Дѣло Бабаниныхъ.

Дѣло братьевъ Бабаниныхъ,

обвин. въ покушеніи на убійство и оскорбленіи мирового πo∙ средника и др. должностныхъ лицъ.

Дѣло это слушалось «а засѣданіи Полтавскаго Окружнаго Суда а уча­стіемъ присяжныхъ засѣдателей 9 ноября 2S72 года, а событія, давшія лмто процессу, происходили въ 1862 и слѣд.

Предсѣдательствовать Товарищъ Предсѣдателя Баріігь, обвинялъ Товарищъ Прокурора Маджевскііі, защищать Ѳ. Н. Плевах о.

Судность опредѣленія Харьковской Судебной Палаты отъ 7 января 1871 года, замѣнившаго обвинительный актъ, сводятся къ ряду слѣдующихъ событій, со­вершеніе которыхъ на протяженіи нѣсколькихъ лѣтъ приписывалось обзи- няемымъ.

18 ноября 1862 года братья Александръ, Егоръ и Степанъ Бабанины избили въ домѣ ихъ сосѣда Н. Заньковскаго мирового посредника Григорія Павлозича Сулиму вслѣдствіе давнихъ споровъ мееду нимъ и Бабаниными на почвѣ раз­рѣшенія Сулимою различныхъ дѣть Бабаниныхъ съ крестеянакн.

22 февраля 1863 года вся семья Бабаниныхъ, кромѣ Егора Степановича Бабанина, а именно Александръ, Степанъ Степановичи, отецъ ихъ Степанъ

Егоровичъ, мать Юлія Александровы и сестры Надежда и Марія Бабанины изругали и выпили изъ доиу цѣлую комиссію, пріѣхавшую по порученію Полтавскаго губернатора для освидѣтельствованія больного крестьянина Кирилла Диканя.

30 сентября 1865 года Егоръ и Александръ Бабанины выгнали изъ своего дома пріѣхавшаго къ нимъ въ село Черняковку по дѣламъ службы станового пристава.

9 ноября 1865 года поручикъ Александръ Бабанинъ, встрѣтясь ня дорогѣ съ тѣмъ же приставомъ, оскорбилъ его непристойными словаки.

12 апрѣля 1868 года Егоръ Степановичъ Бзбаниігь нанесъ оскорбленіе бранью смотрителю Ѳедоровской почтовой станціи.

Кромѣ всего этого, при производствѣ разслѣдованій по этимъ преступле­ніямъ, Бабанины подавали въ разныя мѣста и разнымъ лицамъ отзывы н про­шенія, въ которыхъ оскорбляли должностныхъ лицъ.

Дознаніе, замѣнившее предварительное слѣдствіе, вели чины полиціи и такъ называемыя слѣдственныя комиссіи.

Bct эти преступленія дознаніс:гь были подтверждены, и въ качествѣ обви­няемыхъ была привлечена вся семья Бабаниныхъ въ числѣ семи человѣкъ. Однако Полтавскому Окружному Суду 9 ноября 1872 года пришлось разсма­тривать дѣйствія только дзухъ братьевъ—Александра и Степана Бабаниныхъ, такъ какъ остальные члены семьи Бабаниныхъ частью оказались за границей, частью же не были разысканы.

Въ виду того, что между временемъ совершенія преступленій и разборомъ дѣта прошло около десяти лѣтъ, большинство свидѣтелей отзывалось на судѣ запамято­ваніемъ. Но путемъ оглашена тіхъ показаній, которыя были оспы со свидѣтелей при дознаніи, и сопоставленія ихъ съ показаніями, данными на судебномъ слѣд­ствіи, картина инкриминировавшихся подсудимымъ событій на судѣ значительно видоизмѣнилась въ пользу подсудимыхъ.

Присяжные засѣдатели вынесли обоимъ подсудимымъ doвсѣмъ пунктамъ обвиненія оправдательный вердиктъ.

Рѣчь въ защиту Бабаниныхъ,

Обвинитель нѣсколько смѣло утверждаетъ, что единственно пра­вильнымъ приговоромъ, какой могутъ вынести изучившія этотъ про­цессъ лица, долженъ быть приговоръ обвинительный.

Надѣюсь, что черезъ нѣсколько часовъ къ раздѣляемому мной мнѣ­нію присоединятся многіе, это дѣйствительно глубоко вникнетъ въ это дѣло.

Послѣднія слова обвиненія изобличили слабость почвы, на кото­рой оно стоить. Прокуроръ вмѣсто данныхъ, которыми бы слѣдовало убѣдить васъ, что вотъ эти два брата Бабанины виноваты въ томъ- то и въ этомъ-то, началъ доказывать общественное значеніе этого дѣла, началъ утверждать, что общество ждетъ кары нарушителямъ закона, постоянно, во всю жизнь сопротивлявшимся дѣятельности слугъ его.

Думаю, что это не такъ; думаю, что обществу и мыслящему чело­вѣку настоящее дѣло можетъ внушитъ совсѣмъ иныя соображенія. Въ головѣ возникаютъ вопросы: неужели могутъ пользоваться значе­ніемъ судебныхъ доказательствъ свѣдѣнія, собранныя комиссіею, до­бытыя путемъ, который здѣсь разоблачился? неужели для сужденія по совѣсти—все равно, какія должностныя лица и какъ были оскорблены? неужели довольно чиновнику сказать, что его оскор­били, какъ чиновника, чтобы подсудимый не смѣлъ представить дока­зательствъ, что чиновничьяго достоинства не оскорблялось? неужели довольно быть чиновникомъ, чтобы предполагаться непогрѣшимымъ, и чтобы подсудимому нельзя уже было доказать, что подъ формою -отправленія обязанностей службы нѣкоторыя лица совершали дѣянія, противныя всѣмъ велѣніямъ, исходящимъ отъ небеснаго и земного законодателей? Рождается вопросъ: неужели и на гласномъ судѣ, гдѣ ищется единая цѣіь правосудія—правда, можетъ состояться обвине­ніе, когда матеріалы, изъ которыхъ оно должно строиться, такъ не­хороши, такъ сомнительны, такъ нечисты, если взглянуть хорошенько и разсмотрѣть ихъ поспокойнѣе?

Приступимъ же къ дѣлу и сначала займемся тѣми обвиненіями, на которыя обращаетъ вниманіе прокуроръ; потомъ, въ концѣ, ска­жемъ и о томъ, которое прокуроръ оставилъ.

Однако то, что есть въ обвинительномъ актѣ, еще отъ этого не должно считаться достовѣрнымъ. Если бы акты были безусловно вѣрны, то тогда незачѣиъ было бы здѣсь переспрашивать свидѣте­лей: прописать, какое по закону слѣдуетъ, внушеніе—и все кончено. Но законодатель и верховный судъ, т.-е. сенатъ, объясняютъ, что обвинительный актъ есть одно предположеніе, на бумагахъ слѣдствія

основанное, что его еше надо провѣрить на судѣ, и тогда уже рѣ­шить: вправду ля во всемъ томъ, что тамъ было написано, пови­ненъ подсудимый.

Прокуроръ утверждаетъ, что 18-го ноября братья Бабанины оскор­били н избили Сулиму, какъ посредника, по повод}' его должностныхъ дѣйствій.

Хорошо, посмотримъ, чѣмъ это обвиненіе доказано, какъ вы должны въ немъ убѣдиться.

Говорятъ вамъ, что буйные братья Бабанины были только вѣрны своимъ необузданнымъ привычкамъ; говорятъ, что благородный и достойный представитель закона подвергался обидамъ и съ кротостію претерпѣлъ ихъ.

Но слѣдствіе наш» показало, какъ у кроткаго, какъ агнецъ, без- гласпаго Сулимы всегда съ собой были стилетъ и пистолетъ, при­надлежность далеко не кроткихъ личностей. Слѣдствіе показало, что эти орудія были при немъ и въ домѣ Заньховскаго и не оставались безъ надлежащаго употребленія.

Вотъ съ такими атрибутами входить Сулима въ домъ Заньков- скаго, гдѣ послѣдовательно встрѣчается съ тремя братьями Бабани­ными, изъ которыхъ вотъ этотъ, Степанъ Степановичъ, былъ въ конторѣ и домѣ, а вотъ этотъ, Александръ Степановичъ, пріѣхалъ только къ обѣду. Егора Бабанина, третьяго, котораго на судѣ нѣть, мы оста­вимъ въ покоѣ; напомню только одно, что по обвянательному акту, просьбу скандальнаго содержанія читалъ Егоръ Бабанинъ, а Степанъ виноватъ только въ томъ, что имѣлъ уши и слушалъ ее.

Обвиненіе утверждаетъ, что въ конторѣ началось оскорбленіе должностного лица. Кѣмъ и кто оскорбленъ?спрашнваете вы.—Братьями Бабаниными, отвѣчаютъ вамъ. Какой изъ нихъ и чѣмъ оскорбилъ? На этомъ обвиненіе не считаетъ нужнымъ останавливаться. Довольно быть Бабанинымъ, чтобы быть виновнымъ, въ чемъ вамъ угодно.

Но правильное обвиненіе должно сказать: который изъ нихъ и что говорилъ, чѣмъ оскорбилъ. Нельзя одного судить за вину- дру­гого. Если же обвиненіе не можетъ распознать вины отдѣльнаго лица, то оно должно пасть, а не огульно, оптомъ привлекать всѣхъ Бабаниныхъ.

Жалобу подала какая-то старушка, подала исправнику. Читать ее заставилъ исправникъ. Почему же нс привлеченъ исправникъ? По­тому что онъ нс Бабанинъ. Почему перешоптываніе и переписка, безъ опредѣленія даже ея содержанія, вмѣняются въ вину подсуди­мымъ и яе вмѣняются исправнику? Потому что они Бабанины.

2∏

J

Да, наконецъ, что же преступнаго зъ шептаніи и перепискѣ? Не­ужели нужно непремѣнно молчать или громко говоритъ, чтобы быть безнаказаннымъ? Давно ли стало преступленіемъ чтеніе чужой просьбы, поданной чиновнику, когда онъ самъ объ этомъ просить?..

Переходимъ изъ конторы въ домъ, во время обѣда.

Обѣдаютъ Сулима, Бабанипы; въ числѣ ихъ уже находится Але­ксандръ. Начинаются остроты, колкости. Самъ г. Сулима говорить что эти остроты до существа дѣла не относились, а Заньковская да­же въ комиссіи говорила, что бесѣда была прилична. Судебное слѣд­ствіе по этому поводу 'ничего не прибавило: оно насъ ознакомило лишь съ одною подробностью, которая намъ будетъ нужна. Мы те­перь знаемъ, что обѣдъ былъ не будничный, а званый; ѣды и питья было вдоволь, и никто, ни хозяинъ, ни госта, ни Сулима, ни Бабани­ны, себѣ не отказывали. Преступныхъ стычекъ здѣсь не было. Вѣдь не считать же преступленіемъ колкости, взаимно расточаемыя гостя­ми? Вѣдь до существа дѣла не относящіяся остроты, которыхъ Су­лима не умѣлъ отражать, не могутъ быть воспрещены людямъ.

Обѣдъ кончился. Госта вышли изъ столовой. Отправимся и мы слѣдить за Сулимой и Бабаниными въ тѣ моменты, въ то время, ко­гда между ними произошла главная схватка, главное законопреступ­ное дѣло, въ которомъ Бабаниныхъ обвиняютъ

Предпошлемъ еще слѣдующія замѣчанія.

Къ стычкѣ этой, говорить обвиненіе, давно готовилась семья Ба­баниныхъ, недовольная дѣйствіями посредника. Здѣсь давнишнее же­ланіе ихъ исполнилось., и они отомстили ему за его дѣятельность, ко­торая не по сердцу была имъ, помѣщикамъ, принужденнымъ уступать крестьянамъ въ спорахъ, благодаря посредничеству Сулимы.

Что Бабанины давно собирались побить Сулиму и съ этой цѣлью пріѣхали, это обвиненіе выводитъ изъ того, что Бабанины пріѣхали безъ приглашенія. Хозяйка дома Заньковская, однако, утверждаетъ, что въ приглашеніяхъ Бабанины не нуждались. То же сказали мужъ ея и прислуга. И это очевидно вѣрно: сосѣди, 20 дѣть знакомые, станутъ ли церемониться? ⅜

Напрасно думаетъ обвиненіе, что, сдѣлавшись посредникомъ, Су­лима уже не имѣть и къ нему не могли имѣть пнывъ, неслужеб­ныхъ отношеній. И у Бабанина, и у Сулимы подъ форменной одеж­дой пли сюртукомъ билось хорошее ли, дурное ли, но человѣческое сердце; у того и другого были въ семьѣ сестры, и по поводу одной

изъ сестеръ одного изъ нихъ шла размолвка между Александромъ Бабанинымъ и Сулимой. Это я беру со словъ Бабанина, цеопроверг- нутахъ обвиненіемъ; этимъ словамъ я вірю, потому что свидѣтели Заньковскіи, Дублянскій и др. говорили, что семейныя непріятности были поводомъ ссоры.

Обвиненіе напрасно полагаетъ, что, если Сулима посредникъ, то ссора могла выйти только изъ служебныхъ отношеній. Ссора могла совпасть со времепемъ вступленія Сулимы въ должность, ко обусло­вливаться неслужебными столкновеніями.

Обвиненіе, утверждая, что было недовольство Сулимой, какъ по­средникомъ, должно было намъ представить: какія именно служебныя обязанности Сулимы привели къ оскорбленію, какія законныя его дѣйствія, какъ посредника, были награждены обидой со стороны Ба­баниныхъ? А такъ какъ этихъ причинъ и этой связи нѣтъ, то, не смотря на то, что Сулима былъ посредникомъ, когда у него съ Ба­баниными вышла исторія въ домѣ Заньковскаго, я утверждаю, что она была домашней, частной обидой, частной ссорой между двумя частными лицами, а посредническое достоинство было въ сторонѣ.

Если же, какъ это было здѣсь указано, дѣло началось изъ-за се­мейной исторіи, если одно лицо позволило себѣ быть неделикат­нымъ въ своихъ мнѣніяхъ о другомъ, и поэтому произошла брань и свалка, то говорить объ оскорбленіи чиновника не приходится. Пе­речитавъ все, что относится до обязанности чиновниковъ вообще и посредниковъ въ частности, я утверждаю, что семейныя интриги, не­деликатные отзывы о частной жизни извѣстныхъ гамъ лицъ не вхо­дятъ въ кругъ обязанностей должности, въ особенности посредниче­ской, и непріятность, вызванная ими, не можетъ считаться оскорбле­ніемъ по поводу исполненія посредникомъ своего служебнаго долга.

Обвинитель, настаивая на оскорбленіи по должности, говоритъ, что Бабанины имѣли ссоры съ крестьянами, что эти ссоры рѣшались не въ пользу ихъ, что притѣсненія Бабаниныхъ были такого рода, что распутать ихъ пришлось, подаривъ крестьянамъ надѣлъ.

Люди, подарившіе нѣсколькимъ сотнямъ крестьянъ надѣлы и усадьбы, стали ли бы спорить изъ-за вершка земли? Люди, отдавшіе даромъ землю, которую цѣнить приходится покрупнѣе, чѣмъ десят­ками тысячъ, по замѣчанію свидѣтеля, мирового посредника Яку­бенко,—могутъ, ли заподозрѣваться въ крѣпостничествѣ и давленіи на крестьяігь?

И какія это притѣсненія, которыя устранить можно было лишь даромъ усадьбы и надѣла? Я бы желалъ, чтобы, не оставивъ почвы

233

законности, на основаніи Положенія, прокуроръ пріискалъ бы мнѣ такое столкновеніе правъ крестьянъ и помѣщика, разрѣшитъ ко­торое должно бы было даромъ усадьбъ и надѣла. Я бы сдался со своими доводами.

А до тѣхъ поръ я настаиваю, что отказъ въ пользу крестьянъ свидѣтельствуетъ не о крѣпостничествѣ Бабаниныхъ, а о человѣчно­сти, и устраняетъ предположеніе, чтобы между этими людьми и быв­шими ихъ крестьянами, въ интересѣ послѣднихъ, нужно было вмѣ­шательство кроткаго посредника Сулимы, примирителя съ пистоле­томъ въ рукѣ, и судьи, не разстающагося со стилетомъ.

Не забудьте еще и того обстоятельства, что, если и были служеб­ныя отношенія Сулимы, какъ посредника, приходившіяся не по нраву Бабанинымъ, то это были такія дѣйствія, которымъ врядъ ли можно дать названіе служебныхъ обязанностей.

Исправникъ ДублянскЙ говорить, что въ имѣніи Бабаниныхъ Су­лима заявилъ свое существованіе тѣмъ, что побуждалъ крестьянъ къ самымъ противозаконнымъ притязаніямъ. Онъ и посредникъ Яку­бенко показали, что крестьяне, подъ вліяніемъ совѣтовъ Сулимы, бо­ялись даже взять даромъ землю. Само собою разумѣется, сказалъ Якубенко, когда мнѣ поручено было дѣло Бабаниныхъ, то въ три дня всѣ недоразумѣнія кончились, и крестьяне съ радостью приняли даръ старика Бабанина.

Такъ неужели же, если допустимъ, что эта отношенія Сулимы озлобили Бабаниныхъ, то исторію у Заньковскаго слѣдуетъ считать оскорбленіемъ по должности? Возбужденіе къ неосновательнымъ тре­бованіямъ безнравственно, а безнравственное не можетъ включаться въ кругъ чьихъ-либо служебныхъ обязанностей.

Переходимъ къ самой исторіи.

Пообѣдавши, какъ и всѣ гости, Бабанины идутъ въ гостиную. Они выпили не больше хозяина, не меньше Сулимы. Полупьяный че­ловѣкъ находится въ состояніи, когда всего сильнѣе просятся наружу бурные и буйные инстинкты, когда чешется языкъ, напрашиваясь на лишнее слово. Въ этомъ состояніи идетъ разговоръ Александра Ба­банина съ Сулимой. Судима отвѣчаетъ на крупное слово крупнымъ. Вмѣшиваются хозяева, усмиряютъ, разводятъ. При этомъ ЗанькоЕская и Блонскій видятъ, что подъ вліяніемъ ссоры Сулима вынимаетъ пи­столетъ и угрожаетъ Александру Бабанину. Послѣдній при видѣ ору­жія весь отдается гнѣву и бранить Сулиму.

Нѣсколько минуть спустя, гости вновь сошлись, не'забывая’своего ■боевого положенія. Тутъ, вспомнивши обиду, о которой шла рѣчь,

✓вспомнивши высокомѣрное обращеніе Сулимы: „я васъ не знаю, м. г/, вѣроятно, н сдѣлалъ непріятность Сулимѣ Бабанинъ, бросивъ въ него папиросу.

Сулима бросается, чтобъ оскорбить Александра Бабанина, но тотъ, видя намѣреніе Сулимы, мнетъ его подъ себя. Братья бросаются на помощь: они не выручаютъ брата, потому что брать сильнѣе Сулимы п одинъ справится—онп разнимаютъ схватку. Степана Бабанина ни­кто не видитъ участвующимъ въ дракѣ. Егора видятъ со стилетомъ и палкой, съ орудіемъ, отнятымъ имъ у Сулимы, съ орудіемъ, а не съ орудіями, ибо стилетъ и палка не двѣ вещи, а двѣ части одного и того же цѣлаго—палки со стилетомъ. При этомъ ни палки ни сти­лета Бабанины въ дѣло не пускаютъ. Хоть и говорятъ, что Бабанины пми пользовались, но мы не имѣемъ указанія, чтобы на тѣлѣ Сулимы были какіе-либо знаки: былъ изорванъ лишь сюртукъ.

Вотъ исторія. Она утверждается показаніемъ Заньковской, видѣв­шей пистолетъ; она утверждается Блонскимъ, видѣвшимъ пистолетъ, направленный на грудь Бабанина. Драку, а не одностороннее оскор­бленіе, видятъ и прочіе гости.

Что Степанъ Бабанинъ не принималъ участія въ дракѣ,—это слѣ­дуетъ изъ того, что никто его не видалъ въ этой роли. Скляръ ви­дѣлъ всѣхъ трехъ, но не можетъ к теперь утверждать, какую роль игралъ Степанъ Степановичъ. .Между тѣмъ, со стороны не раз­личишь того, кто дерется и того, кто разнимаетъ; и поэтому одно присутствіе кого-либо на мѣстѣ еше не поводъ считать его непре­мѣнно участникомъ побоища.

Сравните съ этимъ предположеніе прокурора. По его словамъ, въ конторѣ мѣшаютъ Сулимѣ дѣлать дѣло,—онъ тихо уходитъ; за обѣ­домъ надъ нимъ острятъ,—онъ смиренно отмалчивается; его бра­нятъ,—онъ сноситъ съ кротостью; ему кидають пепломъ въ бороду,— онъ встаетъ, чтобы стряхнуть пепелъ; его бьютъ,—онъ вручаетъ Бзбаяипу стилетъ, чтобъ заколоть себя. _λ

Похоже ли это на характеръ Сулимы?

Не думаю. Мы уже познакомились съ нимъ, онъ въ нашемъ во­ображеніи является съ другими чертами. Пистолетъ и кинжалъ въ трости ,для Бабаниныхъ, для встрѣчи"-мы уже видѣли; отъ свидѣ­телей по дѣлу о разгонѣ комиссіи мы знаемъ, что эти орудія у Су­лимы пе оставались безъ нѣкотораго употребленія. Когда-то глазъ крестьянина Диканя испробовалъ остріе этого стилета. Сбитые съ толк}'по вопросу о своихъ правахъ совѣтами Сулимы, крестьяне Ба-

бавипыхъ, едва было не потерявшіе предлагаемаго имъ дара, испы­тали миролюбивыя способности посредника.

Вотъ каковъ Сулима до входа въ гостиную Заньховскихъ. Что же его могло перемѣнить въ эту минуту и сдѣлать кроткимъ агнцемъ? Не наливки же Заяькбѣскаго и сытный обѣдъ его?

Меня, если мод выводы невѣрны, могутъ предупредить: надо было бы спросить самого Сулиму. Но замѣтьте, его-то, потерпѣвшаго, об­винительная камера п не позвала! Можетъ быть, чувствовалось, что Сулима врядъ лп будетъ полезнымъ для обвиненія свидѣтелемъ, что допросъ, ему сдѣланный, всего скорѣе расшатаетъ обвиненіе.

Мнѣ же вызывать его не приходится, потому что, оставаясь при убѣжденіи, что его личныя объясненія, записанныя въ обвинитель­номъ актѣ, не согласны съ истиной, я не могу поручиться, что онъ на судѣ проникся бы чувствомъ правды. Спрошенный, какъ потер­пѣвшій, безъ присяги, безъ этой религіозной гарантіи вѣрности, онъ легко могъ бы быть опаснымъ для насъ.

Эти соображенія не должны были существовать для обвиненія, и поэтому отсутствіе Сулимы не указываетъ ли, что обвиненіе сомнѣ­валось само въ достовѣрности того свидѣтеля, чье слово дало тол­чокъ дѣлу.

Не пригласивъ Сулиму, обвиненіе не пользуется судебными пока­заніями и прочихъ свидѣтелей. Оно съ любовью возвращается къ предварительному слѣдствію, восхваляетъ вамъ достоинство комиссіи, собиравшей показанія, и чуть-чуть не ставить ее выше суда съ ва­шимъ участіемъ, гласнаго суда—съ допросомъ а свободнымъ изслѣ­дованіемъ правды.

Этого пріема нельзя одобрить. Предварительное слѣдствіе полу­чаетъ цѣну, когда оно здѣсь подтвердится; тѣмъ больше нужно осто­рожности, когда провѣряется слѣдствіе, собранное старою слѣдствен­ною частію.

Сама государственная власть, даруя намъ новый судъ, измѣнила новый порядокъ слѣдствія, уничтожила всѣ эти комиссіи, признала ихъ негодными для дѣла и создала судебныхъ слѣдователей съ но­выми порядками. И если слѣдствіе, которое производитъ новый слѣ­дователь, по новому, лучшему наряду, можно провѣрить судебнымъ разбирательствомъ въ ваіпемъ присутствіи, то ве болѣе ли того под­лежитъ провѣркѣ дѣло стараго, правительствомъ признаннаго негод­нымъ къ употребленію, порядка? Вѣдь комиссія—это часть стараго судака старому суду въ отмѣну созданъ новый, про который ска­зано, что онъ ,скорый, правый, милостивый*; слѣдовательно, старое

билои не скоро, и не право, или, по меньшей мірѣ, оставляло мно­гаго желать въ этомъ отношеніи.

Такъ благоговѣть предъ комиссіей и ея актахъ вѣритъ больше, чѣмъ изслѣдованію дѣла здѣсь, ни по какимъ причинамъ не слѣ­дуетъ.

И катая показанія мы слышали? ,Помните ли, что вы показали?¹¹ ,Не помнимъ.* ,Вы ли писали показаніе?’ ,Нѣть'. ,Вы подтверждали по­казаніе такого-то; знали ли вы его?',Нѣть'. Показанія самыхъ простыхъ лицъ записаны дѣловымъ языкомъ и заключаютъ разсказы о такихъ вещахъ, которыхъ они и сейчасъ не понимаютъ. Помните отвѣть Скляра объ уставной грамотѣ?

Сулима былъ тогда силой. Занькозсгіе имѣли съ нимъ сношенія и невольно глядѣли на вес его глазами. Многія лица распускали лож­ный слухъ, что дѣло это интересуетъ начальника губерніи и что онъ предубѣжденъ. Комиссія работала, какъ и всѣ ей соименныя, безъ уваженія къ обвиняемымъ и ихъ интересамъ. Показанія писались дѣло­производителемъ и подписывались сторонами, едва ли разумѣвшими, что тамъ написано. Многіе, напримѣръ, Заньковскіе, были встрево­жены, испуганы и не давали себѣ отчета въ томъ, что дѣлали и го­ворили.

Теперь все это прошло, страсти улеглись, вліянія, дѣйствительныя и мнимыя, исчезли, и, при торжественномъ обѣщаніи говорить правду, свидѣтели представили единственно достовѣрный источникъ для рѣ­шенія дѣла.

Итакъ, исторія і8 ноября есть, какъ сказалъ Заньковскій, обоюд­ная ссора старыхъ пріятелей, разошедшихся на всю жизнь изъ-за семейныхъ непріятностей и личнаго неудовольствія. Дѣйствовали Але­ксандръ Бабанинъ и Сулима, а Степанъ Бабанинъ привлеченъ слу­чайно, такъ какъ обвиненіе ни разу не умѣло указать ни на одну іоту участія Степана въ борьбѣ.

Александръ Бабанинъ обвиняется въ оскорбленіи станового при­става по позоду исполненія обязанностей службы.

Не думайте, чтобы я позволилъ себѣ обращать вниманіе ваше на незначительность проступка, на неважное положеніе станового при­става въ сонмѣ многочисленныхъ властей, отовсюду насъ окружаю­щихъ. Было бы нечестно глумиться надъ тѣмъ, что недостаточно сильно: скромная доля низшаго чиновничества обязываетъ насъ къ уваженію.

Я избираю другой путь. Я останавливаюсь на данномъ случаѣ, на столкновеніи Бабанина съ Шепеномъ, бывшимъ становымъ приста-

ставомъ, п задаюсь вопросомъ: какъ его оскорбили и по каком)’ поводу?

При вопросѣ, съ которымъ Бабанинъ обратился къ Шепену, о томъ, зачѣмъ онъ подаетъ на него бумага въ комиссію, Бабанинъ употребилъ нѣсколько неумѣстныхъ выраженій. Но какъ они были сказаны? Какъ брань, къ лицу Шопена обращенная, или какъ при­ставки, которыми пересыпается подъ часъ самая дружелюбная бесѣда въ вульгарной рѣчи нашего степного помѣщика?

Свидѣтеля объ этомъ не разспросили. А, между тѣмъ, слова Баба­нина въ этомъ второмъ случаѣ могутъ считаться лишь неприличными, но не оскорбительными. Оскорбленіе только тогда должно считаться совершеннымъ, когда было намѣреніе оскорбить...

Когда становой приставъ Шспснъ отвѣтилъ на вопросъ: ,Я ни­чего не писалъ*, тогда Бабанинъ сказалъ—„лжешь⁰ и выругалъ ста­нового.

Вотъ этотъ второй фактъ требуетъ нѣкотораго объясненія.

Вы припомните, что на слѣдствіи выяснилось, что становой подалъ доносъ на Бабанина о томъ, что онъ увезъ въ Харьковъ брата сво­его Егора и при этомъ избилъ и разогналъ стражу, которой велѣно было охранять домъ Бабаниныхъ. Мы знаемъ, со словъ Бабанина, что этотъ доносъ не подтвердился, и стража отвергла всякое насиліе.

Впрочемъ, и безъ помощи словъ Бабанина мы имѣемъ полновѣс­ное доказательство, что доносъ оказался ложнымъ. Какое, спросите вы? А вотъ какое: если бы этотъ доносъ подтвердился, то къ этому акту присоединили бы еще нѣсколько страницъ, изобразивъ картину, какъ богатырь Бабанинъ бьетъ и гонитъ чуть не полсотни народу, разставленнаго для стражи у дома его отца.

Говорить неправду, лгать, въ число обязанностей службы не вхо­дитъ. Неправд}’ сказалъ Шепенъ, какъ частный человѣкъ. Должност­ное лицо можетъ поперемѣнно дѣйствовать то какъ частное лицо, то какъ чиновникъ: ваши крупные разговоры могутъ возникать изъ его рѣчей и словъ по службѣ и изъ словъ, произнесенныхъ имъ въ качествѣ частнаго человѣка.

Представьте себѣ, что идетъ судебный приставъ въ вашу лавку арестовать вашъ товаръ; въ карманѣ его лежитъ исполнительный листъ. Вы его встрѣчаете на дорогѣ съ вопросомъ: куда а съ чѣмъ идетъ онъ. Онъ отвѣчаетъ, что несетъ исполнительный листъ и идетъ описывать вашъ товаръ. Вы недовольны имъ и браните его. Здѣсь вы оскорбляете чиновника по поводу обязанности.

Представьте того же пристава съ тѣмъ же листомъ, идущаго къ

вамъ. Вы, встрѣчгш его, спрашиваете, куда онъ идетъ, тревожимые слухами о томъ, что арестуютъ лавку. Онъ, улыбаясь, вамъ скажетъ: иду гулять на бульваръ. Вы, зная, что это нс такъ, скажете ему: лжешь и т. п. Эта фраза будетъ ли оскорбленіемъ пристава по долж­ности? Думаю, что нѣтъ, потому что ложь и шутка, не входя въ обязанности пристава, сказанныя имъ въ роли частнаго человѣка, не составляютъ какой-нибудь части служебныхъ дѣйствій. Ваши слова обидны, неприличны, могутъ заслуживать наказанія, но не какъ про­ступокъ, именуемый ,оскорбленіемъ чиновника по поводу исполненія имъ обязанности службы*.

Перейдемъ къ третьему обвиненію,—къ оскорбленію на бумагѣ различныхъ должностныхъ лицъ. Я беру только тѣ выраженія, кото­рыя выписаны въ обвинительномъ актѣ, и ими ограничиваюсь. По­лагаю, что сала обвинительная камера видѣла неумѣстность только въ тѣхъ мѣстахъ, которыя она помѣстила въ актѣ.

Какое же мнѣніе слѣдуетъ имѣть о нихъ?

Прежде всего замѣтьте, что бумаги эти писались давно, очень давно, 7 лѣтъ назадъ или около того. Даже комиссія по дѣламъ Ба­баниныхъ на эти бумаги ве обратила вниманія п слѣдствія ке про­изводила; безгласно пролежати онѣ эти годы н только во время со­ставленія обвптельнаго акта были прочитаны и дали поводъ къ цѣлой дѣли обвиненій прибавить еще это—новое.

Въ объясненіи СЪ CJTIOirb, если до этого дойдегьдѣло, я укажу, что самъ законъ не даетъ такимъ обвиненіямъ ходу; самъ законъ при­знаетъ, что приписываемое подсудимымъ дѣяніе, если оно совершено давно, болѣе 5 лѣтъ, если по нему нс было слѣдствія и производства ненаказуемо за давностью. Законъ допустилъ давность не какъ что-то случайное; давность времени примиряетъ со зломъ, изглажи­ваетъ его .изъ памяти. Будете ли вы строже закона? Будете ли вы вмѣнять людямъ то, что за давностью не преслѣдуетъ законодатель?

Обращаясь къ содержанію бумагъ, замѣчу’, что Степанъ Баба­нинъ порицаетъ комиссію за то, что она, по составу своем}’, проти- ворѣчпть извѣстнымъ статьямъ наказа для слѣдователей. Оспаривать законность состава присутствія дано всякому заинтересованному. Сте­панъ Бабанинъ говорить, что губернаторъ хочетъ во что бы то ни стало обвинить его семейство. Но не каждый ли день здѣсь въ пре­ніи сторонъ защита выражается, что обвинитель настаиваетъ на обвиненіи, хочетъ во что бы то ни стало обвинить,—и вся прокура­тура русскихъ судовъ еще не обижалась на эти выраженія?

Выписка обвинительномъ актѣ о наемникахъ Сулимы оказалась

не точной. Заявленіе Степана Бабанина, что комиссія односторонне и слѣпо исполняетъ волю начальника губерніи, писано имъ за нѣсколько времени раньше того, какъ комиссія для преобразованія судебныхъ учрежденій выразилась, что старый слѣдственный порядокъ былъ не­годенъ, пбо подчинялся личнымъ усмотрѣніямъ и цѣлямъ мѣстныхъ властей, а не служить правосудію. Такъ нельзя же карать за то, что Степанъ Бабанинъ опередилъ своими словами всенародно произне­сенную встану.

Степанъ Бабавпнъ противопоставилъ дѣятельности членовъ ко­миссіи честное исполненіе долга Верховскимъ п Васильевымъ. Я не знаю Васильева, я не слыхалъ о полезной дѣятельности прочихъ чле­новъ комиссіи, но что касается Верховскаго, то мы сегодня слышали, что онъ, хотя не пользовался довѣріемъ мѣстной власти во времена комиссіи, но зато болѣе высшею властію удостоенъ званія члена но­выхъ судовъ, возведенъ въ несмѣняемые судьи новаго порядка. По­этому я не считаю преступнымъ отзывъ Бабанина о превосходствѣ нравственныхъ достоинствъ Верховскаго сравнительно съ прочими членами комиссіи. Послѣдствія оправдали слова его.

Александръ Бабанинъ выразился безспорно неприлично и оскорби­тельно. Но если правда, что становой сдѣлалъ на него ложный до­носъ, если правдивъ его разсказъ о поступкахъ станового въ домѣ отца, то раздраженіе дѣлается понятнымъ. Затѣмъ, на обыденномъ языкѣ неправильный доносъ, о которомъ напоминаетъ становому Ба­банинъ, иначе не называется, какъ клеветой. Можно было выразить иначе, но сущность осталась бы та же.

Я окончилъ бесѣду по тѣмъ предметамъ обвиненія, которые под­держиваются обвинителемъ.

Ынѣ остается разобрать обвиненіе Бабанина Александра въ угро­захъ и оскорбленіи комиссіи.

Къ несчастію, мнѣ приходится начинать съ г. Сулимы. Вы помните, какъ сложились обстоятельства. За нѣсколько времени до исторіи въ домѣ Заньковскаго, Сулима обзавелся палкою съ кинжаломъ, т.-е. стилетомъ. При вводѣ уставной грамоты, какъ показали здѣсь моло­дой Дикань и нсправникъ Дублянскій, Сулима выкололъ глазъ у старика Диканя, 70-лѣтняго крестьянина; выкололъ, говорить Дублян­скій, нечаянно, въ то время, когда спорилъ со старикомъ. Болѣзнь свалила послѣдняго.

На помощь явилось семейство Бабаниныхъ, которое, тѣмъ не ме­нѣе, изображено чуть не разбойничьимъ гнѣздомъ. И вотъ кахія странныя роли выпадаютъ на долю образцоваго чиновника — Cy-

лииы и разбойничьяго семейства Бабаниныхъ. Сулима выкалываетъ глазъ Диканю, Бабанины являются на помощь; Сулима не даетъ ходу жалобамъ на себя, Бабанины ѣдутъ въ Петербургъ, и тамъ, вблизи источника земного правосудія, добиваются наказа о началѣ слѣдствія надъ Супимою за обиду Диканя. Благородный Сулима отказывается датъ денегъ Диканю на лѣченіе, оставляетъ нищаго безъ помощи,— разбойничье гнѣздо даетъ пріютъ, лѣчитъ Диканя, помѣшаетъ въ своемъ собственномъ домѣ. Сулима отталкиваетъ отъ себя того, кого самъ сдѣлалъ несчастнымъ,—Бабанины чужому человѣку, ради его страданій, оказываютъ человѣколюбіе.

Дикань страдаетъ, чувствуетъ близость кончины. Онъ хочетъ игги въ вѣчную жизнь примиреннымъ съ Богомъ. Бабанины пригла­шаютъ священника, и больной въ таинствѣ вѣры очищаетъ свою совѣсть.

Но въ тотъ день, когда въ логовищѣ злодѣевъ Бабаниныхъ со­вершалось святое таинство, иная тайна совершалась недалеко отъ дома, гдѣ умиралъ страдалецъ. Вопреки всѣмъ извѣстнымъ законамъ, комиссія спѣшила въ домъ Бабаниныхъ, чтобы взять, во что бы то ни стало взять и увести въ Полтаву,—не обвиняемаго Сулиму, а того, кому нанесено это оскорбленіе,—Диканя.

Не хочется этому вѣритъ, а между тѣмъ это такъ. И вотъ этому объясненіе: когда былъ полученъ указъ о слѣдствіи падь Сулимой, начальникъ губерніи, вѣроятно, пожелалъ лично прекратить исторію. Онъ хотѣлъ видѣть Диканя и поручилъ доставить его въ Полтаву. Тутъ нѣть ничего незаконнаго. Не ѣхать же губернатору самому!

Получается отвѣтъ, что Дикань не ѣдетъ. Заинтересованныя лица, пользуясь тѣмъ, что Дикань въ домѣ Бабаниныхъ, даютъ этому факту извѣстное объясненіе. Тогда губернаторъ поручаетъ освидѣтельство­вать Диканя, взять его и доставитъ въ Полтаву, если здоровье его позволяетъ. Таково содержаніе бумаги начальника губерніи. Губер­наторъ яе желаетъ нарушать законныхъ правъ больного, не желаетъ подвергнуть страдальца опасностямъ переѣзда изъ дома Бабаниныхъ въ городъ. Но раболѣпные слуги его воли слышатъ только его же­ланіе видѣть Диканя въ Полтавѣ, а его вполнѣ справедливое распо­ряженіе: взять, если можно, откуда слѣдовало другое положеніе: не брать, если Дикань не можетъ ѣхать,—они забываютъ.

Такъ ведется изстари скажи слугѣ, чтобы вывелъ онъ изъ ком­наты негоднаго гостя, онъ навѣрно его спуститъ съ лѣстницы. Рабо­лѣпство служить только тЬмъ, кто выше, не думая о правахъ тѣхъ, кто слабѣе.

Компсоя показалась въ домѣ Бабаниныхъ. Дикань боленъ. Ко­нцесія знать нс хочетъ этого препятствія. Ее упрашиваютъ пощадитъ больного, она—глуха. Домашній докторъ заявляетъ о серьезности болѣзни,—ничтожное мнѣніе. Старушка Бабанина, сидѣвшая у изго­ловья больного, ссылается на то, что больной сегодня причастился Святыхъ Таинъ,— комиссія нс понимаетъ смысла этого заявленія. Ста­рушка протестуетъ, заявляетъ, что она напишетъ телеграмму министру. Телеграмму министру? Это оскорбленіе комиссіи, это угрозы ей.

Никакихъ людей Александръ Бабанинъ не созывалъ; свидѣтели ни одного человѣка, ни одной живой души не видали собранной по зову Александра Бабанина. Чего же струсила и чѣмъ оскорбилась комиссія? ІІичѣмъ. Послѣ оскорбленій и угрозъ чай пить не по­шли бы. Отъ угрозъ комиссія уѣхала бы со двора, а она изъ фли­геля, гдѣ, по словамъ акта, совершились угрозы, сдѣлала бѣгство къ чайному столу.

Вы слышали одного свидѣтеля, Оголевца, который признался, что уходъ комиссіи изъ флигеля былъ немножко преждевременнымъ,— онъ былъ ничѣмъ не вызванъ. А пзъ дома бѣжала комиссія по иной

Вы слышала, что съ сестрой Бабаниныхъ сдѣлался обморокъ. Сви­дѣтели цѣлой массой подтверждаютъ, что предсѣдатель комиссіи Біор- ковскій сказалъ, что обморокъ сестры Бабаниныхъ—притворство, и взялся ее вылѣчить Лѣченіе было очень странно. На лицо ея былъ бро­шенъ кусокъ ваты съ огнемъ. Отъ этой операціи обгорѣли рѣсницы и брови у бѣдной молодой женщины, но она не очнулась отъ своего, казавшагося г. Біорковскому притворнымъ, обморока.

TjTb благородный членъ комиссіи Селиховъ протестуетъ противъ каннибальскаго поступка; тутъ всѣ члены поняли мрачный характеръ своихъ дѣйствій; онп поняли, что имъ не повѣрять, будто они испол­няли волю начальства, именемъ котораго они прикрывали свои дѣй­ствія... Они бѣжали, преслѣдуемые не сотней крестьянъ, соз ванныхъ Александромъ Бабанинымъ, а тѣнью ихъ безобразнаго поступка, бѣ­жали въ имѣніе Заньковскаго, чтобы тамъ за j^rx