1. Понятие политико-правовой коммуникации и символизма.

В основе понятия «коммуникативная подсистема» лежит понятие «коммуникация». Из множества существующих опре­делений этого термина представим несколько наиболее нам близких: «Коммуникация есть передача информации, идей, эмо­ций, навыков посредством символов — слов, изображений и др.»; «Коммуникация — это механизм, посредством которо­го реализуется власть и право»¹.

Коммуникативная подсистема, так же как и функциональ­ная, выражает процессуальный аспект политико-правовой сис­темы. К тому же коммуникативная подсистема характеризует эффективность функциональной, поскольку в процессах управ­ления основная нагрузка падает именно на обеспечение ком­муникативных связей, при которых не просто совершается обо­рот политической и правовой информации, а осуществляется передача смыслов. В семиотической перспективе процесс воз­никновения и развития политико-правовой системы Древней Руси может рассматриваться, в частности, и как процесс ком­муникации. При таком подходе важно учитывать, что постоян­но поступающая новая информация (исходит ли она непосред­ственно от государственного органа или от любой другой струк­турной единицы системы) обусловливает ту или иную ответ­ную реакцию со стороны общественного адресата. Другими сло­вами, политическая коммуникация подразумевает не односто­роннюю направленность сигналов от элит к массе, а весь диа­

пазон неформальных коммуникационных процессов в обществе, которые оказывают самое различное влияние на политику.

Обращение к данной стороне проблемы отнюдь не означа­ет смешивание историко-правовой тематики со сферами других научных дисциплин или растворение ее в гуманитарном кон­тексте истории, социологии, культурологии. Это прежде всего необходимый учет того, что и политика, и право способны воп­лощаться в разнообразных проявлениях культуры, и их объек­тивный анализ требует привлечения не только вербальных, но и невербальных источников, особенно при фрагментарности и тех, и других в исследуемый период.

Коммуникативный подход к исследованию политики не является нововведением. Еще Т. Гоббс называл политические коммуникации «нервами государственного управления». Эту основополагающую идею в нашем столетии использовал К. Дойч в своем труде «Нервы управления: модели политической ком­муникации и контроля» (1963), определяя политическую сис­тему как сеть коммуникаций и информационных потоков. По мнению Дойча, правительство (как субъект государственного управления) мобилизует политическую систему путем регули­рования информационных потоков и коммуникативных взаи­модействий между системой и средой, а также между отдель­ными блоками внутри системы⁵.

Известно, что политико-правовое регулирование осуществ­ляется преимущественно на информационном уровне. Политико­правовая информация передается посредством языковых, знако­вых средств. При этом следует учитывать, что коммуникация под­разумевает действия, сознательно ориентированные на их смыс­ловое восприятие, а естественный язык является лишь одной из

систем семиосферы, объединяющей в себе различные знаковые системы⁶.

Определение понятия «политико-правовая символика» со­пряжено с предварительным выяснением смысла термина «сим­вол». А.Ф. Лосев обращает внимание на тот факт, что в литерату­ре, в той или иной мере касающейся проблем символа, насчи­тывается около 60 дефиниций последнего⁹. Одна из них гласит: «Символ — это некоторая знаковая структура, служащая для обозначения идеального содержания, отличная от ее непосред­ственного предметного бытия, открывающегося органам чувств»¹⁰.

Фактически, в качестве символа может выступать любой природный или культурный объект, получивший некое семи­отическое осмысление, в том числе и по своей форме, цвету, материалу, способу изготовления и т. д., а также любое собы­тие, действие или слово. В этом плане символ может быть охарак­теризован как особый код, в котором аккумулируется и посред­ством которого хранится и передается определенная социальная, в том числе и политико-правовая, информация.

Вопрос о связи между действительностью и ее символи­ческим удвоением является одним из основных в культуроло­гии. Для исследователей, занимающихся выявлением семанти­ки символов и определением их семиотического статуса, пред­ставляется очевидным, что «символы — это не таинственные, не наблюдаемые образования, находящиеся вне человеческих голов, а скорее ткань каждодневной коммуникации»¹¹. Уже в Средневековье субъекты политико-правовых отношений разли­чали степень информативности символов, различая образы «по­добные» и «неподобные». При этом «мир не воображали симво­лическим, его таким воспринимали»¹².

Несмотря на бесспорную важность изучения политической и правовой символики, в отечественной государственно-право­вой науке это направление развивается недостаточно активно по сравнению с зарубежной¹³. Впервые в русской историографии этот круг вопросов был рассмотрен П.Д. Колмыковым. По его мнению, юридические символы и обряды были поэтическим выражением внешней, материальной стороны правовых идей на «младенческой» стадии развития общества. В «юношеском возра­сте» человечество переходит к более абстрактным, кратким, «мно­гозначащим» изречениям-формулам, «мерным, часто рифмован­ным», что отражает в «умственной зрелости народа» смену «чув­ственной» поэзии поэзией слова. Наконец, в «мужском возрасте» человечества юридическая мысль нашла выражение в юридичес­кой прозе — «бесчисленных видах из устного и письменного де­лопроизводства»¹⁴. По понятным причинам исследователя кри­тиковали за идеалистичность этого построения ¹⁵. Однако несом­ненной заслугой П.Д. Колмыкова является определение задачи специального изучения символических обрядовых действий и словесных формул как предыстории древнейших русских актов.

Наиболее обстоятельно некоторые из вопросов, поднятых П.Д.

Уже в начале нашего столетия Н.П. Павлов-Сильванский посвятил этой теме очерк «Символизм в древнем русском пра­

ве»¹⁷. О проводниках-символах как агентах коммуникации между «коллективными единствами» в истории писал в 20-е гг. П.А. Со­рокин¹⁸. Проблема символизма средневекового сознания тогда же была поставлена П.М. Бицилли ¹⁹. В дальнейшем это направле­ние исследований долгое время оставалось без внимания.

В настоящее время отечественные ученые затрагивают дан­ную проблематику, но лишь отчасти. Следует назвать имена Н.Н. Вопленко²⁰, А.И. Демидова, Д.А. Мисюрова, С.Г. Прокофь­ева, В.Н. Синюкова. Указанные авторы рассматривают полити­ческий и правовой символизм в приложении к современности.

Представляется, что недостаток внимания к исследуемым вопросам обусловлен преобладанием в отечественной науке узко­рационалистических исследовательских концепций, для которых характерна тяга к однозначному восприятию связи «субъект — знак — обозначаемый объект». Признавая условность символов, рационалистическое сознание неизбежно стремится признать их необязательность для системы ценностей той или иной полити­ко-правовой общности. Они объявляются «всего лишь» символа­ми, что и ведет к невниманию к данному аспекту исследования политико-правовой системы.

Между тем политико-правовые символы раннесредневе­кового общества представляют непосредственный научный ин­терес, поскольку органически связаны с сознанием, которое иначе воспринимало и осваивало мир, нежели сознание чело­века нового времени. Как отмечается в новейшей литературе, «утрата исторической памяти не снимает проблему метафорич­ности юридического сознания»²¹.

Политико-правовая знаковая система способна регулиро­вать поведение только тогда, когда адресуемая информация вос­принята сознанием личности (или коллективным сознанием группы, что наиболее актуально для Средневековья) и транс­формировалась в мотив ее деяния. Поэтому информационный аспект нельзя отрывать от психологического.

Ученые констатируют наличие прямой связи между сим­волом и иррациональными формами мышления. Так, психо­лингвистические исследования отечественного психолога А.Р. Лурии в области исторической психологии выявили сла­бый уровень теоретического мышления у человека доиндустри- ального общества, а также иную функцию слова в процессе мышления: «Слово, осуществляющее в теоретическом мышле­нии функции абстракции и кодирования предметов в понятий­ные системы, здесь служит средством воспроизведения нагляд­но-действенных ситуаций»²³. Современные юристы добавляют к этому, что юридическое сознание отличается высокой степе­нью консерватизма, что в конечном счете связано с охрани­тельной направленностью деятельности человека в сфере права и государства. Это влечет за собой тот факт, что и сегодня пра­вовые понятия часто представляют собой метафоры. В основе же всякой метафоры, включая и юридическую, лежит сравнение объекта с каким-либо другим предметом, явлением или про­цессом, которые более известны сравнивающему или считают­ся им более известными либо понятными. Поэтому правовые понятия-метафоры всегда связаны с уже существующими пред­ставлениями человеческого сознания об окружающем мире и играют большую роль в формировании правосознания. Полито­логи также отмечают, что требования рациональности неиз­бежно приходят в некоторое противоречие с массовым харак­тером самого политического действия, где решающую роль иг­рают ценностные элементы политической реальности ²⁴.

Как верно отмечается в литературе по истории европейс­кого Средневековья, мы имеем здесь дело с особым, отличаю­щимся от современного, типом символизации, и следователь­но, с иным типом мышления, нуждавшимся в наглядном, чув­ственно-осязаемом воплощении абстрактных понятий и спо­собным их заменять самыми разнообразными реалиями. Вместе с тем «“примитивное” (“архаическое”, “варварское”) созна­ние ни в коей мере не примитивно, но оно существенно отли­чается от современного рационалистического сознания иным способом расчленения и организации действительности, спо­собом, вряд ли менее логичным и последовательным, чем наш, и — главное! — вполне соответствовавшим потребностям обще­ства, выработавшего народное право»²⁵.