Дѣло А. Е. Максименко

Дѣло А. Е. Максименко,

обвиняемой въ отравленіи мужа.

Дѣло это слушалось въ засѣданіи Таганрогскаго Окружнаго Суда съ уча­стіемъ присяжныхъ засѣдателей 16—20 февраля 1890 года въ г.

Обвинялъ прокуроръ Е. Н. Хлодовскій; повѣреннымъ гражданской истицы Ефросиніи Максименко выступилъ прис. пов. Л. Я. Леве. Защищали Александру Максименко прис. noβ. H. L Холсы и Ф. Н. Пяевако.

Суду были преданы Александра Егоровна Максименко и Аристархъ Дани­ловичъ Рѣзниковъ по обвиненію въ предумышленномъ отравленіи мужа Але­ксандры Егоровны, Николая Максименко.

Обстоятельства этого дѣла представляются въ слѣдующемъ видѣ.

19 октября 1888 г. въ Ростовѣ на-Дону, въ домѣ своей тещи Варвары Дубровиной умеръ Николай Максименко.

Смерть его врачами не могла быть объяснена какими-либо естественными причинами. Врачи предположили отравленіе.

Первоначальное изслѣдованіе внутренностей умершаго не подтвердило предположенія врачей и только тщательное вторичное химическое изслѣдованіе не оставило сомнѣнія въ томъ, что Максименко былъ отравленъ.

Вопросъ о самоотравленіи не могъ имѣть мѣста, такъ какъ Николай Макси­менко, незадолго до смерти перенесшій тифъ, изъ дома въ это время не выходилъ и все время былъ подъ надзоромъ своей жены. На нее и пало подозрѣніе.

Обстоятельства дѣла пакъ будто бы изобличали ее. Частью свидѣтелей она характеризуется, какъ женщина очень неуравновѣшенная, некультурна*, грубая. Принадлежа къ богатой семьѣ, она выходить замужъ за бѣднаго Максименко и очень скоро, по словамъ свидѣтелей, начинаетъ ему измѣнять. Во время, пред­шествующее смерти ея мужа, она близко сходится съ служившимъ въ конторѣ

покойнаго Рѣзнкковыхъ, съ которымъ и остается одна у постели больного Николая Максименко.

Лѣчившій Макажсихо врать ГІортугаловъ обратилъ вниманіе на то, что Рѣзниковъ постоянно находился въ квартирѣ Максименко, что онъ велъ себя тамъ какъ хозяинъ, что между Рѣзвяковымъ к Александрой Максименко несо­мнѣнно существовати близкія отношенія.

Послѣднимъ обстоятельствомъ, доказывавшимъ, по мнѣнію обвиненія, при­частность Резникова къ отравленію, явилось то, что онъ нѣсколько разъ пріѣз­жалъ къ врачу Порґугатозу н проектъ его выдать свидѣтельство о смерти Максименко, узѣряя, что бояться нечего, такъ какъ священникъ—свой человѣкъ.

Всѣ эгн обстоятельства послужили основаніемъ къ тому, что Рѣзниковъ и Максименко были преданы суду.

Вердиктомъ присяжныхъ засѣдателей фактъ отравленія былъ признанъ дока­заннымъ, а Максименко и Рѣзниковъ оправданы

Рѣчь Ѳ. Н. Плѳвако въ защиту Максименко.

Завтра, къ этому часу, вы, вѣроятно, дадите наиъ ваше мнѣніе с свойствѣ настоящаго дѣла и объ отношеніи къ нему предстоящихъ подсудимыхъ.

Томительный вопросъ: какое впечатаѣше производить на судей совокупность провѣреннаго здѣсь матеріала и кто вѣроятный винов­никъ содѣяннаго зла—получитъ удовлетвореніе.

Подсудимые—и та, которую я защищаю, и тогъ, за кого скажетъ слово третій защитникъ,—отрицаютъ свою вину. Слѣдовательно, намъ нужно сосредоточиться на изученіи уликъ противъ нихъ.

Но чтобы правильнѣй разобраться и безошибочнѣе рѣшить дѣло, я совѣтую вамъ раздѣлить ваше вниманіе поровну между подсуди­мыми, обдумывая доказательства виновности отдѣльно для каждаго подсудимаго такъ, какъ будто судьба другого сегодня не предстоитъ вашему вниманію. Этотъ пріемъ спасетъ васъ отъ вредной для дѣла и особенно вредной для подсудимыхъ перепутанности уликъ. Извѣстна человѣческая слабость къ быстрымъ обобщеніямъ: мы охотно спѣ­шимъ впечатлѣніе, полученное отъ одного ряда явленій, перенести на сосѣднія, сходныя съ ними.

То же повторяется и при рѣшеніи дѣлъ уголовныхъ. Совершилось преступленіе. Подозрѣваются нѣсколько лицъ. Мы начинаемъ смотрѣть на всѣхъ подсудимыхъ, привлеченныхъ по одному дѣлу, на всю скамью, какъ на одного человѣка. Преступленіе вызываетъ въ насъ негодо­ваніе противъ всѣхъ. Улики, обрисовывающія одного подсудимаго, мы переносимъ на остальныхъ. Онъ сдѣлалъ то-то, а она сдѣлала то-то, оттуда заключается, что они оба сдѣлали и то и другое вмѣстѣ.

Въ примѣрахъ нѣть недостатка. Вы слышали здѣсь показанія, ко­торыми одинъ изъ подсудимыхъ изобличался въ возведеніи клеветы на врача Португалова, а другая—въ упрекѣ, сдѣланномъ ею сосѣдкѣ Дмитріевой въ неосторожномъ угощеніи больного Mjoκa крѣпкимъ чаемъ, что было на самомъ дѣлѣ. И вотъ, въ рѣчи г. обвинителя эти отдѣльныя улики объединяются въ двойную yjMKj^r: оказывается, что Максименко и Рѣзниковъ клеветали на доктора, Максименко и Рѣзниковъ упрекали Дмитріеву.

Испросивъ у васъ отдѣльнаго вниманія каждому подсудимому, я обращусь къ дѣлу. При этомъ, памятуя, что мы призваны содѣйство­вать, а не мѣшать вашему правосудію, я откину изъ моей рѣчи все то, что, имѣя полную возможность принять видъ серьезнаго довода за подсудимую, на самомъ дѣлѣ не представляется доводомъ передъ моимъ внутреннимъ зрѣніемъ. Я буду вести не ярвдуманную, а про- думанную рѣчь, не заботясь о томъ, что во многомъ, быть можетъ, разойдусь съ моими товарищами по защитѣ.

Итакъ, во-первыхъ, я не стану отрицать того, что насильственная смерть мнѣ представляется фактомъ. Тѣ неточности химической экс­пертизы, на которыя указалъ вамъ мой молодой сотрудникъ, та шат­кость вторичнаго медицинскаго мнѣнія, констатировавшаго смерть Максименко отъ отрази, которое опиралось на выводы химическаго анализа и падало вмѣстѣ съ невѣрностью послѣдняго,—все это, мо­жетъ бытъ, и сильно, но я признаюсь, что мнѣ лично не справиться съ этими техническими выводами людей знанія, что, сверхъ того, окончательный выводъ экспертизы н по ослабленіи его критикой остается довольно сильнымъ, по крайней мѣрѣ, въ моихъ глазахъ, такъ что я думаю обойти его безъ возраженій, успокоазаясь тѣмъ, что, въ случаѣ, если улики противъ того или другого подсудимаго недостаточны, то и съ признаніемъ преступности у обвинителя нс будетъ въ запасѣ данныхъ, связывающихъ преступленіе съ намѣчен­ной имъ личностью.

Но прежде чѣмъ подойти къ детальнымъ уликамъ, собраннымъ противъ Александры Максименко, я нуждаюсь въ уісазаніи на одно

положеніе, отъ вѣрности или невѣрности котораго зависитъ досто­инство моихъ заключеній по дѣлу, и затѣмъ долженъ буду выска­заться по вопросу о предѣлахъ изслѣдованія жизни подсудимой, въ виду далеко заходящихъ вдаль біографическихъ изысканій г. обви­нителя, рисующаго намъ жизнь подсудимой чуть не съ самаго дѣтства.

Положеніе первое таково: здѣсь давали преобладающее мѣсто по­казаніямъ врача Португалова и полицейскаго чиновника Дмитріева, а равно и жены послѣдняго. Съ своей стороны, болѣе меня прини­мавшіе участіе въ судебномъ слѣдствіи товарищи и нѣкоторые сви­дѣтели говорили о возбужденномъ, по извѣту подсудимаго Рѣзни- кова, дѣлѣ о вымогательствѣ Португаловымъ трехсотъ рублей за выдачу свидѣтельства о смерти покойнаго Максименко. Указано было п на то, что Дмитріевъ и его жена,—тѣ лица, къ которымъ относился }тірекъ Александры Максименко, слишкомъ страстно относились къ дѣлу я высказывали подозрительныя предположенія противъ подсу­димой, не подтвержденныя ссылкой на тѣхъ лицъ, на которыхъ они ссылались.

Я,подобно обвинителю, не довѣряю клеветѣ на Португалова и признаю, что ея ложь доказана безспорно. Далѣе, я допускаю, что Максименко упрекала Дмитріевыхъ въ угощеніи больного мужа чаемъ.

Но что же отсюда слѣдуетъ? А то, что Португаловъ былъ глу­боко оскорбленъ этой, бьющей въ самую сердцевину человѣческаго достоинства, инсинуаціей. Въ меньшей степени, но тоже недовольны были обвиненіемъ въ неосторожности и Дмитріевы. Обѣ обиженныя стороны, сознавшія полнѣйшую несостоятельность обвиненія противъ нихъ, естественно, съ подозрѣніемъ отнеслись къ авторамъ выдумки. А когда оказалось, что смерть Максименко была неестественной, то подозрѣніе перешло въ предубѣжденіе противъ клеветниковъ, вѣ­роятно, имѣвшихъ-де цѣль этими инсинуаціями отводить глаза отъ виновниковъ преступленія.

Между тѣмъ, пущенная о Португаловѣ, во всякомъ случаѣ, не моею подсудниою, клевета—о чемъ свидѣтельствуютъ ясѣ обстоятельства дѣла—передается авторомъ лжи въ семью Дубровина. Тамъ разсказу вѣрятъ и громко передаютъ о поступкѣ Португалова, даже идутъ, въ лицѣ свидѣтеля Леонтьева, жаловаться полиціи на вымогатель­ство врача.

Понятно негодованіе Португалова на дерзость лжи. Въ негодо­ваніи онъ уже не анализируетъ развитія клеветы, а объединяетъ всѣхъ, разносящихъ ее, въ одну шайку, вѣроятно, имѣющую цѣпь

клеветать на него, чтобы подорвать вѣру въ его сомнѣнія о причинѣ смерти Максименко и добиться похоронъ безъ вскрытія.

Происходитъ трагикомедія: Португаловъ, оскорбленный, подозри­тельно истолковываетъ всѣ поступки въ семьѣ Дубровина, а семья Дубровина, съ вдовой Максименко, довѣряя пущенной клеветѣ, въ подозрѣніяхъ Португалова видятъ только новыя и новыя придирки.

Въ меньшей мѣрѣ, но та же исторія повторяется въ отношеніяхъ къ Дмитріевымъ.

Подозрѣніе, высказанное вдовой покойнаго, раздражило ихъ. Они недовѣрчиво относятся къ ней; она, не зная истинной причины смерти мужа, ихъ подозрительность объясняетъ иными мотивами.

Этп причины дати окраску отношеніямъ этихъ свидѣтелей къ дѣлу. Они озлоблены и поэтому пристрастны; тѣмъ болѣе опасно, что ихъ подозрительность искрения. Но они—люди правдивые, особенно я это скажу о Португаловѣ.

Поэтому, въ ихъ показаніяхъ надо различать двѣ стороны. Тамъ, гдѣ они, а особенно Португаловъ, говорить о своихъ дѣйствіяхъ, о своихъ поступкахъ и дѣйствительномъ ихъ значеніи, тамъ онъ прав­дивъ, ибо порядочность его гарантируетъ насъ отъ сочинительства того, что для него явно не существуетъ. Но тамъ, гдѣ онъ говорить о значеніи чужихъ поступковъ, гдѣ опъ характеризуетъ чужую душу и оцѣниваетъ чужія чувствованія,—а самая опасная часть его пока­заній и составляетъ его мнѣніе о недостаточности вниманія вдовы къ покойному cjτιpyry въ предсмертные дик, о холодности ея при гробѣ и т.

Тутъ уже нѣтъ гарантіи въ его личномъ достоинствѣ, потому что самые достойные люди отдаютъ дань чувству и страсти и подъ угломъ нхъ не безопасны отъ воображенія, замѣняющаго дѣйствитель­ность.

И вотъ моя просьба къ вамъ: вѣрьте Португалову и Дмитріевымъ, гдѣ они свидѣтельствуютъ о себѣ, не вѣрьте имъ, гдѣ они судять и рядятъ о людяхъ, имъ непріятныхъ за причиненное ими воображае­мое зло.

По вопросу о біографическихъ подробностяхъ относительней под­судимой я, пожалуй, готовъ признать долю правды въ мнѣніи моего сотоварища по защитѣ,—что необходимъ предѣлъ такихъ изслѣдова­ній, дабы избѣгнуть излишняго вліянія этихъ подробностей на сиѵіу настоящихъ уликъ; готовъ согласиться, что не обвинителю, а защит тѣ дозволительно далекимъ прошлымъ, если око безупречно, испрашц-

вать снисхожіснія къ виновному; согласенъ, что въ устахъ обвини­теля этотъ пріемъ можетъ переродиться въ осужденіе подсудимаго не за обслѣдованное дѣяніе, а за необслѣдованную прошлую жизнь, можетъ быть, п непохожую на ту, какой ее рисуютъ случайные сви­дѣтели.

Но разъ дѣло сдѣлано, разъ обвиненіе старается заглянуть въ прошлое подсудимой и вызвало съ этой цѣлью нѣсколько свидѣте­лей, то намъ уже надобно считаться съ совершившимся фактомъ слѣд­ственнаго производства. Одной просьбой о забвенія этой страницы дѣла ничего не сдѣлаешь: она уже прошла передъ глазами присяж­ныхъ. Просьбы о забвеніи остались бы неисполнимыми и даже воз­буждали бы особое вниманіе къ исключаемымъ фактамъ.

• Такъ безплодна просьба матери, которая, давая дочери своей ка­кой-либо модный романъ, предлагаетъ ей не читать нѣкоторыхъ, от­мѣченныхъ краснымъ карандашомъ страницъ: онѣ будутъ прочитаны, прочитаны ранѣе другихъ, н только сильнѣе запечатлѣются въ моло­домъ мозгу.

Нѣтъ, я мирюсь съ пріемомъ прокурора, и, выслушавъ его обли­чительную рѣчь о далекомъ прошломъ подсудимой, принимаю вызовъ, ввожу въ ион объясненія апологію ея молодой жизни до встрѣчи съ Рѣзииковымъ н думаю, что обильный матеріалъ дѣта даетъ намъ выводъ совершенно противоположнаго свойства,

Съ него-то мы и начнемъ.

Дядц и родня, какъ ея, такъ и ея покойнаго мужа, здѣсь сказали намъ, что она оставалась почти ребенкомъ послѣ отца. Особенно старательнаго воспитанія ей не давали: мать,—женщина, вышедшая изъ низменныхъ слоевъ, и не умѣла, и не желала дать дочери образова­нія. Здѣсь отмѣтили, что мать при томъ не свободна отъ порока не­умѣренности въ винѣ. Затѣмъ, всЬ мы знаемъ, что послѣ отца у Саши, стоят : въ трети капитала въ торговомъ домѣ пароходства бр. Ду­брови шхъ.

Дубровиной,—всѣ такъ звали дѣвушку,—осталось хорошее со­

До стигаегь Саша Дубровина 15 лѣтъ. Изъ дѣвочки начинаетъ формі роваться дѣвушка. Просыпаются дѣвичьи грезы, предвѣстники инсти’ііктовъ будущей женщины. Засматриваются на нее молодые люди окогдодка. Стыдливо засматривается и она на нихъ. Къ матери засы­лаю 4гь сватовъ и свахъ. Обвинитель отмѣчаетъ, что въ теченіе года бьіло до 30 жениховъ и что съ однимъ было что-то въ родѣ сгово­рит,—это съ какимъ-то грекомъ, а съ другимъ, судя по письму къ і яей отъ него, дѣвушка сама объяснилась въ любви, безъ участія ма-

терн. И вотъ это называютъ первыми признаками ея нравственной порчи.

Но развѣ это такъ? Женихи, въ такой массѣ попытавшіеся про­сить ея руки, свидѣтельствуютъ какъ разъ о противномъ. Значитъ, она была желанная невѣста для многихъ и не спѣшила броситься на шею первому искателю. Сговоръ, не повлекшій, однако, къ брак}’, свидѣтельствуетъ только о томъ, что она своей дѣвичьей воли не позволила отдать безъ ея спроса. Обвиненіе не располагаетъ ника­кимъ указаніемъ, хотя бы отъ самаго недостовѣрнаго свидѣтеля, что женихъ отказался отъ невѣсты по причинѣ ея сомнительнаго пове­денія. Письмо моряка, памятное вамъ по вычурному тиіулу ,много­уважаемая, позволившая назвать себя моей невѣстой", писанное изъ Аѳинъ въ Ростовъ, къ шестнадцатилѣтней дѣвушкѣ, свидѣтельству­етъ только о томъ, что она честью дорожила, и не легко было вы­рвать у ней полунамекъ на готовность вступить въ бракъ, такъ что искателю ея руки приходится подчеркивать молодой дѣвушкѣ слово, слегвзшее съ ся языка.

И я васъ спрошу: неужели это порокъ? Неужели это начало тѣхъ ,злодѣяній", какимъ эпитетомъ обозвалъ эти поступки мало проду­мавшій свое слово гражданскій истецъ. Кто изъ насъ, имѣя въ семьѣ молодыхъ дѣвушекъ, сестеръ или дочерей, не знаетъ, что серьезному чувству, которое ведетъ ихъ къ алтарю, предшествуютъ какъ эскизы предшествуютъ картинѣ, мимолетныя вспышки нѣжности, скоропре­ходящія печали молодого сердца?..

Нѣтъ, гг. присяжные, грѣшно клеймить именемъ порока свѣтлыя грезы юности. Этими грезами наполнена любая начинающаяся дѣ­вичья жизнь. Ссылаюсь на ваши собственныя семьи: развѣ у васъ пѣтъ того же? Развѣ вы отвернетесь за это отъ вашихъ дѣтей, а не ограничитесь добрымъ совѣтомъ, дабы нс было ошибки въ выборѣ?

Перехожу къ исторія брака съ покойнымъ мужемъ подсудимой. Этотъ моментъ BMarisejx даетъ мѣсто для размышленій.

Обвинителемъ выставлено положеніе, что дѣвушка стала принад­лежать мужу еще до брака. Но, не довольствуясь этимъ, обвиненіе прибавляетъ, что дѣвушка сама бросилась на своего избранника и, такъ сказать, женила его на себѣ.

Провѣримъ доказательства и построенные на нихъ выводы.

Встрѣчу подсудимой со своимъ мужемъ рисуютъ намъ, главнымъ образомъ, два свидѣтеля: братъ и сестра покойнаго Максименко. Об­винитель останавливается преимущественно на показаніи сестры, какъ

болѣе мрачномъ. Брата-свидѣтеля, цѣнимаго обвинителемъ весьма высоко, какъ я намп, — найдено нужнымъ въ данномъ вопросѣ обойти.

Вотъ что говорятъ сестра: я пріѣхала къ брату, служившему у Дубровиныхъ въ конторѣ. Стала рыться въ его грязномъ бѣльѣ и нашла подозрительныя пятна крови. Спросила брата, и онъ мнѣ объ­яснилъ, что дочь хозяйки, вопреки его волѣ, стала съ нимъ въ та­кія откошенія, которыя прикрываются бракомъ. Тонъ показанія не въ пользу дѣвушки: она-де сама взяла себѣ брата свидѣтельницы, не дорожа своей дѣвичьей мест» ю. Таковъ разсказъ лѣтописца въ юбкѣ. Прокуроръ вѣрить ему и отмѣчаетъ этотъ фактъ, какъ доказатель­ство развращенности подсудимой.

Лѣтописеоъ-братъ покойнаго говорить другое.

Прежде всего, онъ, какъ здѣсь установлено безъ возраженій, былъ покойному вмѣсто отца. Онъ воспиталъ его и содержалъ его до тѣхъ поръ, пока тотъ не всталъ на свои ноль Братъ покойнаго, по сви­дѣтельству и по объясненію гражданскаго истца, дѣйствующаго отъ имени матери покойнаго, человѣкъ совершенно порядочный. Онъ со­держалъ всю семью. Истица свидѣтельствуетъ, въ лицѣ своего повѣ­реннаго, что онъ прекращалъ содержаніе матери только на время брачной жизни покойнаго Максименко, на котораго, какъ на болѣе . состоятельнаго, была перенесена повинность содержанія матери, без­ропотно исполнявшаяся дотолѣ братомъ-свидѣтехемъ. Со смертью покойнаго, Антонинъ Максименко опять заботится о матери.

Такъ вотъ этотъ свидѣтель-братъ и воспитатель покойнаго гово­ритъ вѣчто другое: ,братъ былъ со мной откровененъ, какъ съ от­цомъ. Это была натура честная и прямая. Алчности въ немъ не было. Вступая въ бракъ съ Дубровиной, онъ тяготился неравностью состо­янія,—его, простого рабочаго, н ея, наслѣдницы богатаго отца. Но . братъ мой говорилъ мнѣ, что они другъ друга любятъ, говорилъ еще нѣчто, что заставило сказать мнѣ ему: какой тутъ можетъ быть во­просъ. Твой нравственный долгъ—жениться на ней*.

Согласитесь со мной, гг. присяжные, что это не то, что говорила сестра. А вѣрить ему приходится больше. Онъ здѣсь произвелъ впе­чатлѣніе лучшаго свойства, чѣмъ всѣ другіе свидѣтели-родичи. Онъ имѣлъ право на откровенность брата, и брать въ откровенности ему не отказывалъ. Неестественно, чтобы тайну отношеній братъ передалъ сестрѣ съ такимъ цинизмомъ, если даже что-либо подобное было.

Но главное: надо совершенно не знать человѣка и дѣвушки, что­бы довѣрять показанію Елизаветы Максименко. И развратныя д >вушки родятся чистыми созданіями, и у нихъ до поры потери чести

богать запасъ того цѣломудрія, которое то стыдомъ, то страхомъ, то отвращеніемъ спасаетъ ихъ отъ бездны паденія. Потеря стыда—со­стояніе духа, приходящее много спустя послѣ утраты цѣломудрія. Въ минуту же погибели чести дѣвушка—всегда жертва, а не хищница. Въ минуггу паденія не она, а тотъ, кто убаюкиваетъ ея страхъ, кто за­говариваетъ ея стыдъ, кто искусными стонами возбуждаетъ ея жа­лость къ себѣ самой,—не она, а онъ преступенъ. И это не только по отношенію къ дѣвушкамъ порядочнаго круга, нѣтъ, это, кажется, общее правило. Куда бы мы ни спустились, хотя бы въ вертепъ раз­врата, и тамъ сумѣли бы вырвать горькое признаніе, исповѣдь паде­нія у несчастной жертвы грѣха, —мы услыхали бы и въ сотый разъ убѣдились бы, что у порога гибели дѣвушки стоитъ не ея, а чужая порочная п развращенная воля.

И сближеніе Максименко со своей будущей женой не нарушало господствующаго правила. 'Полюбилъ онъ, полюбили его. Искрен­ность обоюдныхъ чувствъ была внѣ сомнѣнія. Братъ и шафера,— друзья жениха, даже сестра его, — всѣ здѣсь это удостовѣрили. Же­нихъ не дождался брачныхъ дней, и, можетъ быть, боясь за отказъ εMj^,, бѣдняку, со стороны матери, подкараулилъ минуту, когда было легко J^rCoUiKTb страхи дѣвушки, и овладѣлъ ею.

Она отдалась любимому человѣку. А любимый человѣкъ оказался лучше тѣхъ, кому бы только побѣдить да насмѣяться надъ легковѣр­ной дурочкой. Онъ палъ н уронилъ, но онъ умѣлъ встать и поднять свою жертву.

Они вступили въ бракъ. Не любъ онъ былъ тещѣ, холодно встрѣ­тили вѣсть о бракѣ богатые родные. Были помѣхи, такъ что при­шлось играть свадьбу въ другомъ городѣ и скромно отпраздновать се зъ кругу друзей.

Всѣ, кто былъ на свадьбѣ, всѣ здѣсь показали, что женихъ и невѣста любовно шли другъ къ другу, что ни она, ни онъ не каза­лась идущими къ вѣнцу насильно, нехотя, по необходимости.

За вступленіемъ въ бракъ потянулась успокоенная, пришедшая въ норму общая жизнь молодыхъ супруговъ. Эту жизнь обвиненіе H гражданскій истецъ также яе оставили въ покоѣ, но также освѣтили ее односторонне, также явно несогласно съ достовѣрнѣйшими обстоя- тальствами дѣла.

4 Предполагалось въ обвинительномъ актѣ, что супруги жили не­согласно и что Максименко горько жаловался на свою долю. Но по­вѣрка этого предположенія опровергла его. Вы здѣсь слышали, что свидѣтели, посѣщавшіе домъ молодой четы, никогда не встрѣчали и

тѣни несогласія между ними. Они жили, какъ всѣ хорошіе люди живутъ. ,Дай Богъ намъ такъ жить⁴,—вотъ какіе отзывы даны здѣсь. Обвинителю пришлось опровергнутъ это дружное единогласіе въ по­казаніяхъ замѣчаніемъ, что свидѣтели судятъ по обхожденію супруговъ при чужихъ. Но охъ на чемъ строитъ свое противоположное мнѣ­ніе? За насъ—опровергаемыя, но не опровергнутыя данныя, за него— ничего. Мы оказываемся сильнѣе.

Но за насъ, кромѣ свидѣтелей, говорятъ и документы. А мало этого, то за насъ свидѣтельствуетъ и самый компетентный свидѣ­тель—самъ покойный. У насъ есть двѣ серіи писемъ—отъ жены къ мужу и наоборотъ. Первыя подвергались сомнѣнію со стороны об­виненія во время слѣдствія, ко во время преній эта точка зрѣнія была оставлена.

Вы помните эта письма молодой женщины къ своему мужу. Такъ можетъ писать только любящая и привязанная жена къ дорогому человѣку. Легко и свободно, перебѣгая отъ предмета къ предмету, болтаетъ жена мужу о всѣхъ шпересахъ дома. Серьезное денежное порученіе, объ исполненіи котораго жена отчитывается мужу, смѣ­няется сообщеніемъ о скучающей собачонкѣ. Поклоны чужихъ пе­рерываются собственными ласками и зовомъ къ свиданію. Нелюбящая и тяготящаяся постылымъ бракомъ жена такъ не могла бы писать.

Но обвиненіе и тутъ ищетъ опоры для мрачныхъ предположеній о нравственныхъ недостаткахъ подсудимой. Оно указывало на слѣд­ствіи на одну вамъ 'памятную фразу, повторенную въ нѣсколькихъ письмахъ. Эта фраза почти нецензурна. Мы всѣ ее поняли, понялъ и обвинитель, но почему-то пожелалъ отъ подсудимой объясненія фразы. Она не дала этого объясненія, найдя спасеніе своей есте­ственной стыдливости въ законѣ молчанія.

О чемъ свидѣтельствуетъ эта вольность языка, допущенная моло­дой женщиной? Не о развратѣ и распущенности. Вѣдь она пишетъ ис любовнику, не ,альфонсу*, не мимолетному знакомому. Она пи­шетъ мужу. Неужели же и съ мужемъ нельзя позволить себѣ через­чуръ игривой фразы, нельзя и съ нимъ увлечься чувственными лас­ками? Нѣть и нѣть.

Ни природа, ни законъ не обрекаютъ женщины на аскетизмъ. Цѣломудріе запрещаетъ женшинѣ расточать эта хаски предъ чу­жимъ, требуетъ скромности слова съ чужими, но и увлеченіе и вольность въ тайникѣ, доступномъ только супругамъ, не осуждается. Вѣдь письма эта не предназначались для свѣта, они были такой же тайной, такъ же бѣжали отъ чужого уха и глаза, какъ бѣгутъ отъ

нихъ забавы и нѣжности супружескаго ложа. А зги ласки, а эта нѣжности настолько дозволительны, что даже великій проповѣдникъ ученія Христова не запрещаетъ супругамъ-христіанамъ радостей ихъ положенія.

Живя дружно и привязываясь другъ къ другу, молодые не дѣлили своихъ средствъ на мое и твое. Родные дяди показали намъ, что въ этомъ отношеніи не было никакихъ пререканій между супругами, которыя бы затрудняли счета съ ними въ конторѣ. Мужъ управлялъ дѣломъ, имѣя довѣренность жены, ни разу не уничтоженную женой, что имѣло бы мѣсто, если бы супруги ссорились, особенно на почвѣ матеріальныхъ вопросовъ. Братъ покойнаго, Антонинъ, бывшій по­печителемъ подсудимой, свидѣтельствуетъ то же самое. Мало того, онъ намъ далъ показаніе, восполняющее собой фактъ, удостовѣрен­ный представленнымъ мною договоромъ, по хоторому жена все свое состояніе въ торговомъ донѣ безповоротно уступила своему мужу.

Вы знаете и помните это обстоятельство. Молодая Максименко почувствовала себя матерью. Первые роды страшны. Мысль о смерти посалась передъ вей. Но она еще молода и не можетъ распорядиться своимъ состояніемъ на случай смерти, въ формѣ завѣщанія. Если ея не будетъ, то имущество пойдетъ къ матери и дядямъ. Если бы она не любила мужа, то ей это было бы все равно; да и не думала бы она о другихъ, когда страхъ за свой тяжелый, для многихъ женщинъ смертный, часъ овладѣвалъ всѣмъ существомъ роженицы. Но она любила мужа, и мысль о немъ стояла рядомъ съ мыслями о себѣ. И вотъ она, не принуждаемая, сама, думая о мужѣ, передаетъ ему, не на случай смерти, а безповоротно, свое право въ торговлѣ въ его собственность.

Что это дѣлается не подъ вліяніемъ другихъ,—это сказывается въ ея послѣдующемъ поведеніи: она не выдаетъ этой сдѣлки никому, знаютъ про нее только мужъ, жена да его брать. Что это не была сдѣлка принужденія, а актъ сердечности, это видно изъ слѣдующихъ отношеній: получивъ эту сдѣлку, покойный ни единыхъ поступкомъ ке перемѣнилъ своихъ отношенія къ женѣ и ея состоянію. Никто ни единымъ словомъ не указалъ на какую-либо мѣру, принятую му­жемъ, чтобы лишить жену средствъ къ жизни: на безкорыстіе жены мужъ вторилъ взаимнымъ безкорыстіемъ. Слова Антонина Макси­менко о безкорыстіи брата и о сердечныхъ мотивахъ, побудившихъ супруговъ совершить нотаріальное условіе объ уступкѣ женой мужу своего состоянія, подтверждаются силой самыхъ событій послѣ со­вершенія условія.

Чувствуя, что на этомъ пунктѣ обвиненіе не устоитъ, прокуроръ и гражданскій истецъ высказываютъ соображеніе такого рода: нота­ріальное условіе было скрыто послѣ смерти Максименко—значитъ, жена не желала вовсе добровольно разстаться со своимъ добромъ.

• Но брать покойнаго былъ попечителемъ подсудимой, когда она подписывала условіе, значить существованіе условія не могло быть скрыто. Условіе это—не договоръ о займѣ, съ потерей котораго взы­скатель лишается средствъ доказать долгъ, условіе это —передача имущества въ собственность, а подобныя условія, разъ они совер­шены, не теряютъ силы съ утратой акта. Потеря купчей не ведетъ къ потерѣ права собственности, и копія, выданная нотаріусомъ, по­полняетъ пробѣлъ утраты.

Но я уклонился въ сторону. Вернемся еще къ періоду брачной жизни. Я забылъ напомнить валъ о φaκτfe, побѣдоносно доказываю­щемъ, что для подсудимой ея мужъ былъ самымъ дорогимъ чело­вѣкомъ.

Мать ея, женщина, какъ мы уже знаемъ, грубоватая и неразвитая, была сварлива. Тѣ жалобы, которыя иногда слышалъ отъ покойнаго его брать, касались всѣ—помните его свидѣтельство —отношенія къ тещѣ. Она любила попрекнуть зятя кускомъ хлѣба.

И вотъ, выведенный изъ терпѣнія, Максименко уходить въ гости­ницу изъ дому.

Что же жена? Остается съ матерью, отдѣлавшись отъ бѣдняка- мужа? Нѣтъ, она уходитъ къ нему въ гостиницу дѣлить съ нимъ его судьбу. Эго горячее, открытое предпочтеніе мужа матери сми­рило послѣднюю, и она сама пошла просить зятя вернуться въ домъ.

Но у обвинителя есть еще одинъ фактъ, которому придается вы­дающееся значеніе въ оцѣнкѣ нравственной стороны подсудимой. Выдвинуто показаніе Левитскаго, перваго набросившаго на подсуди­мую черную тѣнь. Левитскій показывалъ здѣсь, что подсудимая об­манывала мужа и вела на его глазахъ грязную интригу съ полицей­скимъ офицеромъ Панфиловымъ.

Свидѣтель этотъ необыкновенно счастливъ въ дѣлѣ накопленія опорочивающихъ подсудимую фактовъ. Знакомить, видите ли вы, Панфилова съ Максименко онъ самъ, желая добыть первому куму, крестную мать для имѣющаго родиться у Панфилова ребенка. Ма­ксименко крестить. Панфиловъ дѣлается другомъ дома и, незамѣ­ченный пока еще никѣмъ въ дурныхъ намѣреніяхъ по отношенію къ своей кумѣ, вь одинъ изъ первыхъ визитовъ, когда былъ дома и Максименко, въ присутствіи мужа и свидѣтеля, позволилъ себѣ вы­

ходку крайне неприличную,—поднялъ ногой подолъ платья подсу­димой, но поднялъ такъ, что все это было видно свидѣтелю и ни­чего не видно мужу, такъ что тотъ ничего в не замѣтилъ.

Не замѣчаетъ никто ничего особеннаго въ отношеніяхъ Панфи­лова, а стоило разъ свидѣтелю отворить дверь въ свою квартиру, и онъ опять натыкается на соблазнительную cneHj^r: подсудимая въ чу­жомъ домѣ, въ домѣ свидѣтеля, сидитъ съ обнаженной грудью, а рядомъ съ ней злополучный любовникъ Панфиловъ.

Вслѣдъ за этимъ тотъ же Панфиловъ приходитъ къ свидѣтелю и безъ всякой надобности предъявляетъ ему золотыя кольца, въ кото­рыхъ свидѣтель узнаетъ кольца подсудимой, очевидно подаренныя ею любовнику.

Никто не сказалъ здѣсь, чтобы покойный Максименко унижался до побоевъ женѣ своей. Брать Антонинъ не допускаетъ этого. Онъ никогда отъ брата не слыхалъ жалобъ на невѣрность жены. Левит­скому везетъ и въ этомъ отношеніи: ему расточаетъ жалобы покой­ный на жену, при немъ идетъ потасовка—мужъ учить жену уму- разуму.

Правда, нс все то, что разсказывалъ здѣсь Левитскій, разсказано имъ и на предварительномъ слѣдствіи. Но никто, кромѣ него, не да­валъ такого оригинальнаго объясненія причинъ противорѣчія. Обы­кновенно свидѣтель илп забылъ, что говорено прежде, если прежнее, по напоминаніи, ему кажется вѣроятнѣе поздняго показанія; или сви­дѣтель настаиваетъ на позднемъ показаніи, утверждая, что слѣдователь его не понялъ, и омъ подписалъ невѣрно воспроизведенное показаніе. Но у Левитскаго—все особенное: онъ писалъ показаніе собственно­ручно, и, видите ли, оно, по его словамъ, оттого и невѣрно, что онъ самъ писалъ его.

Принявъ во вниманіе, что онъ—своякъ потерпѣвшему, а главное, что онъ ужъ очень счастливъ въ умѣніи появляться на мѣсто свидѣ­тельствуемыхъ событій, я не ногу его признать столь же достовір­ні ІМЪ, сколь онъ счастливъ. Ужъ этисчастливые свидѣтели! Отворять двери,—видятъ сиену невѣрности жены, уронятъ перчатку и нагнутся поднять се,—и въ то же время въ щелку замка замѣтятъ поводъ къ разводу со стороны мужа. Въ консисторскихъ производствахъ эти счастливцы давно извѣстны н составляютъ больное мѣсто бракораз­воднаго процесса. Не думаю, чтобы они упрочились на судѣ состя­зательномъ.

Устранивъ это показаніе, мы о всей панфиловской исторіи имѣемъ ■отъ Антонина Максименко только одно, конечно, вѣрное свѣдѣніе, u∙

Брать ему ничего подобнаго сказанному Левитскимъ не передавалъ, а жаловался на Панфилова, что онъ ведетъ себя неприлично (Панфи­ловъ пилъ) и спрашивалъ Антонина: можетъ лк онъ выгнать его изъ дома, если не хочетъ принимать.

Итакъ, до і888 года, вопреки мнѣнію обвиненія, жизнь, супруговъ Максименко не только не хуже жизни обычнаго, средней руки и сред­няго счастія семейства, ко даетъ намъ достаточный запасъ данныхъ утверждать, что взаимная привязанность у нихъ все крѣпла, что не было никакихъ причинъ для размолвки, что не было ни рѣзкихъ укло­неній отъ супружескаго долга у жены, не было никакихъ чертъ въ характерѣ мужа, обѣщавшихъ въ будущемъ строгаго и деспотичнаго домовладыку.

А вы забыли, скажутъ мнѣ, что въ одномъ изъ писемъ подсуди­мой, Ba? здѣсь принятомъ какъ доказательство, есть указаніе на то, что супругъ стѣснялъ жену, не позволяя ей распорядиться покупкой башмаковъ и платья, такъ что она выпрашиваетъ у пего позволеніе KjnniTb себѣ то и другое, указывая, что иначе ей не въ чѣмъ ходить.

Такое указаніе въ письмѣ есть. Оно писано передъ праздникомъ Пасхи, когда мужъ замѣшкался пріѣздомъ домой. Въ связи съ тѣми показаніями, какія давали здѣсь родные подсудимой о томъ, что она ни въ чемъ недостатка пе терпѣла, что касса торговаго дома не была замкнута для вдовы и ея дочери, что Максименко не запрещалъ вы­давать доходы своей женѣ и не заявлялъ на нихъ своего права, а равно въ связи съ показаніями родни покойнаго, что онъ не былъ ни тира­номъ' пп алчнымъ, а скорѣе тяготился тещей и былъ уступчивъ, я считаю себя въ правѣ истолковать это мѣсто въ письмѣ согласно съ общимъ топомъ жизни супруговъ.

Жена ждетъ мужа къ празднику, а мужъ говорить ей, чтобы по- дождала его покупать праздничныя обновы,-- вѣдь такъ пріятно вмѣстѣ встрѣчать праздникъ и готовиться къ нему вмѣстѣ, начиная съ по­купки обновъ. И вотъ жена ждетъ. Но праздникъ близко, а обновъ еще нѣть. Боится молодая женщина остаться безъ новенькаго платья п, быть можетъ,’безъ новыхъ дорогихъ башмаковъ, которые такъ кра­сятъ маленькую ножку, и проситъ мужа либо пріѣзжать скорѣе, либо дозволить ей ужъ самой заняться своими нарядами. Всякое иное тол­кованіе этого письма шло бы въ разрѣзъ съ прочими данными про­цесса. Тиранія мужа, доходившая до того, что его богатая жена си­дятъ разутая и раздѣтая, требовала бы проявленія наружу его ха­рактера въ болѣе существенныхъ фактахъ ихъ экономическихъ отно­шеній. А мы уже знаемъ отъ свидѣтелей, даже вызванныхъ обвине-

ніемъ, совсѣмъ другое. Остается этихъ свидѣтелей вычеркнуть. Но тогда что же у обвиненія останется?..

Теперь мы переходимъ ближе къ трагическому мѣсту процесса. Появляется Рѣзниковъ. Краски сгущаются. Факты дѣлаются уже чрез­вычайно важными, потому что ихъ приходится относить къ призван­нымъ дать отвѣтъ обвиненію подсудимымъ. Противоположныя объяс­ненія здѣсь уже имѣютъ apjτofi характеръ: ослабляя подозрѣніе про­тивъ одного, они усиливаютъ его противъ другого. Но если гдѣ-либо мои соображенія, высказанныя въ интересахъ подсудимой, будутъ вредны для другого и, вопреки моему желанію, будутъ невѣрны, за­ступникъ за второго подсудимаго, да и вы сами исправите ихъ.

Смѣю надѣяться, однако, что, вступивъ въ область самыхъ опас­ныхъ фактовъ и уликъ, я успѣлъ доказать вамъ, что до этого мо­мента прошедшее Александры Максименко не навлекаетъ на себя по­дозрѣнія, что въ этомъ прошломъ нѣтъ поводовъ къ ненависте, къ страданію, къ страстному желанію, хотя бы цѣной преступленія, выйти на волю, что прошлое рисуетъ намъ ея мужа такимъ человѣкомъ, около котораго живется легко, по крайней мѣрѣ сносно.

Отсюда: обвиненіе обязано въ этомъ періодѣ, къ которому мы подходимъ, найти мотивы къ убійству Максименко; эта мотазы, если оно хочетъ обвинять обоихъ, распредѣлить между ними; здѣсь найти улики, подкрѣпляющія мотивы, и затѣмъ доказать, что мотивы эти общіе, что цѣли—однѣ и что имъ соотвѣтствуютъ общія и согласныя дѣйствія подсудимыхъ.

Мнѣ же представляется, что этикъ условій основательнаго, тре­буемаго закономъ, обвиненія въ дѣлѣ нѣтъ.

Появляется въ домѣ молодой четы Рѣзниковъ. Вы его сами ви­дите. Эго человѣкъ, которому нѣтъ еще И 20 лѣтъ, шустрый и юркій. Повидимому, въ немъ течетъ та кровь, съ которой у насъ сложилось предположеніе о ловкости, услужливости, умѣніи сдѣлаться необходи­мымъ въ домѣ, гдѣ ему отворили двери. Введенъ онъ въ домъ самимъ покойнымъ. Благодарный по природѣ, чѣмъ-то обязанный въ годы нужды отцу Рѣзннкова, Николай Максименко отплатилъ отпу тѣмъ, что пристроилъ сына въ конторѣ своего пароходства, а затѣмъ по­знакомилъ его и со своей женой. Черезъ сына Рѣзникова съ подсу­димой подрулшлась вся семья, которая стала бывать у Максименко. Въ минуту смерти жертвы разсматриваемаго преступленія, въ домѣ его, кромѣ родни, мы видимъ именно Рѣзниковыхъ.

Рѣзниковъ для дома средней руки—интересный знакомый. Онъ занимателенъ, окъ замѣтно культурнѣе той среды, какая обыкновенно

Діло А. Е. Махсимшко.

бывала у Дубровиныхъ. Это не образованный человѣкъ, не развитой въ лучшемъ смыслѣ слова, но онъ вкусилъ, по крайней мѣрѣ, внѣш­нихъ благъ цивилизаціи. Я называю этихъ людей людьми уличной культуры, т.-е. нахватавшимися тѣхъ свѣдѣній и усвоившими тѣ пріемы и условія культуры, которыя, какъ общеупотребительныя слова ино­страннаго моднаго языка, чаще другихъ раздаваясь въ разговорѣ, дѣлаются достояніемъ и тѣхъ, кто не знаетъ вовсе этого языка.

Онъ, повторяю, принять въ домѣ, оиь сумѣлъ понравиться и женѣ и даже ея неуживчивой матери...

Какъ далеко зашли его успѣхи относительно подсудимой, слѣд­ствіе не дало неопровержимыхъ доказательствъ ни въ пользу пред­положеній прокурора ни въ пользу основательнаго опроверженія его мнѣнія.

Предположеніе, выходящее изъ показанія Португалова о болѣзни Рѣзникова и одновременной болѣзни подсудимой Максименко, набра­сываетъ тѣнь на послѣднюю; но оно находитъ себѣ противопоказаніе зъ исторіи съ боченкомъ, когда молодая женщина могла надорваться и получить здѣсь названную болѣзнь. Правда, эту болѣзнь Португа- ловъ назвалъ заразной; но ошибки вообще въ діагнозѣ возможны, а въ такихъ боляхъ, какъ женскія немочи извѣстнаго сорта, ошибки далеко не рѣдкость.

Но я готовъ допустить и здѣсь уступку прокурору. Я готовъ ду­мать, что Рѣзниковъ увлекъ Максименко, увлекъ до паденія. Но тогда, разъ увлеченіе имѣло мѣсто, разъ женщина пожертвовала долгомъ, не стѣсняясь именемъ жены,—тогда удовлетворенная страсть, рѣзкихъ проявленій которой слѣдствіе не констатировало, равно какъ не удо­стовѣрило, чтобы покойный мужъ серьезно тревожился этимъ увле­ченіемъ и противополагалъ ему сильныя препятствія,—тогда, говорю, не раздраженная препятствіями страсть не давала, сама по себѣ, до­статочнаго повода для такой развязки, какую предполагаетъ обви­неніе.

Въ рукахъ обвиненія есть доводъ, направленный противъ Рѣзни­кова. Для него интересно было быть возлюбленнымъ богатой хозяйки. Но положеніе слуга-друга опасно. Узнаетъ и прогонитъ мужъ, да и сама хозяйка, охладѣвъ, не задумается разстаться съ предметомъ своей слабости. Нѣтъ, ужъ если судьба помогла сдѣлаться любовни­комъ, то отчего не попытаться упрочить мѣсто, сдѣлавшись хозяи­номъ своей хозяйки, благо случай даетъ возможность скрыть слѣды преступленія исходомъ болѣзни, начинающей, къ несчастію, про­ходить.

Но этотъ доводъ, разъ на него обращено вниманіе, раздѣляетъ, а не соединяетъ подсудимыхъ. Что интересно одному, то прямо не входитъ въ расчеты другого...

Не moγj^,не отмѣтить еще одного обстоятельства,—что къ періоду предполагаемаго романа относятся свидѣтельскія показанія, письма супруговъ, доказывающія, что никакой рѣзкой размолвки между ними не было, что жизнь ихъ не была невозможной и что къ этому вре­мени относятся показанія врача Португалова о рѣзкихъ отзывахъ о покойномъ Максименко со стороны одного Рѣзникова.

Для единства цѣли, для зарожденія одной и той же πpecτj^r∏Hθδ мысли, для союза двухъ злобно настроенныхъ воль надо доказать наличность непреодолимыхъ инымъ путемъ препятствій на дорогѣ этихъ двухъ лицъ, надо доказать, что страсть, неудовлетворенная страсть, или обоюдно раздѣляемая ненависть къ покойному одуше­вляла обоихъ предполагаемыхъ преступниковъ и объединяла ихъ въ одно демоническое лицо,—но этого-то и не доказано.

Чтобы восполнитъ это требованіе, обвиненію приходится жертво­вать цѣльностью плана своихъ соображеній, приходится, вмѣсто за­думаннаго характера „развращенной натуры*, перегримировать под­судимую въ строгую женщину, которая пала, но желаетъ подняться до порядочной, для чего и задумано ею преступленіе: отравленіе перваго мужа, чтобы открыть дорогу для второго.

Второе препятствіе на обвинительномъ путл—условіе, по которо­му жена уступила всѣ свои права въ торговомъ домѣ мужу, условіе, еъ силу котораго не перестаетъ вѣрить наслѣдникъ покойнаго, Анто­нинъ Максименко, здѣсь отбрасывается такимъ образомъ: оно-де спорно, и, кромѣ того, его похитили въ моментъ смерти, разсчи­тывая на то, что такимъ образомъ всѣ права покойнаго утратились.

Но, какъ я уже говорилъ, условіе о передачѣ правъ собственно­сти на вещь, разъ оно совершено гласно, и время, мѣсто л содержа­ніе сдѣлки извѣстны заинтересованнымъ лицамъ, не уішчтожастся съ потерей акта: это пе долговой документъ, гдѣ съ потерей его уни­чтожается доказательство сдѣлки а на ней основаннаго права.

Условіе отрѣзало дорогу покойной отъ ея имущества. Если бы ее тяготило супружество и тяготило между прочимъ ц матеріальной за­висимостью отъ мужа, то она попыталась бы какими-нибудь сред­ствами, лаской и просьбами, во время болѣзни уговорить мужа быть такимъ же заботливымъ о ней, какъ была заботлива она о немъ, когда боялась смерти отъ родовъ. Но мы знаемъ, что никакой по­добной просьбы не было, нбо, дѣлая все, что отъ нея зависитъ, для

здоровья мужа, она не ожидала не только ею намѣченной, но даже и естественной смерти отъ болѣзни.

Въ иномъ положеній къ этой уликѣ стоить Рѣзниковъ. Условіе о передачѣ правъ было заключено женой съ мужемъ безъ особой огласки: ни мать, ни дядя не знали о немъ—его не оглашали. Знали участники да то лицо, которому перейдетъ наслѣдство послѣ смерти покойнаго,—его братъ. Значитъ, жена укрыть его не могла. Но су­ществованіе его неизвѣстно было Рѣзникову. Будь жена съ нимъ въ союзѣ преступленія, совершай они вмѣстѣ задуманное зло, разсчет­ливые инстинкты Рѣзникова оставили бы слѣдъ въ мѣрахъ къ обез­печенію утраченнаго имущества...

Отмѣтивъ различіе цѣлей подсудимыхъ до наступленія злополуч­наго дня смерти и начала послѣдней болѣзни покойнаго, я перехожу къ послѣднему моменту дѣла.

Максименко заболѣваетъ тифомъ въ г. Калачѣ, гдѣ съ нимъ его жена. Она тамъ уже нѣсколько мѣсяцевъ и ни по комъ не ску­чаетъ, никуда изъ Калача не ѣдетъ. Въ Калачъ она уѣхала вскорѣ послѣ мужа, какъ это, кажется, безповоротно установлено здѣсь, во­преки неяснымъ показаніямъ сторожа и г-жи Дмитріевой, разошед­шихся съ прислугой н родней, которымъ эти событія домашней жизни лучше извѣстны.

Еслп бы жепа тяготилась мужемъ, если бы смерть была желан­ной мечтой ея, то къ чему было ей тревожиться о состояніи его здо­ровья и везти его въ Ростовъ, гдѣ медицинскій персоналъ надеженъ и многочисленъ и гдѣ каждая минута жизни больного будетъ про­ходить па глазахъ родни и его и ся?

Но она, едва заболѣлъ мужъ, какъ и слѣдуетъ женѣ, посылаетъ за врачомъ въ ближайшій городъ Царицынъ, гдѣ [медики опытнѣе медиковъ Калача, по совѣту врачебному везетъ больного въ Ростовъ, везетъ, не боясь быть съ заразительнымъ больнымъ въ одной каютѣ, спѣша съ ннмъ, чтобы скорѣй воспользоваться надежной медицпнекой помощью не на своихъ тихоходахъ, а на первомъ пассажирскомъ пароходѣ.

Въ Ростовѣ она немедленно посылаетъ за Португаловымъ и по совѣту близкихъ провѣряетъ его лѣченіе консультаціей врача Лешке- вича.

Въ то время, какъ раздраженный Португаловъ, бросая взоръ на­задъ, но взоръ уже отуманенным обидой, осуждаетъ ея холодность къ больному и безучастность, врачъ Лешкевичъ, спокойный наблюда­тель происходившаго, говорить, что ничего бросающагося въ глаза

не было, н жена вела себя, какъ жена. А родные и посѣтители боль­ного говорятъ, что она ухаживала за ннігь, какъ и слѣдуетъ.

Я допускаю, что и Португаловъ имѣлъ данныя къ своему слову. Но онъ забываетъ, что больной былъ боленъ тифомъ, болѣзнью за- раентельной, по общему мнѣнію. Отчего же не допустить, что боязнь иногда заставляла жену отходить отъ постели больного, чтобы по­дышать свѣжюгь воздухомъ?

Вопросъ жены къ врачу: ,умретъ мой мужъ?*, такъ не пришед­шійся по душѣ Португалову,—вопросъ естественный. Важенъ тонъ, которымъ онъ сказанъ. Простая, по стилистикѣ не обработанная рѣчь простой женщины въ вопросѣ съ подобной разстановкой могла включить самую тревожную тоску объ исходѣ болѣзни.

Итакъ, предшествующія дню смерти обстоятельства не даютъ разгадки вопроса, кто убилъ покойнаго. Приходится обратиться ко дню преступленія п къ послѣдующимъ днямъ, когда содѣянное зло должно было вызывать извѣстное поведете и образъ дѣйствій ви­новниковъ.

Во весь день смерти Максименко, когда мать подсудимой, не лю­бившая зятя, своимъ счастливымъ ,алиби" отклонила отъ себя подо­зрѣніе, когда такъ тщательно доказано членами семьи Рѣзникова, что и онъ значительную частъ дня пробылъ дома, хотя не опровергнуто, что, однако, онъ нѣсколько разъ приходилъ къ больному и былъ съ нимъ во время припадковъ болѣзни,—жена не отходила отъ боль­ного и не устраивала себѣ преднамѣренныхъ доказательствъ фази­ческой невозможности для нея быть виновницей смерти мужа. Она не отрицаетъ, что она носила ему послѣдній стаканъ, когда, вернув­шись отъ Дмитріевыхъ, онъ попросилъ дать себѣ чаю. Этотъ стаканъ для обвинителя —самая сильная улика.

Но не говоря уже о томъ, что по даннымъ экспертизы количество мышьяк)’, обнаруженнаго въ трупѣ, требовало большаго количества выпитой жидкости, а по даннымъ обвиненія жена вынесла едва отпи­тый стаканъ сейчасъ же и назадъ, нс говоря о томъ, что свидѣтели, сидѣвшіе за самоваромъ, Марья Васильева и Большакова, утвер­ждаютъ, что стаканъ былъ вынесенъ совсѣмъ нс отпитый или чуть отпитый,—я обращаю ваше вниманіе на то, что стаканъ былъ выне­сенъ и поставленъ на тотъ же столъ, передъ тѣми же людьми, при чемъ подсудимая сама вскорѣ ушла назадъ къ больному, а стаканъ уже прислугой былъ вылить въ полоскательную чашку.

Я прошу васъ сообразить: стала бы отравительница, поднеся отраву мужу, ставить стаканъ съ тѣмъ же отравленнымъ чаемъ на

столъ, гдѣ его могли нечаянно выпить, благо чай былъ въ накладку, в нечаянная отрава выдала бы преступницу?

• Спохойствіе, съ которымъ жена носила чай и возвратилась, указы­ваетъ, что въ чаю или посудѣ отравы не было, или подсудимая не знала о ней, а отрава была дана чьей-либо посторонней рукой, быть можетъ побывавшей тутъ же въ домѣ или и въ эту минуту тутъ на­ходившейся.

Вечеромъ больной почувствовалъ боли. У постели бы.ть Рѣзни­ковъ. Чужихъ никого. Дмитріевы ничего не знаютъ. Португаловъ, сочтя больного выздоровѣвшимъ, къ нимъ не придетъ. Чего бы лучше, если жена знаетъ, что ею дано мужу, а Рѣзниковъ—ея сообщникъ, молчать и не вызывать врача; но жена требуетъ врача, н Рѣзниковъ не можетъ отклонить ее отъ желанія, а долженъ ѣхать за Португало- ВМІТЬ.

Лѣкарства прописаны. Но, по замѣчанію Португалова, касторовое масло не развязано, а микстура едва тронута. Обвиненіе говоритъ, что это—улика противъ жены, доказательство ея нежеланія спасти мужа.

Но вѣдь если она отравила, а лѣкарство, какъ и докторъ, ею вы­писано лишь для отвода подозрѣнія, то что мѣшало ей давать лѣ­карство,—вѣдь это было не противоядіе, а безполезное противъ яда средство?

Докторъ Португаловъ ставитъ въ вину женѣ, что она въ эту ночь легла отдохнуть, когда мужъ умиралъ. Обвиненіе подчеркиваетъ эту же улику.

Но они забываютъ, что, не зная объ отравѣ, а зная, что утромъ врачъ считалъ больного уже выздоровѣвшимъ, жена могла времен­ныя боли считать за преходящій припадокъ и позволить себѣ отдох­нуть послѣ многонедѣльнаго ухода за больнымъ, надорвавшаго силы.

Наоборотъ, если бы подсудимая знала, что происходить съ му­жемъ, она, полная тревоги за исходъ своего зла и просто по закону потревоженной совѣсти, не провела бы ночи спокойно.

Максименко скончался. Португаловъ требуетъ вскрытія. Нежела­ніе жены уродовать трупъ вообще естественно. Эго нежеланіе стало бы подозрительно, если бы отъ нея исходили средства обойти вскры­тіе и пріемы, подрывающіе вѣру въ достоинство врача, потребовавшаго вскрытія. Но мы знаемъ, что это выдумка не ея сочинительства.

Покойнаго хоронятъ. Опять только Португалову и Дмитріевымъ кажется, что вдова слишкомъ равнодушна къ убитому. Но всѣ род­ные, даже знакомые, этого не говорятъ, а свидѣтельствуютъ против­

ное. Она плакала дома, и ее уводили въ комнату; она была подавлена горемъ у гроба. А когда мы спросили жену одного изъ ея дядей, Дубровину, о томъ же, то она намъ дала глубоко поучительный при­мѣръ практической справедливости, который не лишне бы помнить свидѣтелямъ Португалову и Дмитріевымъ: ,вдова стояла у гроба, какъ прилично всѣмъ въ ея положенін, а глубока ли или неглубока была ея печаль свидѣтельствовать не берусь,—вѣдь не въ моемъ это было сердцѣ*.

Изъ послѣпохоронныхъ данныхъ отмѣчено здѣсь, что вдова въ первые же дни уходила ночевать къ Рѣзниковымъ. Но забыли одно, что въ домѣ PteHiiKOBa въ пяти комнатахъ жило семь человѣкъ, и у предполагаемаго сотрудника по преступленію не было особой ком­наты, а подсудимая ночевала съ сестрой его. Причина же ухода такъ проста: въ домѣ Максименко нс было ни одного мужчины, одігѣ тру­сливыя старухи. Бояться остаться въ домѣ, гдѣ былъ покойникъ, такъ естественно. Обычное явленіе, что для успокоенія оставшихся въ жи­выхъ ихъ уводятъ къ знакомымъ.

Впрочемъ, я не отрицаю, что семья Рѣзникова видимо ухаживала за вдовой и при жизни, и по смерти ея мужа. Но это не улика про­тивъ нея.

Подсудимую видѣли вскорѣ, около шеста недѣль спустя по смерти мужа, въ театрѣ, вмѣстѣ съ Рѣзниковыми и съ ея матерью.

Это, конечно, очень скоро. Но не будемъ требовать отъ жизни лицемѣрія. Простая среда и не знаетъ его. Тогда какъ въ высшихъ слояхъ общества приличіе налагаетъ оковы далѣе внутренняго по­бужденія, но зато и превращаетъ эта оковы въ простые символы скорби, въ родѣ флера и крепа, да платьевъ установленнаго цвѣта, что не мѣшаетъ слишкомъ скоро и повеселиться, и потанцован», пожалуй, съ знаменитымъ ограниченіемъ: ,танцуемъ мы, по только съ форте­пьяно*,—простая жизнь дѣлаетъ иначе: она плачетъ, пока плачется, в, когда пройдутъ дни плача, живо зходитъ въ колею обычпыхъ за­ботъ и радостей. Едва ли это неприлично. Въ простой жизни такъ мало дѣйствительныхъ радостей, такъ много невзгодъ, что приба­влять къ послѣднимъ еще искусственныя,, право, не слѣдуетъ.

Слухи о сговорѣ въ сороковой день опровергнуты, а знаменитое объясненіе Рѣзникова съ Антониномъ Максименко о намѣреніи его вступить въ бракъ съ вдовой— фактъ многоговорящій, но не по адресу подсудимой.

Во время слѣдствія, сидя въ острогѣ, Максименко хлопотала, во­преки мнѣнію слѣдователя, о вторичномъ вскрытіи, которое рѣши»

тельно установило отравленіе. Если би она отравила, то стала ли бы она добиваться доказательства противъ себя. Прокуроръ призналъ, что это фактъ.

Больше въ дѣтѣ нѣтъ ничего. Обвинителю приходится имѣть счетъ съ этими данными. Мнѣ кажется, что они не даютъ ему логическаго п юридическаго основанія привлекать обоихъ подсудимыхъ вмѣстѣ.

Обвиненіе ошиблось въ пользованіи однимъ безспорно умнымъ правиломъ практической юриспруденціи. Оно гласитъ, что при изслѣ­дованіи какого-либо преступленія самое вѣроятное направленіе для слѣдователя—въ сторону заинтересованныхъ въ преступленіи.

Да, это такъ; ко если предполагается нѣсколько заинтересован, ныхъ, то, прежде чѣмъ остановиться на всѣхъ, надо выяснить при­роду преступленія: таково ли оно по данной формѣ совершенія, что требуетъ участія нѣсколькихъ воль и селъ. Если у меля въ дому дурная прислуга и у меня въ одну ночь пропало, ,дверямъ затво­реннымъ*, такая масса вещей, что одному идя двоимъ не успѣть сдѣ­лать этого, я основательно заподозрѣваю массу служащихъ; но если у меня пропалъ со стола бумажникъ, при доступности кабинета всей прислугѣ, то необходимость совмѣстнаго участія въ преступленіи нѣ­сколькихъ лицъ не требуется. Тольхо положительныя данныя могутъ заставить власть привлечь группу, безъ нихъ же природа содѣяннаго зла не оправдываетъ общаго подозрѣнія.

Въ кашеігь дѣлѣ та же исторія. Отрава—дѣйствіе, не требующее участія многихъ силъ. Здѣсь всего нужнѣе моментъ и тайна. По­этому для привлеченія двухъ лицъ нужна достаточная причина къ подобному предположенію. .

Но вы знаете, что и здѣсь, и въ обвинительномъ актѣ распредѣ­леніе ролей въ преступленіи не указано, даже названо это распре­дѣленіе безразличнымъ или неважнымъ. И здѣсь упоминалось, что ядъ данъ либо въ чаю либо въ сельтерской.

Но если первое, то къ чему сюда позвали Рѣзникова? Тогда надо обвинять только мою кліентку, а для Рѣзникова, отсутствовавшаго въ моментъ отравленія, искать иной формы пособничества.

Если въ чаю яда дать не могла подсудимая, если и васъ, какъ и меня, открытый образъ дѣйствій ея во время подачи чая мужу и от­сутствіе цѣли отдѣлаться отъ мужа, человѣка не злого и не тирана, и, наоборотъ, невыгодность подобнаго дѣйствія, которое разоряетъ ее, передавая ея состояніе въ чужія руки,—если все это и васъ рас­полагаетъ не довѣрять выводамъ, сдѣланнымъ изъ недостаточныхъ данныхъ, то пѣть мѣста ея содѣйствію, и нѣтъ надобности иному

лицу въ сотоварищѣ, далеко не представляющемъ изъ себя умнаго и надежнаго сообщника, каковой она была н по лѣтамъ и по раз­витію.

Гдѣ же тогда виновникъ и кто онъ? Неужели же отпустить при­влеченныхъ, не указавъ достойную для правосудія жертву? Не раз­разятся ли тогда на васъ и на насъ люди, подрывающіе способность вашу слзтапъ дѣлу правосудія? Что скажутъ о васъ?

Не дѣло защиты указывать виновника,—ея дѣло отстаивать того, чья вина не доказана или опровергнута. Принципъ нашего образа дѣйствій всего лучше опредѣлится указаніемъ на сходный, но слиш­комъ яркій примѣръ.

Во времена давно прошедшія, когда столпы церкви громче за­являли сзои мысли по дѣламъ общественнымъ, жилъ въ Египтѣ свя­той Макарій, глубоко вѣровавшій, что небесное правосудіе не можетъ быть равнодушно къ ход)'земного.

На его глазахъ осудили невиннаго.

Нося въ душѣ ту вѣру, что двигаетъ горы, онъ въ присутствіи судей вопросилъ могилу убитаго. И слышали,—говорить христіан­ская повѣсть,—голосъ изъ могилы, свидѣтельствующій въ пользу иевипностп обвиненнаго.

Когда же заинтересованные просили Макарія спросить могилу о томъ, кто убійца, святой отвѣтилъ просителямъ: ,довлѣетъ бо ми неповиннаго отъ напасти избавити, нѣсть же мое повиннаго преда­вали суду’ •••

Правосудіе—вовсе не путь, которымъ, какъ жребіемъ, выдѣляется изъ общества жертва возмездія за совершившійся грѣхъ, очищеніе лежащаго на обществѣ подозрѣнія.

Правосудіе нашихъ дней есть всестороннее изысканіе дѣйстви­тельнаго BHH0Bi∏fκa, какъ единственнаго лица, подлежащаго заслу­женной казни. Вы являетесь въ этой работѣ лицами, содѣйствую­щими отъ общества законной власти, поставленной на страхъ злодѣ­ямъ, на защиту неповинныхъ. Являясь сюда, вы несете не безприн­ципную власть народную карать или миловать,—страшно было бы жить тамъ, гдѣ суда по произволу убивали бы неповинныхъ и про­возглашали бы дозволительность и безнаказанность злодѣяній, самихъ въ себѣ. ’ •

Только въ этомъ случаѣ были бы правы ваши порицатели.

Но если вы принесли сюда здравое пониманіе вашего положенія, положенія людей, исполняющихъ повинность государству, тогда не опасайтесь ничего, кромѣ неправды, въ вашемъ приговорѣ.

. Ecxe вц будете требовательны къ доказательствамъ обвиненія, если трусливость передъ тѣмъ, что скажутъ о васъ, не заставилъ васъ унизиться до устраненія разсудительности въ вашемъ рѣшеніи,— вы только исполните вашу миссію.

Державному законодателю, какъ отцу, дороги интересы своихъ подданныхъ и чтобы напрасно не погибъ человѣкъ жертвой ограни­ченности всякаго человѣческаго дѣла, Онъ, вручая органамъ своей воли судъ и преслѣдованіе, требуетъ отъ нихъ провѣрки своихъ взглядовъ, прежде чѣмъ дать имъ перейти въ грозную дѣйствитель­ность карающаго правосудія.

И вотъ, въ глубоко гуманной заботѣ о неприкосновенности чело­вѣческой личности, прежде чѣмъ слово обвиненія перейдетъ Fb слово осужденія, передъ вами предстательствуемъ мы, предстательствуемъ не напрасно и вс вопреки интересамъ закона, а во имя его. Если обвиненіе есть дѣло высокой государственной важности, то защита есть исполненіе божественнаго требованія, предъявляемаго къ чело­вѣческимъ учрежденіямъ.

Но и этимъ не ограничивается забота законодателя о чистотѣ и достоинствѣ судебнаго приговора.

Чтобы органы власти не впадали въ невольныя ошибки, тяжело отражающіяся на участи личностей, привлеченныхъ къ суду, имъ предписано провѣрять ихъ окончательные выводы путемъ, исклю­чающимъ ошибки въ сторону осужденія невиннаго почти до невоз­можности противнаго.

На судъ призываетесь вы, люди жизни, не заинтересованные въ дѣлѣ иными интересами, кромѣ интересовъ общечеловѣческой прав­ды, и васъ спрашиваютъ о томъ, производитъ ли общая сумма су­дебнаго матеріала на васъ то же впечатлѣніе, какое произвела на органы власти. Если да, то власть успокоивается на томъ, что ею сдѣлано все, и выводы ея суть тѣ же, какіе сами напрашиваются на умъ всякаго честнаго человѣка; если нѣтъ,—то власть считаетъ, что со­мнѣніе существуетъ, и не рѣшается датъ ходъ карающему приговору.

Останьтесь вѣрны этому призванію вашем}': не умаляйте силы уликъ, но и не преувеличивайте ихъ, — вотъ о чемъ я васъ прошу. Не преувеличивайте силу человѣческихъ способностей въ изысканіи разгадки, если таинственныя условія дѣла не поддаются спокойной и ясной оцѣнкѣ, но оставляютъ сомнѣнія, неустранимыя никакими вы­кладками. Тогда, какъ бы ни не понравилось ваше рѣшеніе тѣмъ больнымъ умамъ, которые ищутъ всякаго случая похулить вашу ра­боту, вы скажете намъ, что вина подсудимой не доказана.

Если вы спросите меня: убѣжденъ ли я въ ея невиновности, я не скажу: да, убѣжденъ. Я лгать не хочу.

Но я не убѣждепъ и въ ея виновности. Тайны своей она не по­вѣрила, ибо иначе, повѣрь она намъ ее и будь эта тайна ужасна, какъ бы ни замалчивали мы ее, она прорвалась бы, вопреки нашей волѣ, если бы мы и подавили въ себѣ основныя требованія природы и долга.

Я и не говорю о винѣ или невиновности; я говорю о не­извѣстности отвѣта на роковой вопросъ дѣла.

Не наша и не обвинителя это вина. Не все доступно человѣче­скимъ усиліямъ.

Но если нѣтъ средствъ успокоиться на какомъ-либо отвѣтѣ, успо­коиться такъ, чтобы никогда серьезное я основательное сомнѣніе не тревожило вашей судейской совѣсти, то, и по началамъ закона, и по требованію высшей справедливости, вы не должны осуждать привле­ченную или обоихъ, если все сказанное равно относится и къ нему.

Когда надо выбирать между жизнью и смертію, то всѣ сомнѣнія должны рѣшаться въ пользу жизни.

Таково велѣніе закона и такова моя просьба.

XIII.