), представленныя императору Александру I министромъ юстиціи Лопухиновъ въ 1803 году, или извѣстный планъ Спе­ранскаго по составленію Свода законовъ, или многіе проекты конституцій и т. д. Взятыя безотносительно къ нашему отече­ству, нѣкоторыя изъ этихъ теоретическихъ построеній, несомнѣнно, очень важны. Екатерининскій Наказъ былъ, напр., для своего времени замѣчательнымъ произведеніемъ, какъ былъ таковымъ- же и проектъ гражданскаго Уложенія 1809 года, составленный Сперанскимъ подъ вліяніемъ французскаго кодекса. Но, обращаясь къ изслѣдованію практическаго значенія подобныхъ построеній у насъ, мы должны сказать, что они нерѣдко оставались только на бумагѣ, или-же, — если и при­мѣнялись на практикѣ, — то переработывались русскою жизнью по своему, такъ что нерѣдко подъ новою формою скрывалось содержаніе старое. Такъ, напр., коллегіальныя формы учреж­деній, введенныя Петромъ В., не мѣшали правительственнымъ агентамъ практиковать л и ч н ы й произволъ въ управленіи. И это понятно почему: теоріи, проходившія съ Запада, отвѣ­чали, обыкновенно, тѣмъ потребностямъ и тѣмъ стремленіямъ, какія назрѣвали именно тамъ, гдѣ созидались сами эти теоріи; эти потребности и стремленія могли не соотвѣтствовать нашимъ условіямъ, а потому и сами теоріи, ими порожденныя, остава­лись у насъ безъ примѣненія, несмотря на всю ихъ важность.

мѣстной оболочки, надо было умѣть глубоко-сознательно от­нестись къ чужой теоріи, переработать ее такъ, чтобъ она могла хорошо привиться къ нашимъ условіямъ, но этого-то часто и не было, да и ие могли быть по условіямъ времени, когда не­рѣдко ограничивались начертаніемъ хорошаго закона, или сочи­неніемъ глубокаго, по идеи, политическаго трактата, неозаботив- шись въ тоже время созданіемъ пригодной и о ч в ы для ихъ осуществленія въ жизни.

Благодаря этому громадному (мало переработанному вну­тренно) напору образцовъ разнородныхъ западныхъ учрежденій и идей, русскій человѣкъ, дѣйствовавшій въ наиболѣе подража­тельныя эпохи, вырабатываетъ въ себѣ, или большую способность приспособленія (особенноприспособленія внѣшняго, чрезъ которое воспринимаютъ болѣе форму, чѣмъ содержаніе новаго, а потому и мало успѣваютъ въ реформахъ), или-же вовсе уходитъ изъ-подъ вліянія новыхъ началъ законодательства, ему чуж­дыхъ, что, въ дѣйствительности, и случилось у насъ, напр,, съ населеніемъ крестьянскимъ, живущимъ доселѣ, въ массѣ, на основахъ своего особаго обычнаго права, иногда совершенно расходящагося съ писаннымъ закономъ.

Какъ слѣдствіе вышесказаннаго направленія законодатель­ства, надо еще отмѣтить, что, по примѣру Запада, въ XVIII вѣкѣ развивается у насъ, въ небывалыхъ прежде размѣрахъ, значеніе правительственной иниціативы во всѣхъ вопросахъ жизни государственной и общественной, а наряду съ этимъ глохнетъ общественная самодѣятельность. Если припомнить, что говорилось нами неразъ о вліяніи челобитій на Московское законодательство то будетъ ясно, что этотъ процессъ громаднаго развитія правительственной ини­ціативы въ XVIII является прямо противоположнымъ процессу развитія общественной иниціативы, отлившейся на Москвѣ въ челобитьяхъ. Надо также замѣтить, что XVIII вѣкъ на Западѣ Европы былъ, какъ извѣстно, вѣкомъ просвѣщен­наго абсолютизма, полицейскаго государства, когда го­сударство, во имя общаго блага, вмѣшивалось во все и когда оно проводило до крайности принципъ централизаціи. Это на­правленіе, развивавшееся главнымъ образомъ во Франціи, перехо­дитъ и къ намъ, находя у насъ благодарную почву, такъ какъ

уже на Москвѣ, съ укрѣпленіемъ началъ централизаціи, госу­дарство чрезвычайно развило начало вмѣшательства въ народ­ную жизнь. Въ новое время проекты преобразованій почти постоянно исходили отъ представителей правительственной власти, при чемъ эта власть, несомнѣнно, весьма часто шла далеко впереди общества и благотворно вліяла своими начина­ніями на улучшеніе учрежденій, общественнаго быта и нравовъ, сметая съ нихъ все отжившее и устарѣлое (какъ это надо, напр., сказать о многихъ преобразованіяхъ времени Петра В., Ека­терины II, Александра I, Александра II). Но нельзя, не отмѣтить оборотной стороны этого направленія: частой смѣны однѣхъ реформъ другими, ихъ неустойчивости и неорганичности, пріучавшей общество одинаково съ легкимъ сердцемъ принимать, какъ возникновеніе, такъ и исчезновеніе самыхъ благихъ изъ этихъ реформъ. Не говоримъ уже о томъ, какъ эта легкость смѣнъ дурно вліяла на развитіе твердости и устойчивости об­щественныхъ убѣжденій, какъ подрывала она вѣру въ жизнен­ность и важность самихъ принциповъ, проводимыхъ тою или другою реформой. Несомнѣнно также, что полицейское госу­дарство сильно отучало общество отъ самодѣятельности, собст­веннаго почина.

Всемогущество правительственнаго почина, естественно, приводило еще къ другому слѣдствію: з а к о н ъ въ періодъ Петербургскій окончательно пріобрѣтаетъ значеніе обще - обя­зательной, исключительной нормы, на основаніи которой должно рѣшаться каждое дѣло. Это большой шагъ впередъ, сравнительно съ періодомъ Московскимъ. Въ имперіи оконча­тельно утверждается въ законодательствѣ принципъ исхожденія обязательныхъ общихъ нормъ только отъ субъекта верховной власти, т. е. отъ императора. Это начало законности въ упра­вленіи принципіально устанавливается еще Петромъ В. Уста­новивъ твердо значеніе закона, (хотя на практикѣ вовсе не создавъ ясно границы между закономъ и распоряже­ніемъ административнымъ или временнымъ), новое направленіе законодательства внесло больше порядка и въ самыя формы проявленія закона, какъ воли субъекта верховной власти. Законодательство съ Петра В., хотя невсегда послѣдо­вательно, все-же стремится опредѣлить, при какихъ условіяхъ воля законодателя подлежитъ исполненію. Такъ Петръ В. въ Ге­неральномъ Регламентѣ коллегіямъ постановляетъ, что должно исполнять только тѣ указы его величества „которые надлежать быть письменные и зарученные (т. е. подписанные), а'не словесные“ (Въ Москвѣ указы государя Боярской Думѣ были словесные). Хотя послѣ Петра В. издаются распо­ряженія, по которымъ и словесно выраженная воля государя

считается закономъ, если она объявлена въ извѣстномъ уста­новленномъ порядкѣ и извѣстными лицами, но это допускается лишь въ немногихъ и маловажныхъ случаяхъ.

Затѣмъ болѣе правильно устанавливается принципъ об­народованія закона. На Москвѣ одни законы прокли­нались по торгамъ, другіе сообщались только тѣмъ органамъ суда и управленія, до которыхъ они касались. Правда, Собор­ное Уложенія уже печатается во всеобщее свѣдѣніе, по и послѣ него появлялись важныя узаконенія, совсѣмъ непрошедшія этого пути. Съ Петра В. принципъ обнародованія закона во всеобщее свѣдѣніе, а, слѣдовательно, и обязательность знан і я закона подданными, проводится болѣе настойчиво (главнымъ образомъ черезъ печатаніе законовъ, ипогда-же черезъ рас­клейку ихъ по люднымъ мѣстамъ, чрезъ чтеніе народу въ церк­вахъ особенно важныхъ манифестовъ и т. д.)^[321]). Такъ, напр., въ одномъ изъ Петровскихъ указовъ говорится, что надо примѣ­нять къ судебнымъ дѣламъ, „указы всенародно напеча­танные и повсюду объявленные" ; въ Уставѣ Благочинія Ека­терины II постановляется, что нельзя взыскивать исполненія по закону необнародованному и т. д. Что касается внѣшней формы, или наименованій законовъ, то въ новое время они являются, либо ввидѣ прежнихъ указовъ, уставовъ, гра­мотъ, наказовъ и т. д., либо получаютъ наименованія новыя,

а именно — регламентовъ, манифестовъ артикуловъ, инструк­цій, меморій, мнѣній и т. д. Языкъ законодательныхъ актовъ — особенно въ началѣ XVIII в., — пестрится всевозможными иностранными терминами, которые, обыкновенно, весьма легко могли бы быть замѣнены своими^[322]). Повидимому, однако, спѣш­ность заимствованія, съ одной стороны, желаніе законодателя, какъ можно ярче отмѣнить реформу даже внѣшне и пока­зать, что со старымъ порвана всякая связь, ст, другой, застав­ляетъ его прибѣгать къ чужой терминологіи, мало принаровленной къ русскому языку. Трудно сказать, насколько обманывала эта чужая терминологія современниковъ и долго-ли подъ громкими иностранными названіями, начиная отъ „сена­тора" и кончая „ландсъ-іпрейберомъ“, не распознавали они прежняго боярина или „земскаго подъячаго", но языкъ памят­никовъ нашего права, во всякомъ случаѣ, весьма портится, при чемъ нерѣдко выходятъ изъ употребленія свои народные и весьма удачные юридическіе термины и замѣняются чу­жими, мало понятными населенію.