Особенности отечественного правопонимания

В кризисный для социума период актуализируются архаи­ческие пласты сознания, поэтому даже современное отечествен­ное правопонимание имеет ряд сходных черт с раннесредневе­ковым. Такие особенности российской правовой системы, как глубокая связь права с государством, опора на коллективные способы хозяйствования как особую форму экономического прогресса, нежесткость линий дифференциации личности и государства и преобладание коллективистских элементов пра­восознания, тесная связь традиционной основы права и госу­дарства с православием ¹⁴¹, дают основание некоторым авторам настаивать на том, что отечественному правосозданию исконно присущ юридический нигилизм¹⁴².

Если посмотреть на феномен права как на явление культу­ры, то станет очевидным, что он более чем другие соционор- мативные системы, сопряжен со сферой рационального. Неда­ром наибольший расцвет права наблюдается в секуляризован­ных обществах Нового времени, то есть тогда, когда религия и тесно связанная с ней система нравственности оказываются «частным делом» и не способны выполнять общественно-регу­

лятивные функции. По мнению исследователей, занимающих­ся теорией правовой культуры, право является системой, не только исходящей из разума, но и апеллирующей к разуму. Именно в этом проявляется и сила, и слабость права, ибо не­редко общественное сознание, общественное развитие приоб­ретает иррациональные черты, и право оказывается на перифе­рии применямых методов регулирования ¹⁴⁴.

Это не означает отрицания идеи права и ее роли для пери­ода древнерусского Средневековья, но актуализирует потреб­ность изучать взаимодействие соционормативных подсистем как составляющих политико-правовой системы Древней Руси. При таком подходе четче высвечиваются особенности складываю­щегося отечественного правопонимания.

Глубинные истоки правовых представлений, представле­ний о правильном, справедливом, нормальном, возможном и т. п. лежат в ментальных пластах этнического сознания, тесно сопряжены с мифопоэтичесим мировоззрением. Как показали исследования В.В. Иванова и В.Н. Топорова, «при всей специ­фичности жанра юридических текстов в ряде важных отноше­ний они очень сходны с текстами народной устно-поэтической традиции (наличие параллельных конструкций, постоянных повторов, обилие формул, отчасти сходных с фольклорными, рифмообразных элементов и т. п.). Это сходство свидетельству­ет о единстве истоков юридических и фольклорных текстов, принадлежавших некогда к единой устно-поэтической сфере»¹⁴⁵. Наличие общих языковых конструкций, формул и средств в эпических и правовых текстах свидетельствует, указывают эти авторы, о принадлежности «обоих классов текстов к некоему единому мифопоэтическому кругу... об архаизме мотивировок, самой рамки правовых текстов и набора юридических формул, предполагающих наличие переменных величин...»¹⁴⁶.

Опираясь на выводы вышеназванных исследователей, А.П. Семитко предположил прямую зависимость уровня разви­тия правовой культуры того или иного этноса от разработаннос­ти предтеч-сюжетов, выступающих в качестве фундамента для последующего более активного развития личностного начала в праве ¹⁴⁷. По его мнению, в отечественном мифопоэтическом ком­плексе представлений такие предправовые сюжеты разработаны крайне слабо в сравнении с античной мифологией. Это позволя­

ет в конечном счете автору сделать вывод о том, что истоки юри­дического нигилизма в российском правосознании отчасти обус­ловлены преобладанием коллективизма, слабым личностным са­мосознанием, смешением права с моралью и религией¹⁴⁸.

Подобная позиция выглядит, по нашему мнению, некон­структивно и недостаточно обоснованно. Проблема в том, что, приняв ее, мы не выйдем за рамки концепции «догоняющей модернизации» и оценки любых особенностей отечественного права как отклонений от западно-европейского образца.

Рассмотенные В.В. Ивановым и В.Н. Топоровым особенно­сти выражения основной юридической формулы «если — то — иначе» в реальных раннеславянских правовых текстах показы­вают, что эта формула «функционировала в рамках системы более общих представлений мифологического характера, где она и получала свою первоначальную мотивировку. Речь шла о си­туации первого прецедента, то есть первого нарушения равно­весия как в отношении социального, так и в отношении кос­мического устройства»¹⁴⁹. Поскольку в основном мифе — не толь­ко протославянском, но и индоевропейском по своему проис­хождению — разыгрывается тема столкновения доброго и злого начал, того, что дозволено и того, что запрещено, становится очевидным, что сам сюжет по сути дела и изображает суд, при­водящий к победе правого и восстановлению нарушенной гар­монии или равновесия¹⁵⁰.

Такая интерпретация подтверждается и распространенным в разных средневековых культурах, в том числе и древнерус­ской, судебных поединков. В этом ключе они выступают инсце­нировкой ритуального, восходящего к основному мифу, судеб­ного поединка, где роль третьей (нейтральной) стороны также зарегистрирована историей формирования русских юридичес­ких понятий (см., напр.: «третейский суд»)¹⁵¹. Как отмечают вы­шеназванные исследователи, юридическая роль «третьего» (вед- дийского Триты, авестийского Трайтаоны) всегда связана с его специфической приуроченостью к «правде»¹⁵². Это также под­тверждают юридические контексты в договорных грамотах:

«А чего ми будеть искати на твоихъ боярех, или чего искати тебь на моих боярехъ, нам отослати от себе по боярину, тъ тому дълу учинять исправу; а ци о каковъ дълъ межи собе сопрутся, ъхати имъ на третии, кого собъ изберуть; тамо, ъхавъ, перемолвятся»¹²; «А что ся учинить межи насъ князем каково дъло, ино съдутся бояръ наши нарубежь, да на межи насъ поговорятъ; а не уговорят­ся, ини едутъ на третии на князя на великого на Ольга»¹⁵⁴; «А чьи судьи на третии не поъдутъ, или на кого третии помолвить, онъ взятого не отдаст, то правому отняти»¹⁵⁵.

Причем интересно отметить, что даже «творя новое право» во время судебного разбирательства, судья (часто сам князь в этом качестве) в период становления политико-правовой системы дол­жен был делать это в понятиях и категориях тех институциональ­ных норм и идейных принципов, которые уже были приняты и считались незыблемыми в древнерусском обществе. Задача была непростой, но решалась вполне убедительно посредством риту­ального конфликта¹⁵⁶. Часто, чтобы установить какую-либо новую норму, князь должен был нарушить старую. Для такой ситуации, по-видимому, справедливо высказывание о том, что политика — это деятельность на грани возможного, так как политико-право­вой ритуал инсценировал конфликт и показывал путь к его раз­решению. «Во всех без исключения древних обществах, — пишет историк древнего права, — первыми законодателями считались личности легендарные, “культурные герои” или даже божества. Однако важно подчеркнуть, что общество рассматривало этот акт (фиксацию новой нормы. — И. Ф.) не как нововведение, а как исправление возникших несправедливостей»¹⁵⁷.

Действительно, как утверждает А.П. Семитко, в славянс­ком предправовом мифопоэтическом комплексе мы не встре­тим богов и культурных героев, подобных древнегреческим и древнеримским ¹⁵⁸. Но совершенно ту же функцию здесь выпол­няли сначала такие персонифицированные фольклорные обра­зы как «Правда и Кривда», «Доля и Недоля», «Суд», или «Усуд», а затем первые летописные русские князья и святые полностью «взяли на себя» выполнение функций культурных героев и за­конодателей, прославленных «историей и сагой». Мотив «недо­стачи» (отсутствия порядка) и восполнения этой недостачи — один из универсальных этиологических мотивов фольклора, перешедших в раннеисторическую традицию ¹⁵⁹. С учетом этого

обстоятельства и следует подходить к проблеме поиска юриди­ческой материи в древнерусском корпусе источников.

С нашим выводом о важнейшей роли ритуала, инсцениру­ющего политико-правовой конфликт, хорошо согласуется мне­ние В.Я.

Как мы убедились, подобная структура свойственна мно­гим эпизодам «сказаний» о первых русских князьях. В эту схему ложится также и эпизод о призвании Кирилла и Мефодия (под 898 г.). В нем уже, бесспорно, исторические лица получают фун­кции культурных героев, поскольку «Сказание о переложении книг» посвящено включению «руси» в число славянских наро­дов, обретших просвещение. Причем мотив призвания связан не только с наставлением в правой вере, но и с «правдой — законом», который должен «исправить» призванный учитель.

Описание конфликтной ситуации и ее последующего юри­дического исчерпания — характерная черта не только древне­русского права, но и традиционного права вообще ¹⁶¹. Как пола­гает В.Я. Петрухин с опорой на исследования В.В. Иванова и В.Н. Топорова, «правовая» основа, сохранявшаяся даже во фра­зеологии «сказаний», была, видимо, и основой для передачи, хранения в памяти преданий о первых князьях¹⁶². Для архаичес­кого общества, в том числе древнерусского, был существенен именно casus primus, поэтому частное столкновение первого

киевского (общерусского) князя с племенной (догосударствен- ной) традицией и его последствия имели для формирующейся политико-правовой системы такое важное значение.

Исследователи подчеркивают, что в формулярах древне­русских письменных актов сохранились следы древнейших сло­весно-обрядовых сделок¹⁶³, из чего следует, что закон не про­сто санкционировал правовой обычай, а он использовал и учи­тывал все достижения, наработанные обычаем. Обычай как бы «прорастал» в закон. Устаревшие элементы правового обычая пе­редавали свои регулятивно-охранительные функции новым ин­ститутам, привнесенным законом. Например, клятва на оружии как удостоверительная процедура заменялась крестоцелованием ¹⁶⁴.

Проблема особенностей отечественного правопонимания имеет еще один ракурс. В системе представлений об основных правилах жизни и должного поведения, а также об их взаимных связях и соподчиненности важная роль принадлежит трактовке соотношения права и закона (римские jus — lex). Различение права и закона характерно практически для всех развитых по­литико-правовых представлений от древности до наших дней. Это различение регистрируется в языке книжной учености и повседневного обихода. Русской лексической оппозиции «пра­во — закон» соответствуют французская — «droit — loi», анг­лийская — «right — law», немецкая — «Recht — Gesetz»¹⁶⁵.

В. Даль, исследуя значение слова «правда», утверждает, что в России «по первому коренному значению правдой зовется Судебник, Русская Правда, Правда Ярославова, Сборник уза­конений и установлений, Правда — старое право суда, власть судить, карать и миловать, суд и расправа»¹⁶⁶.

Как показал Л.В. Черепнин, из наблюдений основных спо­собов официального употребления слова «правда» выявляется, что разновидностями собственно юридического использования слова было истолкование его как суда — результата судебного разбира­тельства (в Пространной редакции Русской Правды ст. 56 гово­рится, что закупу, бежавшему из-за плохого с ним обращения, «дати правду», то есть справедливый и законный суд), затем как

«условия договора» и, наконец, как «Божьей Правды»¹⁶⁷. Но и слово «закон» в качестве общеобязательного требования (нормы, пра­вила) соприкасается по значению с более многозначным терми­ном «правда». Неслучайно все западно-европейские раннесредне­вековые своды законов по-русски переводятся как «Правды».

В.С. Нерсесянц обратил внимание на то, что древнерус­ское слово «правда» имеет ряд сходных значений с древнерим­ским «jus» и древнеиндийским «дхарма». Среди них такие значе­ния, как справедливость, добродетель, долг, закон, правосу­дие, религиозная цель и другие ¹⁶⁸. Такой полисемантизм терми­на обусловлен уже отмеченной выше нерасчлененностью тео­логических, нравственных и правовых категорий на ранних ста­диях развития государства и права.

При анализе этого термина нельзя не учитывать, что об­щее значение, присущее как самому слову «правда», так и все­му связанному с ним синонимическому ряду, включает не только юридический аспект. «Правда» рассматривается так же как «ис­тина... без обмана, справедливость, добродетель...»¹⁶⁹.

Чтобы ближе подойти к пониманию особенностей отече­ственного правосознания периода раннего Средневековья, сле­дует обратиться непосредственно к источникам. Весьма инте­ресно и глубоко проблема соотношения значений терминов «правда» и «закон» поставлена первым русским по происхожде­нию митрополитом Древней Руси Иларионом в его программ­ном произведении «Слово о законе и благодати». Иларион чет­ко различает понятие закона как внешнего установления — предписания, регулирующего системой запретов поведение че­ловека в обществе, и истины, выражающейся в высоком нрав­ственном состоянии человека, дающем возможность ее пости­жения и не нуждающемся в силу своего совершенства в регуля­тивной деятельности закона. В трактовке Илариона закон опреде­ляет внешние поступки людей на той ступени, когда люди еще не достигли совершенства. Он дан человечеству только «на приугото- вание к истине и благодати, да в нем обыкнет человеческое есте­ство», ибо человечество как скверный сосуд сначала должно быть омыто водою — законом, а затем уже станет способным принять «млеко благодати». «Закон бо предтеча бе и слуга истине»¹⁷⁰.

По мнению специалиста по истории политических и пра­вовых учений, «Иларион ввел категорию справедливости (вос­

принимаемой как истина) в содержание правовых понятий посредством терминологического соответствия синонимически употребляемых терминов «правда» и «закон». Как отмечает ис­следовательница: «Иларион одним из первых в своем произве­дении теоретически утвердил определенную политико-юриди­ческую традицию, согласно которой “правда” воспринимается и употребляется как юридический термин, включающий в свое содержание и нравственную мотивацию»¹⁷¹.

Именно такое православное понимание термина «правда» наложило глубокий отпечаток даже на современное отечествен­ное правопонимание. Так, В.В. Знаков, рассматривая психологию понимания категории истины, отмечает, что для русской духов­ной традиции (в отличие от западной) поиски истины в делах общественных (а следовательно, и в правовой сфере. — И. Ф.) неотделимы от представлений о добре и зле. По выводам автора, в российской ментальности истина — это категория не столько формальной логики, сколько нравственной философии¹⁷².

Совпадение двух значений в русском слове «правда» — правда как объективная истина и правда как справедливость — находило постоянные соответствия во многих идейных искани­ях на протяжении всего XIX в., а в первой половине века стало своеобразным краеугольным камнем философской доктрины ранних славянофилов. Позднее Н.К. Михайловский, не разде­ляя убеждений славянофилов, толковал смысл слова «правда» так же, как и они. В «Письмах о правде и неправде» (1877 г.) он писал: «...по-русски со-весть и со-знание, в сущности, одно и то же слово. Но по-русски есть и еще более яркий пример со­впадения различных понятий истины и справедливости в од­ном слове “правда”». Можно по этому случаю сказать: как ску­ден, как жалок дух русского народа, не выработавший разных слов для понятий истины и справедливости! Но можно также ска­зать: как велик дух русского народа, уразумевший родственность истины и справедливости, самым языком свидетельствующий, что для него справедливость есть только отражение истины в мире практическом, а истина — только отражение справедливости в области теории; что истина и справедливость не могут противоре­чить друг другу!»¹⁷³. Как полагает Ю.С. Степанов, Н.К. Михайлов- сий, опираясь на общерусское значение слова «правда» со слиты­ми в нем понятиями «объективной истины» и «справедливости»,

переводит это значение в более узкий, но одновременно более четкий терминологический план, в котором слово «правда» ока­зывается синонимом гражданственности, гражданской позиции ¹⁷⁴.

Современные исследователи отмечают, что российское пра­восознание не допускает ситуации, когда правда противоречит справедливости. В критической ситуации выбор всегда будет сде­лан в пользу такой правды-справедливости, даже если при этом она не соответствует истине. То, что «ложь во спасение» в отече­ственной правовой культуре считается вполне допустимой, хо­рошо демонстрируют фольклорные тексты. По наблюдениям Ю.М. Лотмана, в русских сказках и апокрифических сказаниях игра словами, обнажающая условную природу знака и превра­щающая договор в обман, возможна в отношении к черту, змею, медведю, но немыслима в общении с Богом и миром святости. Исследователь приводит поговорку Даниила Заточника: «Лжи бо, рече, мирови, а не Богу: Богу нельзь солгати, ни вышним играти»¹⁷⁵. В западно-европейской традиции договор нейтрален: он не имеет оценочной природы. Хорош он или плох, но выполнен. В русской традиции договор заимствует свою «крепость», а вместе с тем и культурную ценность, от святыни которой поручается его хра­нение (обычно через крестоцелование). Договор же, неосвящен­ный авторитетом неконвециональной власти веры, «крепости» не имеет. Поэтому слово, данное сатане или его земным анало­гам, надо нарушить, исполнение его греховно. При этом обыч­ный способ нарушения такого договора — покаяние ¹⁷⁶.

Как верно заметил В.Н. Синюков, «ценность права в рус­ском правосознании не в обеспечении формальной законнос­ти, а в достижении ею тождества с глубинным образом соб­ственного жизнепонимания. Поэтому массовое правосознание в России может легко отказаться от правовой формы, если она перестает быть формой именно его жизненного уклада»¹⁷⁷. В ис­следуемый период такое правопонимание только начинает фор­мироваться, и главным детерминирующим фактором в этом процессе, на наш взгляд, является принятие Русью христиан­ства, уже практически сложившегося православного толка.

Как представляется, решающую роль в сохранении синк­ретического единства оценочного и логического аспектов в оте­чественном менталитете, превращению их в константу право­вого сознания, сыграл конфессиональный фактор, а именно

различия в православной и католической картинах мира. Так, православной традиции свойственно членение сакрального про­странства на рай и ад. Промежуточных нейтральных сфер здесь не предусматривается. Соответственно, и в земной жизни пове­дение могло быть или грешным, или святым, что распростра­нялось и на внецерковные понятия, в том числе на восприятие светской власти. Загробный мир западного христианства разде­лен на три пространства: рай, чистилище и ад. Соответственно, земная жизнь мыслится как допускающая три типа поведения: безусловно грешное, безусловно святое и нейтральное, допус­кающее загробное спасение после некоторого очистительного испытания. Тем самым в реальной жизни западного Средневе­ковья оказывается возможной широкая полоса нейтрального по­ведения, нейтральных общественных институтов, которые не являются ни «святыми», ни «грешными», ни «государственны­ми», ни «антигосударственными», ни хорошими, ни плохими ¹⁷⁸.

Интересно заметить, что в то время, как на Руси Иларион развивал в «Слове» свою политико-правовую концепцию, Ан­сельм Кентерберийский писал свой трактат «Почему бог воче- ловечился». Оба произведения написаны в середине XI в. и хо­рошо демонстрируют различия восточного и западного подхо­дов к правовым вопросам.

Популярный западный историк права Г.Дж. Берман в сво­ем новейшем труде к культурологической характеристике ситу­ации добавляет юридическую, еще глубже входя в вопросы кон­фессиональных различий. Как пишет ученый, ставя перед со­бой задачу исследовать фундаментальный характер праведнос­ти Бога в образе Христа, А. Кентерберийский невольно разра­батывал механику «божественного права». Его учение о чисти­лище стало связующим звеном между теологией и юриспруден­цией. В результате спасение он объяснил в терминах юридичес­кой сделки ¹⁷⁹. Следует согласиться с исследователем в том, что это имело глубокие последствия в формировании всей запад­ной традиции права. Но вместе с тем со времен «схизмы» на Западе правовое отделилось от духовного, а политическое от идеологического ¹⁸⁰.

Для православия же вообще не принято анализировать спра­ведливость Бога, поскольку человеческие отношения с Богом определяются не только и не столько божественной справедли­

востью, сколько прежде всего благодатью и милосердием Гос­пода. Здесь более уместна архитипическая модель «вручения себя», чем модель «договора»¹⁸¹. «По сути, — пишет Г.Дж. Бер­ман, — православие так и не разработало теорий заслуг, возме­щения, чистилища и превышения долга. Такие теории счита­лись на Востоке легалистическими»¹⁸².

Таким образом, древнерусское право также имело свою весьма развитую и глубоко укорененную основу, но его специ­фика не сразу «прочитывается» при классическом, западничес­ком взгляде на проблему. Как представляется, все вышеприве­денные наблюдения хорошо демонстрируют отличительные осо­бенности отечественного правопонимания, которое формиро- валость как на почве славянского архаического мифопоэтичес­кого комплекса, так и под влиянием православной доктрины. Представляется важным подчеркнуть, что именно конфессио­нальный аспект сыграл определяющую роль в формировании специфики отечественного правопонимания.

Примечания

¹ Марченко М.Н. Государство в политической системе общества // Общая теория государства и права. Академический курс: В 2 т. / Отв. ред. М.Н. Марченко. М., 1998. Т. 1. С. 252.

² См. литературу вопроса: Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980; Хачатуров Р.Л. Мирные договоры Руси с Византией. М., 1988.

³ Каштанов С.М. О процедуре заключения договоров между Ви­зантией и Русью в X в. // Феодальная Россия во всемирно-историчес­ком процесссе. М., 1972. С. 215; Малингуди Я. Русско-византийские свя­зи в X веке с точки зрения дипломатики // ВВ. М., 1995. Т. 56. С. 69—91.

⁴ Ронин В.К. Обычай, договор и реальность в международных от­ношениях раннего Средневековья (на материале латинских памятни­ков) // Общество, государство, право России и других стран Европы. Нормы и действительность. Ранний и развитой феодализм. М., 1993. С.80.

⁵ Малингуди Я. Терминологичаская лексика русско-византийских договоров X в. // Славяне и их соседи. М., 1996. Вып. 6. С. 65, 88.

⁶ Там же. С. 67.

⁷ Сергеевич В.И. Руссские юридические древности: В 2 т. СПб., 1903. Т. 2. С. 127—128.

⁸ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 149.

⁹ Там же. Стб. 167.

¹⁰ Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. С. 29.

¹¹ Юшков С.В. Общественно-политический строй и право Киев­ского государства. М., 1949. С. 330.

¹² Юрасовский А.В. Прагматический историзм древнерусских ле­тописей // Общество, государство и право России и других стран Ев­ропы... С. 78.

¹³ Новосельцев А.П. Некоторые черты древнерусской государ­ственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка про­блемы) // Древнейшие государства на территории СССР: МИ 1985. М., 1986. С. 40; Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 114; Бейлис В.М. Ибн Фадлан о «двоевластии» у русов в 20-х гг. X в. // Образование Древнерусского государства: Спорные проблемы: Чтения, посвященные памяти В.Т. Пашуто. М., 1992. С. 3—5.

¹⁴ Толочко АП. Структура княжеской власти в Южной Руси в се­редине IX — середине XIII в.: Дис. канд. ист. наук. Киев, 1989. С. 21—23.

¹⁵ Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967. Т. 2: Булгары, мадьяры, народы Севера, печенеги, русы, славяне. С. 207.

¹⁶ ПВЛ. Т. 1. С. 12.

¹⁷ Сахаров АН. Указ. соч. С. 145.

¹⁸ Толочко А.П. Указ. соч. С. 27.

¹⁹ Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М.,

1988. С. 90.

²⁰ См.: Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983.

²¹ Иванов В.В. Нечет и чет: ассиметрия мозга и динамика знако­вых систем // Избранные труды по семиотике и истории культуры. М., 1998. Т. I. С. 516.

²² Ракитов А.И. Философия компьютерной эволюции. М., 1991. С. 155.

²³ Чеснов Я.В. Теократические начала государственности в Вос­точном Индокитае и миф о чудесном мече // Религия и мифология народов Южной и Юго-Восточной Азии. М., 1970. С. 15—27; Иванов

B. В. Указ. соч. С. 523; Кобищанов Ю.М. Полюдье: явление отечествен­ной и всемирной истории цивилизации. М., 1995. С. 265.

²⁴ Стратонович Г.Г. Формы верховной власти в теократических государствах Азии // Мифология и верования народов Восточной и Южной Азии. М., 1973. С. 195—197; Мыльников А.С. Картина славянс­кого мира: взгляд из Восточной Европы. СПб., 1996. С. 248; Иванов В.В. Указ. соч. С. 529.

²⁵ НПЛ. С.160.

²⁶ ПВЛ. Т.1. С. 111—112.

²⁷ Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 166.

²⁸ Ключевский В.О. Курс русской истории: Соч. в 9 т. М., 1987. Т. 1.

C. 182.

²⁹ Сванидзе А.А. Смерть, убийство и цареубийство в контексте общественных конфликтов и сознания раннеклассового общества Се­верной Европы // Средние века. М., 1994. Вып. 57. С. 24.

³⁰ Кончакова Н.Б. Проблемы идеологии ранних государств пере­ходного типа // Восток. 1994. № 5. С. 22—32.

³¹ Стратонович Г.Г. Указ. соч. С. 197—198.

³² Мисюгин В.М. Три брата в системе архаических норм наследо­вания власти // Африканский сборник. История, этнография. Л., 1983. С. 85—134.

³³ Толочко А.П. Триумвират Ярославичей в свете трифункцио- нальной теории Ж. Дюмезиля // Образование Древнерусского государ­ства. М., 1992. С. 68.

³⁴ Лотман Ю.М. Семантика числа и тип культуры // Лотман Ю.М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1970. С. 18—26; Топоров В.Н. Чис­ла // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 629—631.

³⁵ По этой же модели построены и поздние западно-славянские легенды о Чехе, Лехе и Русе (См.: Мыльников А.С. Указ. соч. С. 141).

³⁶ Петрухин В.Я. Три центра Руси: фольклорные истоки и исто­рическая традиция // Художественный язык Средневековья. М., 1982. С. 143—158.

³⁷ Мельникова Е.А. Древнескандинавские географические сочи­нения. М., 1986. С. 210.

³⁸ Замятин Д.Н. Моделирование геополитических ситуаций // По­лис. 1998. № 2. С. 67.

³⁹ Щапов Я.Н. Государство и церковь в Древней Руси X—XIII вв. М., 1989. С. 60.

⁴⁰ Поппэ А. Русские митрополии Константинопольской пат­риархии в XI в. // ВВ. М., 1969. Т. 28. С. 97—103.

⁴¹ Шевяков М.Ю. Менталитет: сущность и особенности функцио­нирования: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. Вологоград, 1994. С. 16.

⁴² Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по рус­ской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 7—35.

⁴³ Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 31; Назаренко А.В. Родо­вой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X—XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР: МИ 1985. М., 1986. С. 150—151.

⁴⁴ Назаренко А.В. Указ. соч.

⁴⁵ Сванидзе А.А. Указ. соч. С. 24.

⁴⁶ Назаренко А.В. Указ. соч. С. 152.

⁴⁷ Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X — в первой поло­вине XII в. М., 1977; Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 33; Рогов В.А. Указ. соч. С. 55.

⁴⁸ Литаврин Г.Г. Идея верховной государственной власти в Ви­зантии и Древней Руси домонгольского периода // Славянские куль­

туры и Балканы. М., 1978. Т. I. С. 53; Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. М., 1986. С. 275.

⁴⁰Литаврин Г.Г. Указ. соч.

⁵⁰ Назаренко А.В. Порядок престолонаследия на Руси XI—XII вв.: наследственные разделы и попытки десигнации // Римско-Констан- типольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика: IX Международный семинар исторических исследований: От Рима к III Риму. Москва, 29—31 мая. 1989 г. М., 1995. С. 85.

⁵¹ Хотя, по мнению некоторых исследователей, это был дуумвират с его сыном — Владимиром Мономахом (См.: Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 186.

⁵² В период правления Святополка также заметно стремление со­хранить подобие триумвирата Русской земли: летопись подчеркивает согласованные действия Святополка, Владимира, Святославичей.

⁵³ Венгеров А.Б. Синергетика и политика // ОНС. 1993. № 4. С. 55—69; Гомаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории // Там же. 1994. № 2. С. 99—106; Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

⁵⁴ Назаренко А.В. Указ. соч. С. 152.

⁵⁵ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161; Т. 2. Стб. 150.

⁵⁶ Кобищанов Ю.М. Указ. соч. С. 279.

⁵⁶Гумилев Л.Н. Удельно-лествичная система у тюрок в VI—VIII вв. (к вопросу о ранних формах государственности) // Советская этногра­фия. 1959. № 3. С. 12.

⁵⁸ Багрянородный Константин. Об управлении империей: текст, перевод, комментарии / Под ред. Г.Г. Литаврина, Я.Н. Щапова. М.,

1989. С. 140.

⁵⁹ Мыськов Е.П. Золотая Орда в XIII—XIV вв. (политический ас­пект): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Волгоград, 2000. С. 18; Кобищанов Ю.М. Указ. соч. С. 282.

⁶⁰ Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 165.

⁶¹ Толочко А.П. Структура княжеской власти... С. 50.

⁶² Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет... С. 153.

⁶³ Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайского государства (фор­мирование основ социальной структуры и политической администрации). М., 1983. С. 31; Дегтярев А.А. Основы политической теории. М., 1998. С. 46.

⁶⁴ См.: Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет... С. 150; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 167—174 ; Franklin S., Shepard J. The emergense of Rus (750— 1200). L., 1996. P. 249—264.

⁶⁵ Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 188.

⁶⁶ Ключевский В.О. Указ. соч. Т. 1. С. 191.

⁶⁷ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257.

⁶⁸ Толочко А.П. Структура княжеской власти... С. 58.

⁶⁹ ПВЛ. Т. 1. С. 85.

⁷⁰ Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976. С. 18, 23.

⁷¹ Флоря Б.Н. Отношения государства и церкви у восточных и западных славян. М., 1992. С. 5—50; Петрухин В.Я. К проблеме проис­хождения древнерусской десятины: «Ветхий завет» и древнерусская традиция // ВЕДС. М., 1996. С. 75—77.

⁷² Свердлов М.Б. Древнерусский акт X—XIV вв. // Вспомогатель­ные исторические дисциплины (далее — ВИД). Л., 1976. Т. VIII. С. 64; Каштанов С.М. Русские княжеские акты X—XIV вв. // Археографичес­кий ежегодник за 1974 г. М., 1975. С. 99.

⁷³ См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 43. С. 78 (далее — ГВНП).

⁷⁴ Там же. № 48; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей / Подгот. к печати Л.В. Черепнин. М.; Л., 1950. № 9. С. 20 (далее — ДДГ).

⁷⁵ ПВЛ. Т. 1. С. 112, 150, 171; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 318, 320—322, 343, 351, 366—367.

⁷⁶ ПВЛ. Т. 1. С. 115.

⁷⁷ Там же. С.178—179.

⁷⁸ Рычка В.М. Об одной религизной традиции в междукняжеских отношениях Средневековой Руси // ВЕДС. М., 1996. С. 84.

⁷⁹ Кузьмин А.Г. Об истоках древнерусского права // Советское государство и право. 1985. № 2. С. 111.

⁸⁰ Щапов Я.Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. М., 1972. С. 310.

⁸¹ Российское законодательство X — начала XX в. М., 1984. Т. 1. С. 18; Xачатуров Р.Л. Становление права (на материале Киевской Руси). Тбилиси, 1988. С. 85.

⁸² Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 1993. Вып. 1. С. 81.

⁸³ Валеев Д.Ж. Обычное право и начальные этапы его генезиса // Правоведение.1974. № 6. С. 65—78.

⁸⁴ См.: Xачатуров Р.Л. Становление права... С. 166.

⁸⁵ Валеев Д.Ж. Указ. соч. С. 72.

⁸⁶ ПВЛ. Т. 1. С. 12.

⁸⁷ Там же. С. 14—15.

⁸⁸ Колесов В.В. Указ. соч. С. 124; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 13: Закон имуть от своих обычай.

⁸⁹ Зимин А.А. Феодальная государственность и Русская Правда // Исторические записки. 1965. № 76. С. 231.

⁹⁰ Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 112

⁹¹ Венгеров А.Б., Барабашева Н.С. Нормативная система и эф­фективность общественного производства. М., 1985. С. 263.

⁹² Алексеев С.С. Проблемы теории права: Курс лекций: В 2 т. Свер­дловск, 1972. Т. 1. С. 18—19; См. также: Селюков Ф.Г. Отечественный опыт экологии культуры в обычном праве // Государство и право. 1992.

№ 10. С. 114; Берман Г.Дж. Западная традиция права: эпоха формирова­ния. М., 1998. С. 86—87.

⁹³ Claessen H.J.M. The Early State: A Structural Approach. The Early State / The Hague etc. 1978. P. 559—561.

⁹⁴ Kaiser D. The Growth of the Law in Medieval Russia. Princeton, 1981. P. 3—17.

⁹⁵ Хачатурян Н.А. Политическая и государственная история за­падно-европейского Средневековья в контексте структурного анали­за // Средние века. 1991. Вып. 54. С. 13; Дворниченко А.Ю. К проблеме восточно-славянского политогенеза // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. М., 1995. С. 309; Муравский В.А. Закон и актуальное право в правовых системах стран Древнего мира. Екатеринбург, 1996. С. 62.

⁹⁶ Щапов Я.Н. О функции общины в Древней Руси // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 16.

⁹⁷ Краткая Правда // Российское законодательство X — начала XX в. М., 1984. Т. 1. С. 47, ст. 19—20; Пространная Правда // Там же. С. 65, ст. 3—8.

⁹⁸ Черниловский З.М. Русская Правда в свете других славянских судебников // Древняя Русь: проблемы права и правовой идеологии. М., 1994. С. 9.

⁹⁹ Алексеев С.С. Теория права. М., 1993. С. 74.

¹⁰⁰ Муравский В.А. Указ. соч. С. 68.

¹⁰¹ Мачин И.Ф К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 1999. С. 281— 296; Думанов Х.М., Першиц А.И. Мононорматика и начальное право // Государство и право. 2000. № 1. С. 98—103.

¹⁰² Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Петроград; Киев, 1915. С. 96.

¹⁰³ Явич Л.С. Общая теория права. Л., 1976. С. 113.

¹⁰⁴ Российское законодательство X — начала XX в. М., 1984. Т. 1. С. 64.

¹⁰⁵ ПВЛ. Т. 1. С. 142, 158; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 437; Т. 2. Стб. 321—322, 530.

¹⁰⁶ Графский В.Г. Представления о власти и законе в Средневеко­вой Руси: римско-византийские влияния // Римско-Константинополь­ское наследие на Руси: идея власти и политическая практика: IX Меж­дународный семинар исторических исследований: От Рима к III Риму. Москва, 29—31 мая. 1989 г. М., 1995. С. 122; Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право: архаичные мифопоэтические основы и ис­точники в свете языка // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 21.

¹⁰⁷ Беневенист Э. Словарь индоевропейских социальных терми­нов: Пер. с фр. М., 1995. С. 303—305.

¹⁰⁸ Ондруш К. Семантическая мотивация основных терминов права и торговли у славян и индоевропейцев // Этимология. 1984. М., 1986. С. 178.

¹⁰⁹ Российское законодательство... С. 48.

¹¹⁰ Там же.

¹¹¹ Сергеевич. В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1910. С. 93.

¹¹² Xачатуров Р.Л. Становление права... С. 185.

¹¹³ Там же. С. 186.

¹¹⁴ Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и по­томков (IX—XII вв.). М., 1998. С. 154.

¹¹⁵ Свердлов М.Б. Правовой обычай и закон в формировании систе­мы феодального права в Киевской Руси // Древнейшие государства на территории СССР. МИА 1987. М., 1989. С. 22—23.

¹¹⁶ Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде.М., 1988. С. 73.

¹¹⁷ Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в Древ­ней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его между­народное значение. М., 1965. С. 152—154; Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 144; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 90.

¹¹⁸ ПВЛ. Т. 1. С. 86; НПЛ. С. 167.

¹¹⁹ Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 90.

¹²⁰ См., напр.: Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV— XV вв. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 245—260; Юшков С.В. Русская Правда: проис­хождение, источники, ее значение. М., 1950; Тихомиров М.Н. Пособие для изучения «Русской Правды». М., 1953; и др.

¹²¹ Xачатуров Р.Л. Становление права... С. 202—204.

¹²² Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении // Византия и Русь. М., 1989. С. 227; Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М., 1989. С. 229.

¹²³ Xачатуров Р.Л. Становление права... С. 203.

¹²⁴ Живов В.М. История русского права как лингво-семиотичес­кая проблема // Semiotics and the history of culture: in honor of Jurij Lotman. Slavic stadies. Columbus, 1988. Vol. 17. P. 47—65.

¹²⁵ Кучма В.В. Феномен рецепции византийского права в Россий­ском военно-уголовном законодательстве Петра I // Античная древ­ность и Средние века. Ставрополь, 1995. Вып. 27: Византия и Средневе­ковый Крым. С. 7.

¹²⁶ Седакова О.А. Некоторые методические аспекты зарубежных ис­следований древнерусской культуры // Культура и общество Древней Руси (X—XVIII вв.): зарубежная историография. М., 1988. Ч. I. С. 162—207.

¹²⁷ Щапов Я.Н. Некоторые новые исследования рецепции визан­тийского права на Руси // ВЕДС: спорные проблемы истории. М., 1993. С. 86—87.

¹²⁸ Щапов Я.Н. Византийское и южно-славянское наследие на Руси в XI—XIII вв. М., 1978. С. 275—290; Свердлов М.Б. Правовой обычай и правовой закон... С. 23; Кучма В.В. Указ. соч. С. 7.

¹²⁹ Черниловский З.М. Указ. соч. С. 9.

¹³⁰ Щапов Я.Н. «Священство и царство» в Древней Руси // ВВ. 1989. Т. 50. С. 133.

¹³¹ Вишневский А.А. Киевская Русь: введение христианства и про­блема рецепции византийского церковного права // Правоведение. 1992. № 5. С. 67.

¹³² Живов В.М. Указ. соч. С. 60.

¹³³ Синюков В.Н. Российская правовая система. Саратов, 1994. С. 398.

¹³⁴ Графский В.Г. Указ. соч. С. 130.

¹³⁵ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 126—127.

¹³⁶ Милов Л.В. Легенда или реальность? (О неизвестной реформе Владимира и Правде Ярослава) // Древнее право. 1996. № 1. С. 206; Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Вступ. ст., пер., коммент. Е.Э. Липшиц. М., 1963.

¹³⁷ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 127.

¹³⁸ См., напр.: Юшков С.В. Русская Правда... С. 365.

¹³⁹ Щапов Я.Н. Византийское и южно-славянское наследие на Руси...; Милов Л.В. Указ. соч.

¹⁴⁰ Ключевский В.О. Указ. соч. С. 211.

¹⁴¹ Синюков В.Н. Указ. соч. С. 176.

¹⁴² См., напр.: Туманов В.А. Правовой нигилизм в историко-иде­ологическом ракурсе // Государство и право. 1993. № 8. С. 52.

¹⁴³ Синюков В.Н. Указ. соч. С. 225.

¹⁴⁴ Гузнов А.Г. Право как явление культуры: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1994. С. 20—21.

¹⁴⁵ Иванов В.В., Топоров В.Н. Указ. соч. С. 10.

¹⁴⁶ Иванов В.В., Топоров В.Н. О языке древнего славянского пра­ва (к анализу нескольких ключекых терминов) // Славянское и бал­канское языкознание. М., 1978. С. 222—223.

¹⁴⁷ Семитко А.П. Русская правовая культура: мифологические и социально-экономические истоки и предпосылки // Государство и право. 1992. № 10. С. 110.

¹⁴⁸ Там же. С. 112.

¹⁴⁹ Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право... С. 22

¹⁵⁰ Там же. С. 23.

¹⁵¹ Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского язы­ка: В 5 т. М., 1989. Т. 3. Ч. 2. С. 990—991.

¹⁵² Иванов В.В., Топоров В.Н. Древнее славянское право... С. 24

¹⁵³ Договорная грамота великого князя Дмитрия Ивановича с князем Владимиром Андреевичем, 1362 г. // Духовные и договорные

грамоты великих и удельных князей / Подгот. к печати Л.В. Черепнин. М.; Л., 1950. С. 65 (далее — ДДГ).

¹⁵⁴ Договорная грамота великого князя Дмитрия Ивановича с ве­ликим князем Тверским Михаилом Ярославичем, 1375 г. // Там же. С. 67.

¹⁵⁵ Там же.

¹⁵⁶ См.: Политико-правовые функции ритуала в следующей главе.

¹⁵⁷ Якобсон В.А. Некоторые проблемы исследования государства и права Древнего Востока // Народы Азии и Африки. 1984. № 2. С. 92.

¹⁵⁸ Семитко А.П. Указ. соч. С. 110, 112.

¹⁵⁹ Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 1986. С. 16—23.

¹⁶⁰ Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси X—XI вв. Смоленск, 1995. С. 120—121, 150—153.

¹⁶¹ Куббель Л.Е. Указ. соч. С. 102; Рулан Н. Юридическая антропо­логия: Пер. с фр. / Отв. ред. В.С. Нерсесянца. М., 1999. С. 44, 212.

¹⁶² Петрухин В.Я. Указ. соч. С. 152.

¹⁶³ Свердлов М.Б. Древнерусский акт... С. 67; Каштанов С.М. Рус­ские княжеские акты... С. 95.

¹⁶⁴ Рычка В.М. Указ. соч. С. 84.

¹⁶⁵ Ондруш К. Указ. соч. С. 176—178.

¹⁶⁶ Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.,1955. Т. 3. С. 279.

¹⁶⁷ Черепнин Л.В. Из наблюдений над лексикой древнерусских ак­тов (к вопросу о термине «правда») // Вопросы исторической лексиколо­гии и лексикографии восточно-славянских языков. М., 1974. С. 211—218.

¹⁶⁸ Нерсесянц В.С. Право и закон. М., 1983. С. 31.

¹⁶⁹ Срезневский И.И. Указ. соч. Т. 2.

¹⁷⁰ Розов Н.Н. Синодальный список сочинений Илариона — рус­ского писателя XI в. Slavia; Pracha, 1963.

¹⁷¹ Золотухина Н.М. «Слово о законе и благодати» — первый рус­ский политический трактат киевского писателя XI в. Илариона // Древ­няя Русь: проблемы права и правовой идеологии. М., 1984. С. 43.

¹⁷² Знаков В.В. Правда и ложь в сознании русского народа и со­временной психологии понимания. М., 1993. С. 13.

¹⁷³ Цит. по: Степанов Ю.С. Слова «правда» и «цивилизация» в рус­ском языке (к вопросу о методе в семантике языка и культуры) // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. XXXI, вып. 2. М., 1972. С. 173.

¹⁷⁴ Там же.

¹⁷⁵ Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя» как архитипичес- кие модели культуры // Избранные статьи Ю.М. Лотмана. Таллин, 1992. Т.2. С. 348.

¹⁷⁶ Там же.

¹⁷⁷ Синюков В.Н. Указ. соч. С. 217.

¹⁷⁸ Успенский Б.А., Лотман Ю.М. Роль дуальных моделей в дина­мике русской культуры // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т.1: Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 339—340.

¹⁷⁹ Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 175—178.

¹⁸⁰ Там же. С. 177.

¹⁸¹ Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя»... С. 345—355.

¹⁸² Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 179.