Источники права Древней Руси и проблема правовой рецепции

С самого начала формирования политико-правовой систе­мы Древней Руси все традиционно выделяемые источники пра­ва — правовой обычай, судебный прецедент, договор и норма­тивно-правовой акт — имели важное значение.

Следует заметить, что историки и юристы не вполне иден­тично понимают природу обычного права. В отличие от боль­шинства юристов, которые утверждают, что право не может воз­никнуть раньше государства, многие историки и этнографы за­рождение обычного права относят к эпохе развитого племенного строя ⁷⁹. Так, в понимании В.В. Мавродина, А.А. Зимина, И.Я. Фроянова, Я.Н. Щапова, обычное право возникает рань­ше, чем Древнерусское государство. Последний из названных ис­следователей пишет: «Очевидно, само “вживание” церковного суда в жизнь древнерусского общества на первых порах было воз­можно только при условии сохранения традиционных норм ме­стной жизни... Естественно, что древнерусское право этого пос­леднего этапа переходной эпохи от первобытного строя к фео­дальному нашло мощную поддержку со стороны византийской традиции»⁸⁰.

Теоретики и историки права, придерживающиеся узконор­мативной его трактовки, спешат ответить, что «законодатель­ная деятельность присуща только государству. Правовые нормы создаются и отменяются в результате особого рода государствен­ной деятельности»⁸¹. Действительно, политическая власть на­кладывает значительный отпечаток на природу права, особен­но на ранней стадии развития политико-правовой системы. Од­нако это не означает, что право — лишь инструмент в руках власти. Поэтому более правомерной представляется другая точ­ка зрения. По мнению А.Б. Венгерова, «право в ранних государ­ствах на первых этапах своего появления выступает основой орга­низации государственной власти, устанавливая и закрепляя структуру этой власти — органы государства, их полномочия, сферу действий и т.

Как представляется, суть разногласий специалистов коре­нится не только в принадлежности к разным школам, но и в методологически разных углах зрения на существо проблемы. Если историкам важно проследить процесс зарождения, ста­новления и развития права в его соотношении со всем социо­культурным контекстом, то теоретикам — отграничить право от иных соционормативных систем, подчеркнуть его институ­циональный характер и опосредованность государством. При этом часто остаются без объяснения вопросы о том, как происходи­ла трансформация обычая в обычное право и правовые нормы государства и как процесс правообразования соотносится с про­цессом государствообразования.

Представляется, что позитивное отношение к обычному праву у отечественных правоведов было утрачено в связи с от­рицанием классического, известного еще римским юристам тезиса о том, что право есть порождение общества, а не госу­дарства. Не случайно вопрос об актуальности изучения обычно­го права был поднят философом, специалистом по истории морали Д.Ж. Валеевым⁸³. Его позиция также была подвергнута критике сторонниками узконормативной концепции права⁸⁴. Г.Ж. Валеев пишет: «Наряду с тем, что часть норм обычного права санкционируется государством и становится нормами дей­ствующего права, остаются нормы, которые не получают офи­циальной санкции государства». Соблюдение таких норм обыч­ного права обеспечивается традициями, религиозным сознани­ем, моралью, общественным мнением и национально-этничес­ким фактором, полагает исследователь⁸⁵.

Известия о нравах и обычаях восточных славян до образова­ния у них государства содержатся в древнерусской летописи и сочинениях иностранных авторов. Рассказывая о древнерусских племенах, автор Начальной летописи сообщил известные ему, видимо, по старинным преданиям сведения о языческих свадеб­ных и погребальных обрядах, когда они «живяху кождо съ своимъ родомъ и на своих местах, владеюще кождородомъ своимъ»⁸⁶.

ведуще закона Божия, но творяше сами собе закон»⁸⁷. Из этого рас­сказа видно, что летописец далеко небеспристрастно и недвус­мысленным образом подчеркивает превосходство культурной жизни и обычаев полян перед низким уровнем быта и обычаями других восточно-славянских племен.

Летописец, зная слово «обычай», употребляет и другие тер­мины для обозначения этого понятия, например, «преданья», «за­кон», «покон». Само слово «закон», первоначально обозначавшее обычай или восходящее к нему⁸⁸, известно кроме русского бол­гарскому, сербо-хорватскому, чешскому и польскому языкам и, следовательно, восходит еще ко времени славянской общности⁸⁹.

По мнению А.Г. Кузьмина, русский летописец, объясняя раз­личия в обычаях восточно-славянских племен, придавал им харак­тер именно права. «Летописец, — отмечает иссследователь, — фик­сирует различия прежде всего в области семейного права. А это и есть узловой вопрос при возникновении правовых норм. Не случай­но, что данный вопрос занимает большое место во всех “варварс­ких правдах”»⁹⁰.

В обычном праве четко выражена структура взаимодействия людей, в нем содержится понимание прав, обязанностей и зап­ретов в их взаимных связях и санкций, хотя права личности не отделены от прав общности, частью которой эта личность яв­ляется. За несоблюдение определенных условий взаимодействия в качестве основной санкции выступает отторжение, а следова­тельно, и потеря преимуществ, связанных с принадлежностью к группе. К тому же именно в рамках обычного права вырабаты­вается целый комплекс позитивных обязываний, с которых, наряду с дозволениями и запретами, и начинается формирова­ние собственно права как отдельной соционормативной систе­мы⁹¹.

Представляется, что такая позиция вполне адекватно отра­жает динамику процесса правообразования в ранний период раз­вития отечественной политико-правовой системы. Ведь нельзя же всерьез отрицать длительный исторический период сосуществова­ния обязывающих норм обычая и норм закона суверенной госу­дарственной власти. Многие теоретики и историки права отмеча­

ют, что в исследуемое время формируются специфические спосо­бы регулирования, которые явились «промежуточными образова­ниями между нормами первобытно-общинного строя и правом»⁹². Сегодня можно считать доказанным, что в раннем государстве всегда присутствуют неформальные влияния на правотворчество⁹³.

В последнее время все большую популярность завоевывает подход Д. Кайзера к архаическому праву с точки зрения «верти­кальных» и «горизонтальных» структур. Первые характеризуются иерархией политических учреждений и санкциями. Последние основываются на менее формальных средствах управления пове­дением индивида и общности. «Вертикальные» структуры исполь­зуют определенный штат для разбирательства дел, в «горизон­тальных» же тяжбы, как правило, условны, в разрешении конф­ликта участвуют сами тяжущиеся стороны, посреднический пра­вовой и политический аппарат развит слабо. Раннему этапу свой­ственна примитивность судоустройства и судопроизводства, в которых очень медленно прокладывали себе дорогу упорядочен­ное судоговорение и рациональные методы расследования. Ог­ромную роль продолжали играть всякого рода удостоверители авторитета социального статуса индивида в обществе. По мере развития «вертикальных» структур, усиления государственной власти все большую роль начинал играть письменный документ, который отождествляется с государственной властью ⁹⁴. В новей­шей литературе вышеозначенная концепция была затронута в работах, прямо касающихся становления и развития политичес­ких и правовых систем древности и Средневековья ⁹⁵, и вполне применима к процессам, фиксируемым в Древней Руси.

Впрочем, в отечественной литературе еще раньше, чем это проделал Г. Классен, была проанализирована роль неформально­го влияния «горизонтальной структуры» (выражаясь языком Д. Кай­зера) на становление «вертикальной». Как отметил Я.Н. Щапов, вервь являлась «юридическим лицом, первичной административ­ной ячейкой общества», «автономной организацией, обладающей функциями внутреннего управления»⁹⁶. Таким образом, община являлась необходимым структурным элементом становящейся политико-правовой системы Древней Руси, поскольку писаный государственный закон не исключал, а предполагал существова­ние обычно-правовых норм общины, регулирующих ее функции

юридического лица с коллективной правовой и имущественной ответственностью ⁹⁷.

Народный опыт, отражавшийся в обычном праве, часто воспринимался исследователями как отрицательный, так как служил фактором, сдерживающим развитие. Действительно, тра­диция часто препятствует внедрению новых правовых норм. Как верно отмечается в литературе, насколько обычай консервати­вен, неподвижен, настолько право динамично. Оно не останав­ливается перед модификацией и отменой обычая, если он нахо­дится в противоречии с правом, творимым государством⁹⁸. Но, на наш взгляд, проблема взаимоотношения обычного права и писаного законодательства не может быть сведена только к воп­росу о наличии или отсутствии санкционирования определен­ных обычно-правовых норм государством. Все правовые формы на ранней стадии развития политико-правовой системы крайне заинтересованы друг в друге. Их соотношение можно охаракте­ризовать как соотношение статических и динамических элемен­тов в системе. Издавая новые законы и творя суд, княжеская власть и церковь служили факторами динамического развития правовых институтов. Но при отсутствии эффективной связи цен­тра и периферии статические элементы в праве преобладали. При этом различная степень государственного «присутствия» в праве также характеризуется некоторыми теоретиками через две регу­лятивные функции: статическую (более органичную для права), когда закрепляются, стабилизируются данные отношения с по­мощью дозволений и запретов, и динамическую (связанную с деятельностью государства), когда активизируется определенное поведение с помощью позитивных предписаний⁹⁹.

Таким образом, все известные в Древней Руси формы права: правовой обычай, судебный прецедент, договор и нормативно­правовой акт государственной власти — не могут быть противо- поставленны друг другу, так как являются элементами единой системы, ее подсистемами. Уже сама идея права как социально­го компромисса отражает идею единства и борьбы противопо­ложностей. Эти подсистемы обслуживали структурные пласты разной скорости развития: динамические элементы — «верти­каль», а статические — «горизонталь» в их взаимодействии. Не­случайно для характеристики реально существовавшего соот­ношения права и закона в правовых системах Древнего мира

правовед В.А. Муравский вводит понятие «актуальное право» и отмечает, что расхождения между правом и законом, создавае­мые (или допускаемые) государством, играли конструктивную роль в эволюции права¹⁰⁰. Подводя итоги, следует заметить, что в настоящее время над проблемой соотношения обычного пра­ва и предправа юристы работают совместно с этнологами¹⁰¹.

Следует также остановиться подробнее на судебном пре­цеденте как источнике права Древней Руси. Еще М.Ф. Влади­мирский-Буданов полагал, что судебные решения основыва­лись в большей мере на обычном праве, «собирая их, состави­тель собирал постановления обычного права»¹⁰². Л.С. Явич также пишет, что правовые обычаи явились исторически первой фор­мой выражения права и наиболее частым его источником в ран­ние эпохи классового общества. Прецедентное право подчас трудно отличить от правовых обычаев, так как оно во многих случаях является результатом нормотворческой деятельности судов, осуществляемой путем рассмотрения конкретных дел и вынесения по сходным спорам или деликтам решений на осно­ве прецедента. Исследователь верно замечает, что эти источни­ки права наиболее приемлемы для эпох, характеризующихся сравнительно медленным социальным развитием¹⁰³.

Все же судебный прецедент как самостоятельный источник древнерусского права довольно отчетливо регистрируется Русской Правдой. Например, ст. 2 Пространной редакции, установившая денежный выкуп за месть, во второй части гласит: «...а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша»¹⁰⁴.

В Древнерусском государстве судебных органов как специ­ального аппарата, отделенного от других органов власти и уп­равления, не существовало. Судьями были князья, посадники, волостели. О князе как судье и княжеской юрисдикции летопи­си говорят много ¹⁰⁵. Из летописи видно, что княжий двор — это место администрации и суда. Интересно, что само слово «суд» иногда означает не только процесс вершения правосудия, но и то место, где оно осуществляется¹⁰⁶. Исходя из этимологии сло­ва, суд — условие, соглашение, имеющее отношение к опреде­лению эквивалентности ущерба и компенсации. Судья — тот, кто следит за соблюдением формульного права, имеет право изрекать соответствующее правило ¹⁰⁷. Таким образом, суд явля­

ется сидением, заседанием, на котором защитники порядка определяют наказание для нарушителей закона¹⁰⁸.

Следует отметить, что княжеская юрисдикция не ограни­чивалась его личным судом. В этом плане представляют интерес ст. 33 Краткой редакции Русской Правды и ст. 78 Пространной редакции, запрещающие «умучать» смерда и огнищанина «без княжа слова»¹⁰⁹.

В Русскую Правду проникли некоторые решения из прак­тики судебных органов. Так, в ст. 23 Краткой Правды говорится о княжеском конюхе, за убийство которого Изяслав присудил дорогобужцам платить двухкратную виру: «А конюх старыи у стада 80 гривен, яко уставил Изяслав в своем конюсе, его ж(е) убиле Дорогобудьци»"'''. Комментируя эту статью, В.И. Сергеевич писал: «Это отдельный случай княжеского суда, который не имеет значения общей нормы»¹¹¹. Как верно отмечает современ­ный историк права, это мнение не может быть принято. Сама фиксация статьи показывает, что она получила значение об­щей нормы сразу после установления ее судебной практикой ¹¹². Действительно, логично выглядит стремление княжеской влас­ти оградить «руководителя транспортного ведомства» такой же высокой вирой, как огнищанина и тиуна. По мнению некото­рых авторов, указание на конкретные случаи судебного реше­ния содержат и статьи 31 и 40 Краткой Правды ¹¹³. Современный исследователь И.Н. Данилевский всю Краткую Русскую Правду считает кодексом норм прецедентного права¹¹⁴, хотя общеприз­нанная точка зрения не придает судебному прецеденту большо­го значения в отечественном праве.

К проблеме происхождения нормативно-правового акта как источника древнерусского права существуют различные подхо­ды. Интересную попытку анализа процесса сложения в Древней Руси гомогенной правовой системы, состоящей из норм устно­го обычного права и писаного закона, предпринял М.Б. Сверд­лов. По его мнению, система развитого устного права, суще­ствовавшая в X в., оказалась столь совершенной и подготовлен­ной к решению самых различных задач, которые стояли перед молодым государством, что в конкретных условиях 1015— 1016 гг., в период острых конфликтов новгородцев с варягами, для создания первого писаного судебника достаточно было: 1) «тематически» подобрать уголовные и процессуальные нор­

мы в создаваемый судебник; 2) специально отметить равенство различных социальных групп южно-русского происхождения и общественных категорий, находящихся под покровительством великого князя, с одной стороны, и новгородского происхож­дения — с другой; 3) отредактировать две статьи в применении к иноземцам — варягам и колбягам¹¹⁵.

Проведя системное сравнение целого ряда германских Правд с Древнейшей Русской Правдой, вышеназванный автор предложил реконструкцию первоначального содержания норм Закона Русского, упомянутого летописями в договорах Руси с греками (911 г., 944 г.)¹¹⁶.

Следует отметить, что, помимо Закона Русского, некото­рые исследователи выделяют «Устав земляной», который, яко­бы, существовал в X в.¹¹⁷ При этом они ссылаются на сообще­ние ПВЛ, которое практически совпадает с текстом Новгород­ской первой летописи младшего извода: «Бе бо Володимир любя дружину, и с ними думая о строении земьском, и ратех, и о уставе земном»"'\ Н.Ф. Котляр, вслед за Л.В. Черепниным, утверждает, что в данном случае речь идет «о выработке “устава”» (закона), регулировавшего общественно-правовые отношения в Древне­русском государстве. По меньшей мере — об усовершенствова­нии существующего кодекса обычного права, приспособлении его к условиям времени»¹¹⁹. К сожалению, состояние источни­ков не позволяет, на наш взгляд, утверждать, что «Устав земля­ной» Владимира существовал в действительности и продолжил политическую линию, намеченную «уроками» и «уставами» кня­гини Ольги, хотя очень логично предположить преемственность законодательства первых русских князей.

Неоспоримо существовавшим самостоятельным норматив­но-правовым актом Древней Руси, дошедшим до наших дней, справедливо считается Русская Правда. Ее специальному изуче­нию посвящено огромное количество фундаментальных трудов ¹²⁰. Для темы нашего исследования представляется важным под­черкнуть лишь тот факт, что Русская Правда времен Ярослава защищала интересы не только князя, дружинников и бояр, но и широких слоев населения, в частности горожан.

Следующий важный аспект характеристики нормативно­регулятивной подстстемы, напрямую связанный с проблемой источников права, — правовая рецепция. Представляется, что

на современном этапе исследования нельзя всерьез обсуждать вопрос об исключительно иноземном происхождении древне­русской правовой системы. Усилиями многих поколений иссле­дователей убедительно доказано, что рецепция любых институ­тов государства или права возможна лишь при наличии вызрев­ших для нее условий. Именно поэтому норманнская теория ут­ратила сегодня свою научную актуальность. Даже для тех иссле­дователей, которые под рецепцией права понимают признание обязательности иноземного права и заключают, что «концеп­ции о еврейском и византийском законодательстве как источ­никах норм древнерусского права являются ошибочными... трудно представить себе правовую систему, развивающуюся в совер­шенной изоляции от внешних влияний»¹²¹.

В последнее десятилетие как среди этнологов и культуро­логов, так и среди историков права утвердилось мнение, что противопоставление внутренних механизмов развития культу­ры и внешних влияний возможно лишь как умозрительное от­влечение. В реальном историческом процессе эти явления взаи­мосвязаны и представляют собой разные проявления единого динамического процесса. Как отмечает Ю.М. Лотман: «Вторже­ние внешних текстов играет роль дестабилизатора и катализато­ра, приводит в движение силы местной культуры, а не подме­няет их»¹²². Таким образом, влияние византийского права обус­ловлено не тем, «что представители высшего духовенства на Руси, как правило, были греками»¹²³, а самим фактом приня­тия Русью новой религиозной идеологии.

Характер этого процесса по-разному осмысливается совре­менными исследователями. По мнению В.М. Живова, взаимодей­ствие русского и церковно-славянского языков в юридических тек­стах обнаруживает культурный статус этих текстов и общий ха­рактер их взаимоотношений. Поскольку архаическая юридическая традиция является частью языческой культуры, проблема взаимо­действия византийского и русского права рассматривается иссле­дователем в широком культурном контексте как проблема столк­новения христианской и языческой культур, и в этом состоит из­вестная заслуга автора. Но вот к каким выводам он приходит.

С момента принятия христианства в Древней Руси суще­ствуют две системы права: церковно-славянская и русская. Про­тивопоставлением языков определяется противопоставление

юридических систем. С падением язычества русское право теря­ет культурный статус, хотя имеет непосредственное практичес­кое значение. Церковно-славянское право обладает культурным престижем и в силу этого оказывает влияние на русское право, что, в частности, выражается в славянизации русской юриди­ческой терминологии, но фактически оно не применяется, а лишь дает образец христианского миропорядка. Из этой ситуа­ции и образуется основная парадигма русского юридического сознания: культурное право не действует, а действующее право не имеет культурного статуса ¹²⁴.

Представляется, что такое выведение русского права за рамки культурных границ методологически недопустимо. Как верно за­мечает В.В. Кучма по аналогичному поводу, «названные проти­воположности в чистом виде в праве практически не встречают­ся. Их обнаружение и фиксация — это сфера исключительно те­оретических, зачастую чисто умозрительных построений. В прак­тической же юриспруденции все элементы действующей право­вой системы равноценны по степени реальной значимости»¹²⁵.

Действительно, изучение истории права переходного пери­ода от язычества к христианству в Древней Руси представляется особенно важным, поскольку в это время происходит как актив­ный симбиоз, так и конкуренция элементов права: обычного и государственного, отечественного и византийского, устного и письменного, традиционного и инновационного. Но, встав на путь моделирования способов интерпретации политических, пра­вовых и религиозно-идеологических контекстов древнерусской политико-правовой системы при помощи выработанных самим же Средневековьем архетипов мироистолкования, нельзя не за­метить, что все вышеназванные пары оппозиций являются се­миотическими аналогами и обслуживают, по сути, различные ракурсы одной проблемы — проблемы рецепции.

Значительное количество новейших исследований позво­ляет считать достаточно обоснованной в литературе точку зре­ния, согласно которой между двумя вышеозначенными полю­сами существовала «буферная зона», где происходило форми­рование собственно древнерусского понятийного аппарата, по­средством которого и усваивались византийские сочинения. Та­кую зону выделяют не только филологи и культурологи ¹²⁶, но и историки права. Так, Я.Н. Щапов отмечает, что «вместо оппо­

зиции: языческое (славянское) — христианское (византийское), мы имеем треугольник: византийское (христианское) — древ­нерусское (христианское) — древнерусское (языческое), каж­дое из которых обладало характерными чертами»¹²⁷.

Практическими проводниками христианской идеологии на первых порах действительно служили греческое и болгарское духовенства. Требовался определенный исторический период для того, чтобы выросли свои кадры. Время массового распростра­нения монастырей и школ, а значит, и вновь переписанных греческих книг, приходится уже на правление Ярослава Муд­рого, поэтому определенное, но непродолжительное противо­стояние возможно допустить в конце Х — первой половине XI в.

Большинство исследователей отмечают характерную осо­бенность древнерусской правовой системы: здесь как бы сосу­ществуют две подсистемы, причем их юрисдикции не пересе­каются¹²⁸. З.М. Черниловский отмечает: «В то время как Русская Правда обнаруживает поразительную светскость содержания (по­добно Салической), болгарский Закон судный людям полон предписаний, идущих от церковного права (включая библейс­кое), чешский закон князя Бржетислава (первая половина IX в.) имеет своим главным содержанием церковные предписания, претворенные в государственный закон...»¹²⁹. Факту такого сво­еобразного «разделения труда» ведущие специалисты дают впол­не обоснованное объяснение. С одной стороны, подчеркивается существование традиции княжеской опеки над культом¹³⁰, с другой — отмечается, что основная цель рецепции — не право­вое регулирование, а создание новой модели церковно-госу­дарственных отношений ¹³¹. Вступая в противоречие с собствен­ной концепцией, В.М. Живов признает, что даже в пределах своей компетенции церковные суды пользовались древнерус­ской, местной пенитенциарной системой¹³².

Принятие христианской идеологии повлекло за собой вклю­чение в правовую сферу целого ряда действий и событий, кото­рые до этого не являлись юридическими фактами. Совершенно прав В.Н. Синюков, утверждая, что «природа связи факта и нормы не логическая, а культурно-историческая. Идентифика­ция поведения в качестве юридического факта детерминирова­на тем, включено ли это поведение в правовое пространство данной культуры»¹³³. Именно в интересующий нас период раз­

вития правовой системы древнерусского государства — с конца X в. по середину XI в. — в процессе встречи двух культур и рож­дается новая правовая традиция, в которой существенно рас­ширяется круг юридических фактов. Это не означало, что право стремится вобрать в сферу своего регулирования максимально широкий круг общественных отношений. Но с принятием но­вой идеологии многие нормы поведения переосмысливались в христианском аспекте, что и позволяло распространять на них правовое регулирование. Происходила не просто «передача» ряда правонарушений в подсудность церкви ¹³⁴, а собственнно «рож­дение» новых юридических фактов, которые автоматически попадали в сферу церковного регулирования.

В новейшей литературе высказывается также заслуживаю­щая внимания точка зрения, позволяющая по-новому интер­претировать парадоксальное соседство в Правде Ярослава глу­боких архаизмов с юридическими новациями. Как полагает Л.В. Милов, под 996 г. в ПВЛ описывается важнейший факт проведения Владимиром юридической реформы: «Живяше же Володимер в страсе божьи. Иумножишися (зело) разбоеве. И реша епископы Володимеру: “Се умножашися разбоиницы. Пошто не каз- ниши их?” Он жерече им: “Боюся греха”. Они жереша ему: “Ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоит ти казнити разбойника, но с испытом”. Володимер же отверг виры, нача казнити разбой//и»'³⁵. Исследователи много раз обращались к интерпретации этого летописного отрывка. Но именно вышеназванному исследователю принадлежит, как пред­ставляется, небезуспешная попытка обосновать, что за этим сообщением стоит факт реальной правовой реформы Владими­ра Святославича. Ее основой стал, по мнению исследователя, византийский свод законов Эклога, XVII титул которой «О каз­нях» был переведен и значительно переработан русскими пере­водчиками еще в X в.¹³⁶

Правда, следом летописец отмечает и неудачу такой ре­формы: «И реша епископы и старцы: “Рать многа, оже вира то на оружьи и на конех буди ”. И рече Володимеръ: “Тако будет ”. И живяше Володимеръ по устроенью отьню и дъдню»¹³⁷. Как следует из текста летописи, возврата к старой системе штрафов потре­бовали не только «старцы», но и «епископы», которые сами инициировали ее отмену. В основе провала данной реформы ле­

жали, очевидно, просчеты в недооценке природы древнерус­ского социума, чьи политико-правовые институты были сугубо специфичны и имели мало аналогий с византийской государ­ственной машиной. Опираясь на данный летописный эпизод, советские историки в основном придерживались позиции от­рицания византийского влияния на древнерусское законодатель­ство¹³⁸. Между тем такое влияние Византии, как показывают новейшие исследования, было¹³⁹, но осуществлялось оно не­прямолинейно. Тоньше всего специфику этого влияния подме­тил в свое время В.О. Ключевский. Он писал, что «составитель Русской Правды, ничего не заимствуя дословно из памятников церковного и византийского права, однако руководился этими памятниками. Они указывали ему случаи, требовавшие опреде­ления, ставили законодательные вопросы, ответов на которые он искал в туземном праве»¹⁴⁰.

3.