2. Символизм как специфический способ выражения политико-правовой коммуникации в Древней Руси

Оставляя вопрос о соподчинении различных видов симво­лов, способствующих объективации политико-правовой мате­рии, представляется достаточным охарактеризовать символы- акции и предметно-объектные символы, которые, в свою оче­редь, включают условно-графическую символику: геральдичес­кие и сфрагистические знаки, изображения на монетах и дру­гих предметах.

Понять значение символов-акций для формирующегося политического и правового сознания помогает такое явление, как борьба со знаками власти — демонстративное разрушение политико-правовой символики противника. Для современного понятия политико-правовой культуры поведение древнерусских князей, зачастую шокирующее своей жестокостью и нелогич­ностью, не является ни культурным, ни политическим. Но если принять, что в рамки культурного поля входят не только луч­шие ее достижения, но и процесс их становления и развития (включая «теневые» явления внесистемного характера), то лю­бое поведение приобретает статус политического, если оно ха­рактеризует отношения по поводу власти, и статус культурно­го, если имеет символический смысл. Поэтому ошибочно пред­ставлять войну с символами только с рационалистических по­зиций, с которых она справедливо оценивается как абсурдная. Следует заметить, что архаическое, во многом иррациональное мышление слабо различает символ и реальность, которые он обозначает. Более того, в периоды социально-политических кри­зисов усиливается тенденция к отождествлению символа и вла­сти даже в современных политических культурах²⁷.

Так, выше мы касались политического значения проводи­мых Владимиром религиозных реформ: языческой и христианс­кой.

Интересно, что отечественная летописная традиция сохра­нила сведения не только о добродетелях первого христианского правителя. Как отметил А.И. Рогов, если Козьма Пражский и Галл Аноним предпочитали не писать о князьях-язычниках, а сербский король и писатель Стефан Первовенчаный вообще начинал историю своей страны с жизнеописания своего отца — православного христианина Немани, то в ПВЛ, напротив, бе­режно сохранены сведения о правлении князей языческой поры, дополненные свидетельствами греческих источников и грамо­тами великокняжеского архива³⁰.

ном количестве его наложниц, летописец не просто противо­поставлял его «нового» ему же некрещеному, сравнивая его с ветхозаветным царем Соломоном, но и донес до нас фольк­лорные свидетельства о символах потестарной, предгосудар- ственной власти. Так, по многочисленным этнографическим свидетельствам, количество жен, которыми обладает мужчина, является дополнительным маркером его социального и часто политического статуса³². К. Леви-Стросс в терминах концепции «языковой» коммуникации между мужчинами говорит о жен­щинах как о «ценностях», «знаках»³³. То же касается права на преимущественный выбор женщин в составе военной добычи или права овладения женой поверженного противника. В свете этих свидетельств в одном ряду стоят известия летописи о стрем­лении древлянского князя Мала завладеть Ольгой, женой уби­того Игоря; насилие Владимира над женой побежденного им Ярополка; захвате Мстиславом жены поверженного Редеди. То, что летописец счел эти эпизоды символически значимыми, а значит, достоверными, заслуживающими фиксации, является, на наш взгляд, косвенным свидетельством становящегося, ран­неполитического характера государственной власти в Древней Руси в рассматриваемый период. Политико-правовой контекст имели не только акции, направленные на приобретение и раз­рушение символов власти и права, но также любые другие дей­ствия, совершаемые по поводу достижения или удержания вла­сти. Оставляя в стороне рассмотрение летописного эпизода ме­сти княгини Ольги древлянскому князю Малу³⁴, в качестве примера можно привести эпизод с расправой над Васильком Теребовльским³⁵.

Учитывая высокую семиотичность средневековых наказа­ний, способ, выбранный Давидом Волынским для устранения Василька как политического противника, становится не просто проявлением варварства, а получает глубокое символическое звучание.

рейшинства и установления «классических» с точки зрения фео­дальной Европы сюзерено-вассальных отношений, то факт при­менения именно ослепления как уголовного наказания позволяет думать, что власть Святополка уже осознавалась в политических кругах как государственная в феодальном смысле. Ведь такая санк­ция, как ослепление незаконного претендента на престол, реаль­но существовала в Византии, была достаточно широко известна в странах Центральной и Северной Европы³⁷ и очевидно, что ее символический смысл был понятен в княжеской среде Древней Руси XI в. Таким образом, в ракурсе семиотического подхода акт ослепления Василька выглядит как применение византийской пенитенциарной нормы «по аналогии», так как местный действу­ющий кодекс — Русская Правда — не содержал не только соста­вов, но даже и понятия государственного преступления.

Овладение символом как способом фиксации права на вещь или объект — важнейший прием в архаическом, в том числе древнерусском, праве. Как писал П.М. Бицилли: «...сим­волическими актами сопровождаются действия, при помощи которых средневековый человек вступает в правоотношения с себе подобными, и символическими знаками отмечено боль­шинство объектов его обихода»³⁸. П.Д. Колмыков привел при­меры использования у разных народов куска земли или дерна при решении спорных вопросов о земельных участках и пос­ледующего употребления выражения «продать в дерн, оде- рень» как словесной формулы. Исследователь отметил, что «символ земли и дерна есть древний обычай, общий для всей Руси, но он сохранился в писаном праве, в грамотах юриди­ческих, только в странах северной России...

К символам-акциям, на наш взгляд, тяготеют такие архаи­ческие термины славянской юридической лексики, которые могли быть связаны с вопросно-ответной процедурой заключения до­говоров — стипуляцией. Сюда, например, относятся «сущий» в сочетании «сущая правда» и термины «истец», «истое», «се» и т. п.⁴¹ Немногочисленные словесные формулы, которые име­ли для древнерусского судопроизводства определенное юриди­ческое значение, были отмечены исследователями уже в XIX в.: «се — мое», «се дал», «се приказываю», «се порядися» и т. д.⁴² Сведения же о стипуляции как словесно-формульном оформле­нии сделки были собраны А.Г. Станиславским⁴³.

Одним из звеньев в цепи явлений, характеризующих ста­новление древнерусской государственности, появляется пред­метно-объектная символика. Еще Аристотель писал в своей «По­литике», что когда одни властвуют, а другие находятся в под­чинении, появляется стремление провести различие между теми и другими в их внешнем облике, в их речах и знаках почета. Подобные различия и в современном обществе продолжают мар­кировать социально-политическую иерархию, но все же осо­бенно актуально такое разделение на ранних этапах развития государства. Здесь оно приобретает наиболее важное символи­ческое значение и выступает агентом структурирующей поли­тизации общества. «В самом деле, — пишет П. Сорокин, — как иначе объяснить все эти атрибуты власти: скипетр, державу, порфиру, гербы, знамена, аксельбанты, петлицы и т.

На связь процесса объективации политики и права с осо­бенностями психологического восприятия субъекта власти или его символа обращают внимание и современные государствове- ды. «Есть основания утверждать, что через эмоции образ госу­дарства становится алгоритмом политического поведения», — пишет Л.С. Мамут⁴⁵. Но в целом, государственная символика еще не стала предметом пристального научного анализа исто­

риков права. Отчасти это можно объяснить успехами археоло­гии и вспомогательных исторических дисциплин⁴⁶.

Развитие системы государственного фиска проходило при непосредственном участии геральдической и сфрагистической символики, которая могла включаться в ритуально-процессуаль­ные действия, но также могла являться самостоятельным комп­лексом знаков, удостоверяющих властные полномочия княжес­кой администрации. В письменных источниках нет описания зна­ков, однако и ПВЛ сообщает о «знаменьях» Ольги, и в древней­шем русском законодательном памятнике — Русской Правде — в ряде статей говорится об отличительных княжеских знаках⁴⁷.

Так, например, монеты конца X — начала XI вв. дают пред­ставление о безусловном знаке княжеской власти, так называе­мом трезубце. Несмотря на обширную литературу, в основном археологическую, нет устоявшейся версии о прототипе «знаков Рюриковичей». В настоящее время многие считают истоком этого знака тамгу. При этом в новейшей литературе отмечается, что скандинавское происхождение правящей элиты не дает само по себе оснований возводить знак Рюриковичей к северо-европейс­ким реалиям. В самой Скандинавии практика использования вла­дельческих знаков возникает не ранее XI в., тогда как на Руси знаки, символизировавшие верховную власть, появляются в конце IX—X вв. Ближайшие аналогии знаку Рюриковичей, причем сна­чала именно в форме двузубца⁴⁸ с отростком книзу, исследова­тели находят в Причерноморском степном регионе, где они из­вестны со времени Боспорского царства как «царские знаки», а традиции использования владельческих тамг и символических знаков верховной власти были архаичны и устойчивы⁴⁹.

Исследователями установлено, что появление знаков кня­жеской власти совпадает с появлением института наместниче­ства⁵⁰. Анализ различных разрядов актовых печатей привел ис­следователей к выводу о том, что именно эта группа сфрагис- тических памятников материализовала существовавшую в до­монгольской Руси структуру управления⁵¹. Следует согласиться с мнением С.В. Белецкого, что отсутствие массового материа­ла, датируемого ранее XII в., свидетельствует о разветвлении сети княжеского аппарата — явление сравнительно позднее и, очевидно, связано с результатами административного переуст­ройства Руси после Любечского съезда 1097 г.⁵²

Не только пломбы и печати конца XI — XII в., но и под­вески начала XI в. со знаками Рюриковичей являлись офици­альными регалиями власти княжеских уполномоченных лиц⁵³. Вышеназванный исследователь выдвигает вполне правдоподоб­ную, на наш взгляд, гипотезу о принадлежности одного из та­ких верительных знаков началу — середине XI в. Держателем подвески, по мнению исследователя, являлся новгородский по­садник Коснятин Добрынич — двоюродный дядя Ярослава и Мстислава Владимировичей. Дуумвират братьев был символи­чески выражен в том, что на одной стороне подвески изобра­жен лично-родовой знак Ярослава, а на другой — Мстислава⁵⁴.

Все же памятники домонгольской сфрагистики имели хож­дение с 70-х годов Х века не только в Новгороде, как считал В.Л. Янин⁵⁵, но и по всей Руси⁵⁶. Само изображение лично­родового знака указывает на суверенный характер княжеской власти в лице княжеской администрации, выступавшей от имени владельца знака и представлявшей его интересы. Держатель зна­ка не просто действовал в рамках предоставленных ему полно­мочий, но располагал всей полнотой власти, заменяя князя при совершении юридических действий, однако при этом не являлся самостоятельным юридическим лицом, что отразилось в «анонимном» характере регалии и косвенно подтверждается результатами сравнительного анализа процедур заключения международных договоров, проведенного исследователями.

Таким образом, с усложнением государственно-админис­тративной инфраструктуры посредством политико-правовых символов постепенно осуществлялась функциональная специа­лизация власти. Ее суверенный компонент оставался в руках правителя, тогда как управленческий переносился на управ­ленческий аппарат. Значение символа в раннем русском госу­дарстве трудно переоценить, ведь даже письменный документ вначале рассматривался как символ власти (на всех изображе­ниях держатель свитка — всегда наделенное властью лицо), а не только как носитель информации. Поскольку свойством архаи­ческого сознания власть и символ отождествлялись, наличие символов власти у членов княжеской администрации было не­пременным условием признания их властных полномочий. Ведь передавая их наместникам, князь одновременно передавал им как бы часть своей харизмы, заключенной в символе власти. В

свою очередь, управленческое звено, принимая от правителя знаки его достоинства, приобретало этим не только утвержде­ние в должности, но и приносило своеобразную клятву верно­сти. Конклюдентность подобных «клятв» косвенно подтвержда­ется существовавшим в древнерусском обществе обычаем по­ступления на княжескую службу в ключничество «без ряду»⁵⁷, где принятие ключа от господина символизирует принятие бес­срочной зависимости. Легко предположить публичность подоб­ных церемоний (пиры, дружинные сходы, вече).

Стремление архаического сознания отождествлять символ власти и саму власть как сущность сыграло, на наш взгляд, не­последнюю роль в процессе деперсонализации власти в целом. Как уже было показано выше, в Древней Руси княжеская власть долгое время считалась принадлежностью всего рода Рюрикови­чей. Монархические тенденции не сразу пробили себе дорогу. 4ерез такой предметный символ власти, как княжеский престол, можно проследить, как, собственно, происходило отделение понятия «власти» от конкретной личности, формировалось абстрактное представление о высшей государственной должности.

Формула, столь типичная для самого раннего текста ПВЛ, «сел», «посадил» (на княжение) — «сел Рюрик в Новгороде» — уже предполагает некоторое овеществленное сидение, которое очень скоро проявляется в летописи как «стол» (в ПВЛ упомина­ется 22 раза), символ верховной власти, престол: «...поиди сяди Кыевъ на столъ отни...», — обращается дружина к Борису Влади­мировичу⁵⁸; «Ярославъ же седе Кыеве на столъ отьни и дедни»⁵⁹; «Поиди княже на столъ отенъ и дъденъ», — призывали киевляне Владимира Мономаха⁶⁰; «...съде на дъдни и на отни столъ, тогды же съдъ, раздая волости дътем своим», — сообщает летопись о Юрии Долгоруком⁶¹. Как видно из приведенных примеров, по­нятия «стол» и «княжение» идентифицируются, то есть отожде­ствляются власть и символ. Первые русские монеты декларируют власть князя формулой «Владимир на столе, а се его серебро». Они же, как и миниатюры рукописей XIV—XV вв., демонстри­руют и форму этого стола, хотя многие исследователи считают, что подобные изображения являются символичекими⁶².

Причем немаловажно, что стол как материальный объект символизировал по-началу только киевское (стол-ичное!) кня­жение. Поскольку сама земля принадлежала не князю, а столу,

перемещения князей происходили всякий раз, когда на киевс­кий стол всходил новый претендент⁶³. Таким образом, именно факт обладания троном-столом делал любое лицо княжеского достоинства легитимным правителем в глазах подданных. Даже с началом периода феодальной раздробленности значение ки­евского княжения как консолидирующего фактора продолжало сознаваться Рюриковичами. Это происходило вплоть до после­дней трети XII в., когда киевское княжение стало утрачивать значение «золотого стола», и летопись донесла до нас послови­цу: «Не идеть место к голове, но голова к месту». Эта паремия приобретает истинно политическое звучание в устах энергич­ного и способного внука Владимира Мономаха Изяслава Мстис- лавича, поскольку регистрирует формирование абстрактного понятия высшей государственной должности, не совпадающей ни с личностью, ни с символом власти. Уже через два десятиле­тия Боголюбский вносит свой вклад в этот процесс. «Андрей впервые отделил старейшинство от места», — писал о нем В.О. Ключевский⁶⁴. Между тем именно на правление этого кня­зя, на протяжении всей своей деятельности пытавшегося пере­нести «великое княжение» из Киева во Владимир, приходится копирование столичных атрибутов: Золотые ворота во Влади­мире, учреждения параллельной митрополии и т. п.⁶⁵

Представляется уместным привести этнографический при­мер пословицы, отражающей политическое значение стола как материального объекта, воплощающего власть. Паремия ашан­тийцев (юго-западные районы Ганы), находящихся на ранне­государственной стадии развития, гласит: «Вожди приходят и уходят, а джуа остаются». Слово «джуа» означает «трон» и в тра­диционном мировоззрении ашантийцев считается синонимом власти, а вожди рассматриваются как обладатели тронов⁶⁶. Об­ряд усаживания был широко известен и в европейских раннес­редневековых королевствах⁶⁷. В Древней Руси, очевидно, он яв­лялся византийским заимствованием, поскольку, помимо те­ремного стола (иллюстрации Радзивиловской летописи), в Ки­еве были установлены столы в Богородичной церкви и Софий­ском соборе, где, по мнению исследователей, и проводился ритуал «посажения на стол». Как показывает А. Поппэ, обряд «настолования» князя как символ его вступления в свои полно­мочия в конце XI в. имел уже прочную традицию в княжеском

дворцовом обиходе (например, «настолование» Святополка имело место в воскресенье 24 апреля 1093 г.), причем он стано­вился религиозным церковным ритуалом: восхождение на кня­жеский трон происходило в соборе в окружении клира⁶⁸.

В письменных источниках этого времени нет никаких упо­минаний о таких атрибутах, как венец, скипетр. Но споради­ческое использование императорских атрибутов, например, державы, представляется возможным. Понятие «держать» в смыс­ле «владеть» 28 раз встречается в ПВЛ, часто и в других лето­писных и литературных памятниках. Первичный смысл этого понятия — «небесная сила, которая держит весь мир»⁶⁹. «Слово “держава” связано с глаголом “держать”. Даже для нас, а тем более для наших предков было ясно фундаментальное значение этого слова как скрепы, соединения, обеспечивающего целос­тность», — отмечает современный исследователь политической лексики со ссылкой на В.И. Даля⁷⁰. В слое XI в. в Новгороде найдена деревянная мелкая пластика, выполненная на очень высоком уровне: рука, сжимающая шар. Так что использование символа державы как регалии власти подтверждается и новей­шими археологическими открытиями⁷¹.

Представляется, что весьма значительными предметно­объектными политико-правовыми символами в Древней Руси являлись архитектурные сооружения. Основанием для выделе­ния их в отдельный вид служит не только хронологическое, но и семиотическое совпадение начала государственного стро­ительства и строительства в прямом смысле этого слова. (На связь процессов урбанизации и государствообразования нами уже обращалось внимание в III главе.) Мысль о том, что ар­хитектура является одной из форм массовой коммуникации, распространена достаточно широко ⁷². Как полагают специали­сты, появление вертикалей на фоне горизонтального ландшафта раннего Средневековья регистрировалось сознанием как знак политического отличия, демонстрации силы власти⁷³. Важно отметить, что архитектурные символы изначально имели по­литико-идеологические наполнение. Особенно это касается цер­ковных сооружений. «То, что каменное строительство в Киеве изначально велось в подражание Константинополю, — пишет И.Н. Данилевский, — ни у кого не вызывало и не вызывает сомнения. Мало кто не догадывался и о том, что сама городс­

кая структура Константинополя отстраивалась во образ Иеру­салима, чем подчеркивалась преемственность новой христи­анской столицы в деле спасения человечества... По этой логи­ке, организация городского пространства Киева во образ Кон­стантинополя также могла восприниматься современниками как претензия на право стать новым центром мира»⁷⁴. Основа­нием для такого предположения послужил анализ городской структуры Киева, какой она начала складываться при Яросла­ве Мудром. В годы его правления в Киеве (1018—1054 гг.), ви­димо, в связи с интенсивной христианизацией русских земель стало формироваться некое представление о богоизбранности Руси. В столице Древнерусского государства появились анало­гичные константинопольским Золотые ворота, храм св. Со­фии, 13 куполов которого могли ассоциировться и с 12 апос­толами вокруг Христа, и с единством всех христианских зе­мель Руси под главенством Киева⁷⁵. Появились также монас­тыри св. Георгия и св. Ирины, была создана первая летопись, которая должна была рассказать, «како избьра Бог страну нашю на последьнее время».

Но церковная архитектура — это не только религиозная, но также и политическая, и правовая философия в камне. Как отмечает современный историк и теоретик права, «особого вни­мания заслуживают религиозные формы источников права... [поскольку] основополагающей идеей отечественной ветви хри­стианства выступает идея храма как вместилища духовного на­чала, объединяющая всех живущих на земле людей в стремле­нии к высшему нравственному идеалу»⁷⁶.

Яркий пример выражения политических идей языком ар­хитектуры находим в искуствоведческой литературе. По мнению специалиста, архитектурное своеобразие Спасо-Преображенского собора в Чернигове было изначально рассчитано на соединение княжеской и митрополичьей функций храма, что было продик­товано «дуумвирным самосознанием» Мстислава Владимирови­ча⁷⁷. Этот же исследователь обращает внимание на то, что поли­тико-идеологическая функция архитектуры хорошо осознавалась некоторыми историками церкви. А. Голубцов, например, считал, что в возведении соборных храмов видели тогда одно из средств к «объединению княжеских владений, к возвышению одних кня­жеств над другими и усилению их»⁷⁸.

Как видно на примере символической мены местами хра­мов и капищ, сам факт возведения церквей осмыслялся, по- видимому, как часть административной реформы: коренное изменение представлений о власти, рождение собственно го­сударственной ее сущности происходило в тесной связи с усвоением новой картины мира, в том числе и через архитек­турные символы.

Храм как политический символ выполнял не только инфор­мационно-коммуникативную функцию, но также интегративную. Как было показано выше, осознание конфессионального един­ства — ключевой признак политической общности в Средневеко­вье. Следует добавить, что городская архитектура также способна символически выражать политические особенности конкретной цивилизации. Город в Древней Руси идеологизирован и политизи­рован. Поскольку теремные жилые и административные сооруже­ния князя и знати не выносились за пределы города, можно гово­рить, что древнерусский город был не частно-гражданской аль­тернативой государственной власти, как в западных культурах, а воплощением этой власти. Здесь не только в религиозном, но и в политическом контексте просматривается олицетворение собор­ного единства над приватными интересами.

Подводя итоги, можно констатировать, что в изучаемый период ритуально-процессуальные, предметно-объектные сим­волы и символы-акции выполняли важнейшие функции в ста­новящейся политико-правовой системе Древней Руси. Поскольку все охарактеризованные виды символов являются ценностны­ми признаками политической власти и права, они дают допол­нительную информацию о политико-правовой системе Древ­ней Руси, полнее раскрывая ее особенности и выступая марке­ром уровня ее развития. Для извлечения этой информации и требуется расшифровка значения того или иного символа пу­тем соотнесения контекстов всего комплекса источников.