ОТ СИГНАЛЬНОГО БАРАБАНА ДО ГАЗЕТЫ

Письмо «Маленькому Человеку, чейену, агенство Пайн-Ридж» (Дакота), отправленное неким южным чейеном по имени Черепаха- Следующая-За-Своей- Женой по почте из агентства Чейен и Арапахо (Индейская территория), отцом первого

ВО ВРЕМЯ своих поездок по еще не исследованным районам путеше­ственники не раз удивлялись тому, что народы пустынь, прерий и джун­глей, которых они посещали, встречали их без особых признаков удив­ления и часто еще до прибытия экспедиции заготовляли для ее участников пищу и пристанище.

Многие белые австралийские овцеводы удивлялись тому, что некото­рые из их наиболее преданных туземцев-работников внезапно исчезали на целые дни и столь же внезапно возвращались и вновь принимались за выполнение своих обязанностей. На вопрос, чем это было вызвано, τj>- земцы отвечали, в конце концов, после долгого колебания: «Нас призы­вало наше племя, и нас покарали бы смертью, если бы мы не последовали призыву». Какому призыву? Каким образом доходил он до них в их уеди­ненности, среди диких зарослей австралийских кустарников?

Путешественник, отваживающийся отправиться в область, населеннях? первобытными народами, должен учитывать то, что окружающие его пле­мена, не имеющие письменности, уже много столетий тому назад изобре­ли и применяют совершенную систему беспроволочной телеграфной свя­зи. Их приемы и средства связи безошибочны, и помешать их действию не могут ни короткие замыкания, ни метеорологические помехи.

Простейшим средством человеческого общения является, конечно, язык, употребление которого привело к другим акустическим методам

He-письмо: Рисунки

Предписьменности: Семасиография

Ступени развития письма по И. Дж. Гельбу

передачи сведений. Последним противостоят оптические средства свя­зи, достигшие своего наивысшего развития с началом письменности. К этим же двум категориям средств информации принадлежат в цивили­зованном мире радио и газета, то есть получение известий на слух или с помощью зрения. Хотя в нашем мире возможности двух этих способов информации чрезвычайно разнообразны, все же они представляют со­бой в точности те же оба принципа, которые с сотворения мира служи­ли для одной и той же цели. Установлено, что среди отсталых народов акустические способы - язык и звук - применяются теми племенами, которые заселяют относительно ограниченное пространство, в то вре­мя как оптические средства предпочитают главным образом народы, занимающие обширные территории.

Тесная связь земледельческих народов с деревней как с крупнейшей политической единицей привела к развитию средств общения, основан­ных главным образом на звуке. В отличие от них пастушеские народы и родственные им племена, часто отделенные друг от друга огромны­ми расстояниями, в основном полагаются на оптические средства свя­зи. С течением времени у народов древних высоких культур оптичес­кие методы передачи информации привели, судя по нарисованным изображениям, к изобретению письма.

Лишь в условиях высокой культуры стало возможным усовершен­ствовать как оптический, так и акустический методы настолько, чтобы

из них могли развиться средства осведомления современного цивили­зованного мира. Искусство письма было, по всей вероятности, изобре­тено жрецами как тайное средство, служившее их собственным целям. Однако это вовсе не означает, что все способы передачи сообщений носили первоначально религиозный характер. Уже с самых древней­ших времен можно отчетливо различить две параллельно развивающи­еся тенденции в передаче известий: одна - преследующая рациональ­ные цели, и другая - основанная на религиозных представлениях.

В принципе разница между нашими современными средствами свя­зи и средствами связи первобытных народов отнюдь не столь велика, как это можно было бы предполагать. Несмотря на свое огромное вли­яние, ни телеграфные, ни газетные, ни радиосообщения не распростра­няются немедленно среди всего населения. И в наши дни в деревне иногда еще пользуются приемами информации, весьма похожими на таковые же у первобытных народов. Так, во многих районах до сих пор еще колокол созывает на собрание жителей деревни, чтобы объявить им последние постановления бургомистра или старосты, тогда как на Но­вой Гвинее, в Африке и в Южной Америке ту же роль выполняет дере­венский барабан. И посыльная отдаленной деревни, обозначающая у себя в записке заказанные товары грубым изображением редиски, паке­тов с мукой и предметов домашнего обихода, ничем не отличается от каллиграфов североамериканских индейцев, которые, пользуясь при­емами мнемотехники^[35], увековечивают в сериях рисунков историю сво­его племени и войн, свои песни и родословные.

Но эти аналогии идут еще дальше. Старые обычаи, имеющие целью* не забыть о взятом на себя поручении, завязав узелок на носовом платке; ношение траурной повязки на рукаве в качестве уведомления о смерти близкого; установление указателей на перекрестке дорог; удары гонга, созывающего людей к трапезе; обычаи ломать палку над осужденным или зажигать на горах Ивановы огни - все это имеет свои параллели в аналогичных традициях первобытных народов.

Наскальный рисунок у озера Верхнее (штат Мичиган), сообщающий о военном походе индейцев

Как нам известно, язык является древнейшим средством человечес­кого общения и во всем мире нет ни одного безъязычного народа. Но язык отнюдь не ограничивается одними артикулируемыми словами. Он может использовать в качестве сигнальных средств любые формы вы­ражения, на какие только способна человеческая гортань. Так, напри­мер, ведды Цейлона и пигмеи Центральной Африки передают известия с помощью своеобразного монотонного шепота. Маргарет Хастингс, бывшая военнослужащая американской армии во время Второй миро­вой войны, очутившись из-за аварии самолета в одной долине на Новой Гвинее, услыхала внезапно «странную, непрерывно усиливавшуюся вол­ну звуков, походившую на прерывистое дыхание большой собачьей сво­ры». Как она узнала позднее, это был сигнал туземцев, созывавший к месту катастрофы группы членов племени для оказания помощи. Пле­мена Новой Гвинеи пользуются такими звуковыми сигналами самыми различными способами и часто сообщают с одной вершины горы на другую важные вести, передаваемые далее через тщательно оборудо­ванные промежуточные станции.

Исследователь патер Вановерберг установил у негритосов Северно­го Лусона пять различных видов «уведомительных криков», которые он описывает следующим образом:

1. Очень высокий, протяжный, пронзительный крик без изменения тона. Обозначает: «Где ты?» - и употребляется по большей части в лесу.

2. Похожий на предыдущий, но несколько более низкий крик. Озна­чает: «Что случилось?», «Что тебе нужно?» - и часто служит ответом на первый сигнал.

3. Похожий на предыдущий, но гораздо более короткий крик, за ко­торым через краткие промежутки следует другой очень короткий и низкий крик. Это означает: «Приходи!», «Иди сюда!» - и т. п. Такой сигнал употребляется в лесу, а также людьми, приближающимися к жилью или месту встречи.

4. Очень протяжный пронзительный крик, начинающийся с очень высокого тона, постепенно затем понижающегося. Такой крик испус-

Образец ацтекского письма (страница из Гамбургского кодекса)

кают все присутствующие, когда внезапно гремит гром или налетает неожиданный порыв ветра.

5. Пятый крик носит «эмоциональный характер».

Гуроны и ирокезы еще издали возвещали протяжными, так называе­мыми «скальпными криками» о числе убитых в сражении врагов. Су­онтон сообщает, что индейцы племен крик «пользовались в качестве сигнала особым кашлем», и устанавливает различие между «смертным кашлем» и «кашлем воина победителя, возвращающегося со скальпом домой после сражения».

Корбетт наблюдал у отсталых племен Индии обычай предупреждать соседние деревни сигнальным криком о тиграх, угрожающих и людям и животным: «Стоящий на командном посту (скале или крыше) чело­век испускает громкие крики, чтобы предупредить жителей соседней деревни, и затем громким голосом выкрикивает им свое известие. Это известие в невероятно короткий срок передается от одной деревни до

другой. Указанным способом весь район узнавал о нападении тигров- людоедов тотчас же после их появления».

Но как бы ни был хорошо выбран сигнальный пост, радиус досягаемо­сти человеческого голоса остается относительно небольшим. Поэтому было вполне логично увеличить силу его звучания специально сконструирован­ными для этого инструментами, с тем чтобы все заинтересованные могли отчетливо услышать известие.

Сигнальный барабан племени бансса (Камерун, Западная Африка)

Все же при акустическом способе информации важнейшим сигналь­ным инструментом является барабан, в частности так называемый про­резной или сигнальный барабан, представляющий собой типичный эле­мент культуры примитивных земледельцев Западной Африки, Южной Америки и Новой Гвинеи. Он состоит из части или целого древесного ствола, полностью выдолбленного, за исключением обоих концов. В средней части барабана наверху сделана длинная, относительно узкая прорезь, в которую вводится одна или две колотушки, издающие в за­висимости от их размеров и силы барабанщика звуки различной высо­ты. При помощи барабанных ударов различной силы оказалось возмож­ным разработать чрезвычайно разнообразные сигнальные системы.

Встречаются цилиндрические барабаны и несколько меньшего раз­мера, иногда им придают иную форму; в качестве примера можно ука­зать на барабаны в форме ящиков, распространенные у многих афри­канских племен. У банда, одного из племен Убанги (Французская Экваториальная Африка), имеются два точно определенных типа бара­бана: линта и окпоро. Линга представляет собой большой полый внут­ри древесный ствол, лежащий на четырех ножках. По нему бьют двумя разного размера колотушками с резиновыми шарами на концах. Окпо­ро меньше размером, имеет коническую форму, и бьют по нему рукой или легкой палочкой. Он употребляется главным образом во время по­гребальных церемоний.

Барабан племени авунгура ( Бельгийское Конго)

При помощи этих барабанов сообщаются и распространяются вся­кого рода известия как официального, так и обрядового характера. Та­ким же способом извещают о приближающихся сафари. Когда иссле- лователи Хайвс и Ламли подходили к одной деревне в Нигерии, им предшествовали сигнальные барабанные призывы, которые объявляли

к. 470

всем, кто имел уши, чтобы слышать: «Приходите без страха на рыноч­ную площадь! Пришел белый человек и хочет с вами говорить! Это не военное совещание! Приходите!» Этот слышимый на расстоянии не­скольких километров сигнал время от времени повторялся, так что его мог правильно разобрать каждый туземец. В большинстве случаев боль­шие барабаны устанавливаются посредине рыночной площади и игра­ют роль телеграфа, от которого исходят все важные новости для окру­жающего населения.

Военный барабан

с колотушкой

из сердцевины пальмы рафия (пангве, Западная Африка)

У южноамериканских индейцев имеются подобные же барабаны, которые нередко снабжаются опущенными в прорезь языками. Этими барабанами, часто называемыми по древнемексиканским и централь­ноамериканским образцам «тепонатцли», пользуются суэва в Колум­бии; они известны также кара в Эквадоре и хиваро и тукано в области Ориноко и Амазонки. Удары их слышны на очень большое расстояние, и бьют по таким барабанам колотушками, обтянутыми резиной. Бара­баны извещают о приближении врага и созывают население для строи­тельства оборонительных укреплений, но в то же время они приглаша­ют жителей деревни на мирные собрания. Барабаны часто украшаются художественной резьбой.

Обитатели полуострова Газели также разработали чрезвычайно разно­образную систему сигналов, при помощи которой можно подробно сооб­щать всевозможные новости, начиная с известия о прибытии корабля или чужеземца и кончая сообщением об успешной охоте на свиней. Почти в каждом доме имеется свой барабан для «телефонной связи» с соседями.

Сигнальный барабан индейцев тукано ( Южная Америка)

Совершенно особый интерес представляет барабанный код папуа­сов нор (Дальманхафен, Новая Гвинея), которые подают свои сигналы при помощи большого прорезного барабана дёбён и меньшего по раз­мерам ручного барабана воагён, богато украшенного резьбой, имею­щего форму песочных часов и обтянутого с одного конца кожей яще­рицы. Последний барабан служит главным образом для аккомпанемента во время танцев и песен, в то время как дёбён употребляется для рас­пространения важных известий. Выдающийся знаток папуасов нор па­тер Йозеф Шмидт уделил особое внимание языку барабанов этого пле­мени и записал много сигналов папуасов нор при помощи системы точек, величина которых соответствует силе звуков. Приведенные ниже при­меры заимствованы из его собрания.

Если, например, голодный супруг возвращается вечером домой и убеждается, что его жена все еще удит рыбу в лагуне, то он призывает ее домой следующим барабанным сигналом:

Последние шесть точек обозначают «личную подпись» супруга Сайяма.

Свой особый сигнал, или «мотив» тревоги имеет, впрочем, не только каждый отдельный человек, но и весь род, так что слушатели могут тотчас же установить, «разговаривают ли по телефону» между собой только два отдельных лица, или весь род обращается ко всем жителям деревни. Такая родовая «подпись» называется «мёрёб». Если, например, слишком долго находятся в отлучке не только жена Сайяма, но и все женщины деревни, то теперь уже не каждый отдельный муж обращается к своей жене, а весь род требует возвращения женщин с помощью одного сигнала «мёрёб»:

Все индивидуальные барабанные сигналы и сигналы мёрёб имеют свои названия, что облегчает деревенским кумушкам обсуждать последние новости. Если, например, несколько старух слышат «ганкабарет», то они уже знают, что заказанные товары доставлены в определенный дом, но что посланный никого там не застал, вследствие чего он дает знать о себе отсутствующим клиентам при помощи «ганкабарета»:

Такое гласное объявление частных новостей делает весьма затрудни­тельной деятельность вора, который, услышав «набоарём», узнает, что вся деревенская община приглашается сделать ему хорошую взбучку. В данный момент он может находиться в надежном укрытии, но «набоа­рём» предупреждает его наперед о предстоящих неприятных вещах:

Таким путем все племя узнает о радостных или печальных событиях дня.

К хорошим вестям относится прежде всего приглашение в обществен­ный дом, передаваемое сигналом «табачного барабана» - «сакеин дёбён» (sakein dobon). Как показывают точки, сигнал этот дается четырьмя различными тонами:

Меланхоличная монотонность сигнала «браг атан» (brag atan), на­звание которого означает «дух говорит», несет печальную весть о смерти взрослого человека:

Сложный характер этих сигналов требует, чтобы их тщательно слу­шали. Для того, чтобы облегчить это, самому известию предшествует

позывной сигнал, соответствующий позывным радиостанции. Так, каж­дому сигналу «мёрёб», или родовому сигналу предшествует следую­щий мотив:

Разнообразие барабанных сигналов этого племени почти неограни­ченно. К традиционным сигналам принадлежат в первую очередь: сиг­нал предостережения, сигнал созыва общины, сигнал ореха бетель (все мужчины должны прийти в общественный дом с орехами бетель), сиг­нал кокосового ореха, сигнал свиных или собачьих зубов (эти деньги должны быть принесены для торговых целей, например для покупки лодки) и многие другие.

В то время как людей созывают барабаном, достоинство духов тре­бует иной формы приглашения, а именно звуков браг-флейты, священ­ного инструмента, на котором имеют право играть только мужчины. Искусство игры на браг-флейте принадлежит к числу главных предме­тов, которым обучаются юноши во время церемоний инициации. Муж­чина, который не умеет достаточно хорошо играть на флейте, не может стать влиятельным человеком. Папуасы считают звук браг-флейты го­лосом одного священного духа, которого можно заманить туда, где звучит флейта. Если искусство игрока на флейте его удовлетворяет, браг-дух сам проникает во флейту и позволяет увести себя в специаль­но построенный браг-дом для дальнейших обрядов.

Все же оптические системы оповещения пользуются более широким распространением, чем акустические. Начало этому способу общения кладут движения человеческого тела. Подобно тому как язык является простейшим акустическим средством выражения, первоначальной фор­мой оптических сигнальных систем является жест. Часто жест выража­ет определенные условные слова, цифры, веши, настроения или страны света, но может иногда превратиться в подлинную замену речи, причем чередование мимических форм выражения или жестов используется дія составления целых предложений.

Майянская надпись из Копана

Примерами первого рода являются обозначаемые жестами цифры у тикаров Камеруна или слова-знаки индейцев прерий, которые выража­ют, например, слово «женщина» движением руки, расчесывающей во­лосы, слово «палатка» - соединением пальцев в форме конуса, слово «смерть» - оборонительным жестом обеих рук, слово «солнце» - кру­гом, слово «дерево» - изображением «ветвей» и другие такие же поня­тия - аналогичными жестами. Второй вид языка жестов - чисто мими­ческое изображение целых предложений - позволяет воспроизводить связную речь без произнесения хотя бы одного звука. Хорошее описа­ние этой языковой системы приводит старый исследователь Адейр:

«Современные американские индейцы, по крайней мере, такие же знатоки пантомимы, какими были, например, древние греки или римля­не. Элементы их искусства можно наблюдать еще и сейчас в языке глу­хонемых цивилизованного мира. Они умеют выражать жестами, дей­ствиями и мимикой самые разнообразные вещи. Два живущих далеко друг от друга индейских племени, ни одно из которых ни слова не по­нимает на языке другого, могут прекрасно разговаривать друг с дру­гом и даже заключать между собой договоры без помощи переводчика. Происходит это прямо-таки с невероятной точностью».

Овладев языком жестов, первобытные народы разрешили проблему, которая всегда чрезвычайно затрудняла сношения между народами на протяжении всей истории человечества, начиная с постройки вавилонс­кой башни и кончая сложной и длительной процедурой перевода, при­нятой в Организации Объединенных Наций, и которую цивилизован- д_{акотские} счеты ный мир до сих пор не сумел разрешить столь же просто. В наше время _зим

еще многие американские и африканские племена пользуются языком жестов - этим эсперанто первобытного мира.

Лишь после относительно недавнего изобретения радио оптические сигналы перестали превосходить акустические сигналы в отношении радиуса досягаемости. Но до изобретения радио дальность действия зрительных сигналов была значительно больше. В связи с этим были хорошо разработаны способы увеличивать дальность видимости чело­веческих жестов с помощью других форм зрительных сигналов, преж­де всего - дыма и огня.

Если, например, индеец замечал приближающееся стадо бизонов, он спешил подняться на возвышенность, находившуюся в пределах види­мости его соплеменников, поднимал свое покрывало обеими руками над головой и затем медленно его опускал - сигнал, который поднимал на ноги всю общину. Этот «сигнал Морзе», заключавшийся в поднима­нии и опускании покрывала размеренными движениями, был затем усо­вершенствован путем попеременного открывания и закрывания дымя­щегося костра, что позволяло передавать известия на значительно более далекие расстояния. Если под рукой не оказывалось огня, для передачи сигнала точно таким же образом поднимали облако пыли. Когда семи- нолы охотились группами, рассеянными на большом пространстве, они сообщались друг с другом при помощи дымовых сигналов. Суонтон сообщает, что они раскладывали костры в стратегических пунктах и через определенные промежутки времени прикрывали дым одеялами, чтобы соответствующий сигнал можно было отчетливо разобрать на большом расстоянии. У южноамериканских пуэлче и ранкеле такие дымовые и огневые сигналы применяются главным образом во время войны для передачи приказов. Аналогичными методами пользовались и галлы во время своих войн с Цезарем.

Ту же цель преследуют и световые сигналы. Ими пользовались, напри­мер, индейцы сибику, когда в 1902 году новый управитель в сопровожде­нии отряда сибику спускался по горному хребту, который вел в их долину. Как рассказывает Риген, сопровождавшие его индейцы начали подавать своим соплеменникам множество сигналов, посылая в долину через опре­деленные промежутки времени солнечных зайчиков при помощи малень­ких зеркал. Вскоре из долины был получен ответ. Он гласил: «Все мы находимся в добром здоровье. У нас есть достаточно пищи». Когда под конец группа прибыла к сибику, она «застала собравшимися всех индей­цев в полном составе, потому что они были созваны сигналами».

Во избежание постоянного повторения определенных стереотипных сигналов первобытные народы изыскивали пути и средства для прида­ния такого рода сигналам более или менее постоянного характера в

форме, например, указателей дорог, знаков предостережения, сигна­лов бедствия и, в известной степени, знаков собственности.

Так, шошоны воздвигали на грудах камней сигнальные столбы, ука­зывавшие точное направление места, где находится вода. Эскимосы киатексамют указывают путнику направление при помощи палок с пуч­ками травы, которые следуют друг за другом через определенные про­межутки. В Африке главными специалистами по обозначению троп в джунглях являются живущие в Того эве. «Правильная» дорога оставля­ется свободной, тогда как «неправильную» закрывают листьями и тра­вой. Тунгусы предупреждают путника относительно расставленных за­падней, срубая молодое деревцо и укрепляя на нем стрелу с острием, направленным вниз. Если стрела повернута вверх, это означает, что человек, расставлявший западни, покинул эту местность.

Но указатели пути ставятся не только для того, чтобы облегчить путешествие. Часто они имеют также значение предупредительных сиг­налов, запрещающих вступать на какую-нибудь определенную терри­торию. Если, например, в каком-нибудь месте свирепствует эпидемия, то апачи выставляют на ведущих к этому месту тропах мертвую сову или ее вырезанное из дерева изображение в качестве «сигнала смерти». Когда у апачей вспыхнула эпидемия оспы, на всех дорогах, ведущих в их страну, были выставлены изображения совы, и так как ни один инде­ец не отважился проникнуть на эту территорию, то болезнь не распро­странилась за пределы весьма небольшого района.

Главная цель такого рода знаков - предохранить путника от несчас­тья и направлена к его благу. Но существуют и другие сигналы, пода­ваемые для того, чтобы призвать на помощь и направить желающего оказать эту помощь в точно обозначенное место. Такие знаки я наблю­дал на Лабрадоре у индейцев монтанье-наскапи, которые живут в усло­виях субарктического климата на огромной, пустынной охотничьей территории, часто на расстоянии многих миль от своих ближайших со­племенников. Вследствие чрезвычайно трудных жизненных условий эти индейцы разработали целую систему сигналов для оказания взаимной помощи. На всякий призыв о помощи, обращенный к неизвестному пут­нику, должен прийти каждый, кто увидит сигнал, ибо уклонение от этого карается как тяжкое преступление. Кодекс чести пустыни повелевает немедленно спешить на помощь даже к ненавистному врагу, и это дей­ствительно всегда соблюдается. Сигналы о помощи подаются следую­щим образом: устанавливаются столбы с зарубками на перекрестках дороги и указывается точное направление палатки больного или нуж­дающегося в помощи. В большинстве случаев взывающему о помощи грозит голодная смерть. Проходящий мимо и заметивший такой знак

Сигнальные столбы индейцев монтанье-наскапи (Лабрадор)

Печать Т аркондема с двумя видами хеттского письма

либо немедленно спешит к месту несчастья, либо, если у него нет при себе никаких средств для оказания помощи или съестных припасов, прикрепляет к столбам знак, сообщающий, что он достанет необходи­мое и вернется позднее, или призывающий другого путника, который будет проходить мимо, к оказанию совместной помощи. По таким сиг­нальным столбам можно прочитать все необходимые подробности: уз­нать не только местоположение палатки, которую посетило несчастье, но и число заболевших и характер болезни. Обо всем этом можно уз­нать по форме и глубине сделанных зарубок. Путник, готовый оказать помощь, добавляет другие сведения, сплетая из веток венок и вешая его на ствол. Если зарубки окрашены в черный цвет древесным углем или если к сигнальному столбу подвешена черная палка, проходящий мимо может узнать по этим знакам, что помощь уже запоздала и что больные умерли.

Широко распространенные среди отсталых народов знаки собствен­ности также представляют собой не что иное, как объявление того, что такой-то предмет принадлежит такому-то лицу или группе лиц. Одно­временно они служат предостережением для возможных воров. Такого рода знаками собственности метятся каяки эскимосов и стада северных оленей лапландцев и тунгусов, которые являются групповой собствен­ностью. Лапландцы и тунгусы вырезают знаки собственности на ушах животных, а самоеды выжигают их на ляжках северных оленей. Каж­дым знаком собственности может пользоваться только его владелец, будь то отдельное лицо, семья или целый род. Никто другой не имеет права нигде его ставить. Арабы тоже выжигают на животных своих стад племенные знаки собственности, и все их верблюды, овцы и лошади имеют этот так называемый «васм». Знаки собственности известны и племенам канадских и североамериканских индейцев, тогда как в Южной Америке они распространены гораздо меньше, хотя, например, мбайя, ашлуслай и чиригуано метят своими знаками собственности животных, рабов, орудия и даже жен.

Современные скотовладельцы цивилизованных стран заимствовали для своих животных этот древний обычай как наиболее удобный. Так, например, на беговых лошадях выжигается герб их конюшни. К подоб­ной же категории знаков относятся, по сути дела, и метки на нашем белье, чемоданах и портфелях.

Другая категория средств информации направлена не столько к ши­рокой публике, сколько к определенному лицу или точно обозначенной группе. Такие сообщения, как, например, купеческий приказ, могут но­сить частный характер, либо иметь политическое или дипломатическое значение.

Хеттский цилиндр-печать

Сюда относятся резные жезлы австралийских вестников, которые, впрочем, имеют скорее мнемотехническое значение, так как требуют истолкования нанесенной на жезлах резьбы передающим лицом. Выре­занный на жезлах текст является своего рода памяткой для вестника и содержит либо приглашение на праздник или на обряд инициации, либо торговое поручение. Такой резной жезл, посланный с гонцом «фирмой» Песочных людей в адрес «фирмы» Кенгуру, может, например, сопро­вождаться посылкой наркотического растения питьюри с просьбой сроч­но уплатить за него копьями и бумерангами.

Так называемые «дипломатические пакеты», или «дипломатические жезлы», посылаемые отдельными племенами друг другу, имеют меж­дународный характер. Так, например, североамериканские индейцы послали правительству США пакет с украшенным перьями початком маиса, полая внутренность которого была наполнена табаком (предло­жение выкурить трубку мира). Початок был обвит посередине шерстя­ным шнуром, украшенным желтыми перьями. Весть эта означала: «Мы готовы выкурить с президентом трубку мира». Другими словами, это было предложение мира.

Когда луцзу Восточного Тибета объявляют своим врагам войну, они посылают им утыканный перьями резной жезл, который означает, что в пути уже находится много сотен воинов, готовых со скоростью птицы вторгнуться во вражескую территорию. Африканские ньямньям при объявлении войны кладут на тропу врага початок маиса и куриное перо, а над ними привязывают к ветке стрелу. Это значит, что каждый, кто отнесется с пренебрежением к этим знакам, умрет от стрелы, особенно же, если он попытается начать грабить поля или убивать кур.

Жезл вестника (Кимберлей, Западная Австралия)

Послания или письма такого рода могут иметь иногда крайне интим­ное содержание и представлять собой нечто вроде любовного письма. К этой группе относится известное письмо девушки юкагирки, нацарапан-

Любовное письмо юкагирки

ное (по-видимому, не без европейского влияния) на куске березовой коры, - один из излюбленных «тосов», составлением которых с особым при­страстием занимаются юкагирки. Между прочим, оно было расшифро­вано Вейле и содержит в себе печальные вести о любовном разочарова­нии. Обманутая девушка, автор письма (С), сидит у себя дома (А). Пересекающиеся линии означают печаль. Точки наверху справа от С- коса девушки. Ее соперница F-русская в юбке и с косой. G- неверный возлюбленный, чьи отношения к русской выражены пересекающимися линиями в верхней части рисунка. Линия J,ведущая от соперницы к А, пересекает линии любви, ведущие от А к автору письма. М- мысли по­кинутой о преданности, О - юкагирский поклонник, который пьггается завоевать ее расположение. Ри Q- дети неверной парочки Ри G.Вот, в целом, приблизительное содержание письма: «Ты меня покинул ради этой русской, которая запрещает тебе вернуться ко мне. Возможно, вы даже произведете на свет детей. Я буду продолжать хранить тебе верность и никогда не утешусь, хотя меня любит другой человек».

Другим вариантом таких личных или общественных сообщений, исполь­зующих приемы мнемотехники, являются облегчающие запоминание счет­ные коробки, шнуры узлового письма и пояса вампум. Чтобы «записать» число или событие, эквадорские кара отсчитывают гальки различного цвета и формы и хранят их в маленьких деревянных ящичках. Такими же коро­бочками пользуются на перуанском побережье в статистических целях. Но более известны знаменитые кипу, или квипу, - шнуры с узловым пись­мом, найденные в могилах древних перуанцев. Они употреблялись глав­ным образом для «записи» официальных данных сумм, собранного налога и тому подобных административных бухгалтерских записей. Состоят они

из сложно расположенных, завязанных узлами шнуров, прикрепленных к резной деревянной палке. Таким узелковым письмом были написаны даже стихи и другие литературные произведения. Но главным его назначением было наряду с живой речью облегчать запоминание. Цвета, в которые ок­рашены отдельные шнуры, означают, к чему относится запись (к какой провинции, племени, группе человеческого общества и т.п.), в то время как цифры обозначаются формой узлов. Делались даже «примечания» пу­тем присоединения дополнительного шнура. Архивы кипу охранялись спе­циальным правительственным чиновником - «кипу камайох». Но узловое письмо было знакомо не одним только обитателям Перу. Письмо кит было известно также в древнем Китае и в находившихся под его влиянием странах, и им до сих пор еще, хотя и в упрощенной форме, пользуются различные индейские племена Южной Америки.

Употреблявшиеся иногда вместе с рисунками пояса вампум севе­роамериканских индейцев представляли собой главным образом офи-

«Зимний отчет» вождя «Одинокая собака», нарисованный на шкуре бизона (индейцы сиу)

циальные документы и договоры. Вначале правильно «прочитать» их с двумя точками - первая остановка: остров, на котором имелись две хи­жины. Рядом с островом вновь появляется автор, чтобы пояснить, что охотники отправились затем на второй остров (где не оказалось ника­кого жилья); там они спали две ночи, как показывает это человек с дву­мя поднятыми пальцами. На этом месте история приобретает захваты­вающий интерес. Как показывает жест следующего человека, были замечены два тюленя (жест его двух вытянутых пальцев означает «тю­лень»), и охотники приготовились бросать свои гарпуны. Оба тюленя изображены символически одним рисунком. Но они были убиты не гар­пуном, а стрелой, выпущенной из лука. После того как цель охоты была таким образом достигнута, охотники стали собираться домой (лодка с двумя людьми, весла которых обращены вниз) и, наконец, смогли ото­спаться в своих постоянных зимних домах, представленных на после-

Охота на тюленей. Пиктографическое письмо эскимосов

Ацтекский катехизис

днем рисунке в изображении иглу. На этом заканчивается история тю­леньей охоты, «написанная» талантливым репортером.

Но какими бы живыми ни казались подобные «репортажи», все же они представляют собой лишь в большей или меньшей степени мнемо­техническое средство, которое по-настоящему можно понять только тогда, когда серия рисунков будет пояснена либо одним из участников, либо, хотя и посторонним, но хорошо знакомым с искусством эскимо­сов человеком. Показывать же такие рисунки просто без пояснения зна­чило бы предоставить толкование их целиком фантазии. Во всяком слу­чае оно могло бы дать лишь самое общее представление о «тексте», изложить который намеревался рисовальщик.

В странах, где коренное население издревле привыкло к начертанию и чтению таких серий рисунков, белые завоеватели часто использовали талант этих народов, прежде всего заставляя туземных художников изоб­ражать в форме таких пиктографических серий христианское вероуче­ние. Так, например, в Мексике католические священники заставили написать весь катехизис на огромных полотнищах, которые показыва­лись верующим во время богослужения. Длинная цепь развития приве­ла от натуралистического рисуночного изображения мысли или проис­шествия к появлению чисто линейных абстрактных символов, которые

Рисуночные знаки в шумерском, египетском, хеттском и китайском письме

мы называем буквами. Перейти от нарисованного изображения одним скачком к азбуке было невозможно, и лишь в очень постепенной после­довательности сменяли друг друга символически изображаемое пред­ложение, нарисованное слово, нарисованный слог и, наконец, те фоне­тически точно очерченные группы звуков, которые составили азбуку. О письме мы можем говорить лишь в том случае, когда одинаково изоб­ражаемые символы имеют неизменное значение, которое каждый уме­ющий читать может немедленно перевести на разговорный язык. Пись­мо является характерным признаком высокой культуры. Тенденция развития письма идет от натуралистически выполненного изображения к абстрактному символу, от индивидуального образа к обобщенному знаку, первообраз которого уже невозможно бывает установить из-за длительного и сложного процесса развития. Прекрасными примерами отдельных стадий такого развития служат, в частности, письменные знаки китайской, шумерской, вавилонской, ассирийской и египетской высоких культур.

Большинство египетских иероглифов можно в точности вывести из первоначального наглядного изображения предмета, которое преобра­зовалось затем в позднейший «абстрактный» письменный знак. Так, изоб­ражавшийся еще натуралистически около 2900 года до н. э. каменный кувшин после восьми последовательных метаморфоз превратился, на­конец, около 400 года до н.э. в знак «hnm»,а употреблявшийся для вы­ражения абстрактных понятий знак путем, размягченных и разглаженных пемзой кож живот­ных. В результате отпала необходимость в свиткообразных «книгах» из папируса и возникла новая, прямоугольная форма книги.

Но пергамент был очень дорогим материалом, с которым приходи­лось обращаться очень экономно. Вследствие этого более старые тек­сты часто смывали губками, после чего кожу начисто соскребали и употребляли для нового письменного документа. Эти мероприятия, преследующие цели экономии, в ряде случаев позволили современной

Эволюция форм китайского письма

Китайское слоговое

письмо

науке обнаружить и расшифровать под позднейшими рукописями бо­лее древние и сделать доступными для нас тексты этих «палимпсестов» (от греческого πocλιv ψεφτoςценности.

Во всем мире нет ни одного народа, который не считал бы воспита­ние своего потомства своей важнейшей обязанностью. При этом идеал воспитания всегда имеет два аспекта: один, заключающийся в передаче необходимых для существования технических знаний в рамках данной культуры, и второй, представляющий собой важную и выполняемую с большой тщательностью задачу ознакомить ребенка, подростка и, на­конец, юношу и девушку с основами этических, духовных и социальных ценностей, составляющих базис общественной жизни.

Средства, при помощи которых достигаются эти цели, так же разно­образны, как и оттенки кожи различных народов или диалекты и языки, на которых они говорят, но сами цели одинаковы. Именно это чувство внутренней ответственности по отношению к будущему поколению и отличает человека от животного. То, что у первобытных народов пе­чатная книга в качестве средства воспитания заменяется устной речью, и тот факт, что профессиональный учитель в нашем понимании этого слова им неизвестен, - все это не так уж существенно: ведь у них отцы и матери и, в первую очередь, почтенные старцы, мудро и с достоин­ством ведут корабль воспитания по руслу устных традиций племени.

К какого же рода жизни подготавливают своих юных учеников вос­питатели народов, не имеющих писаной истории? Хотя они и не знают большинства приборов и оборудования, которые мы считаем «необхо­димыми», их мир все же во многих отношениях богаче, полнее и слож­нее стандартизованной жизни цивилизованного мира. Чем ближе об­щественный уклад к колыбели первобытного человечества, чем он древнее и изолированнее, тем дальше все представления этого мира от чашей современности, от нашей узкоспециализированной мысли.

Так, прежде всего, почти не существует границ, отделяющих види­мый мир от невидимого. Камни, скалы, растения и животные, луна и звезды - все это живые партнеры человека и носители дружественных ему или враждебных сил, чье милостивое влияние приобретается чело­веком благодаря неустанной бдительности и колдовству. Даже упот­ребление предметов повседневного обихода, палок-копалок, западней, жерновов или корзин зависит от определенных магических традиций и

от табу, которые могут нам казаться ненужными, но которые для пер­вобытного человека представляют такую же реальность, как день и ночь, рыба и дичь или зерно дикого растения. В обществе, которое в целом чувствует себя ответственным за поступки каждого принадлежащего к нему человека, несоблюдение таких неписаных, но все же жизненно важных законов нередко влечет за собой смерть нарушителя.

У зуньи, например, все вещи и предметы пользуются уважением и счи­таются «хо’и», или «живыми существами». Калифорнийцы тюбатулабал не отважились бы выкопать ни одного корня «священного» растения джимсон (Datura meteloides),не обратившись к нему предварительно с краткой приветственной речью. На всех членов племени кри обруши­лось бы несчастье, если бы какая-либо женщина или девушка пренебрег­ла хотя бы одним из дней уединения, ежемесячно посвящаемых луне. Вера в то, что нарушение священных правил племени из-за небрежности одного человека может поставить под угрозу безопасность всего обще­ства, превращает обязанности воспитания у первобытных народов в дело, жизненно важное для всего племени. Опасности, грозящие человеку со стороны природы, и неугасимая жажда мести, которой охвачены бесчис­ленные духи, заставляют первобытных людей воспитывать молодое по­коление в духе покорности и в сознании своей ответственности, - каче­ства, неизвестные нашей современной цивилизации.

По одной этой причине в детях первобытных народов уже с самого раннего возраста воспитывают заботливое и почтительное отношение к силам окружающего мира. Если новорожденный кажется достаточно жиз­неспособным, сразу же по окончании строго соблюдаемых обрядов, со­провождающих рождение ребенка и наречение его имени, его колыбель и тело при помощи талисманов, молитв и добрых пожеланий поручаются милости невидимых сил. Но за развитием души следят еще более тща­тельно, чем за развитием тела. Шаг за шагом подрастающему ребенку передается мудрость древних времен. С самого младенческого возраста ребенка мать неустанно носит его с собой, продолжая выполнять свои повседневные обязанности, связанные с собиранием дров и растений, по­севом и уборкой урожая и изготовлением предметов домашнего обихо­да. Путешествует ли он с ней, сидя верхом на ее бедре, как это обычно для Африки, или знакомится с миром из-за ее спины со специальной под­ставки, какую употребляют индейцы для ношения детей, ребенок прини­мает участие во всех движениях и во всей деятельности матери и вскоре начинает тянуться ручками к орудиям, которыми она работает. Широко открытыми глазами следит он за ее движениями во время священного танца и за тем, как она обращается с обрядовыми предметами, и слушает ее беседы с духами и покойниками.

В самом нежном возрасте ребенок первобытного народа всецело принадлежит матери, которая называет его всякими ласковыми имена­ми и всячески проявляет свою любовь к нему. Индейцы чикасоу в Ок­лахоме укладывают, например, спать мальчиков на шкуру пантеры, чтобы к ним перешли ум и сила этого зверя, а маленьких девочек - на шкуру серны, чтобы они были такими же «нежными и грациозными».

Первобытные народы почти вовсе не применяют телесных наказаний к маленьким детям, но зато они располагают целым рядом других дис­циплинарных мер. К таким безобидным, но действенным средствам при­надлежит, например, обычай пангве заставлять звучать около дома «го­лос» могущественного духа (который воспроизводится мальчиками или мужчинами при помощи «волчка») для того, чтобы внушить непослуш­ным детям уважение и страх перед Эд зибонго, пожирателем детей. Иногда снаружи бухают по земле деревянным шестом, причем кто-нибудь таин­ственно шепчет: «Злой человек... он пришел...» Такие воспитательные методы уже у самых маленьких детей вызывают представление о могу­ществе неведомых духов. Такой же обычай существует и у индейцев чип- певаев, грозящих непослушным детям лапой мед ведя, которая «придет и унесет их». Угрозу иногда претворяют в жизнь, при этом в палатку сна­ружи просовывают старый мокасин, привязанный к палке, что наводит на маленьких «преступников» невероятный ужас.

Иногда для «убедительности» прибегают к легким шлепкам, кото­рые, однако, никогда не превращаются в тяжелые телесные наказания. Своеобразное телесное наказание, имеющее место у племени кри, со­стоящее в том, что мать царапает ноги и бедра непослушного ребенка двухзубой челюстью морской щуки до крови, основано на веровании, что такое «кровопускание» полезно ребенку. Едва ли здесь нужно осо­бенно подчеркивать, что дети всех племен приучаются к соблюдению общепринятых гигиенических правил. Стремление приучать детей к телесной чистоте особенно сильно выражено у эскимосов и у различ­ных индейских племен, дети которых уже в самом юном возрасте па­рятся в банях и купаются в реке, даже если для этого предварительно приходится делать во льду прорубь для купанья.

Как и у наших детей, лучшим учителем у первобытных народов счи­тается хороший пример, особенно при соблюдении этикета, благоприс­тойности и такта, которые вообще подчинены крайне сложным представ- тениям. Так, например, чувство стыда ни у одного человека не является прирожденным, что доказывают совершенно различные проявления это- го чувства в различных местах земного шара. Маленькая папуаска нор ла Новой Гвинее отнюдь не стыдится своей наготы, но красавица зарде­ется от безграничного смущения, если кто-нибудь случайно увидит ее

без клочка материи, который свешивается с головы у каждой, соблюда­ющей приличия обитательницы деревни. Различные африканские и юж­ноамериканские племена, которые с достоинством разгуливают в совер­шенно нагом виде, страшно стыдятся, если их увидят за едой.

Индейский ребенок на спине у бабушки (индейцы монтанье- наскапи, Лабрадор)

няющими неприятное слово «эдук» - «отхожее место», - слово, кото­рое никогда не произносит тактичный пангве.

Столь сильно развитое чувство благопристойности распространяет­ся иногда даже на мир птиц. Так, например, огнеземельцы ямана верят в то, что их предки когда-то, много лет назад, оскорбили крайне обид­чивую птицу лахува (появление которой возвещает наступление весны I своими громкими возгласами: «Пришла весна! Вон летит лахува!»; оби­

ки этих неосмотрительных соплеменников при виде птицы лахува зас­

О весьма свободомыслящих западноафриканских пангве Тессман сообшает, что у них слово «озон» (стыд) не сходит с языка и что они презирают за «невоспитанность» белого исследователя, не понимаю­щего их тонких намеков - таких, например, как: «Мне нужно сходить за дровами» или «Я быстренько сбегаю посмотреть западни», к кото­рым они прибегают для выражения их естественной нужды. Если такой благовоспитанный пангве приходит в другую деревню, он тотчас же тактично осведомляется о «жилище хозяина деревни» или спрашивает: «Куда я могу обратиться в случае, если меня будут преследовать?» Все эти обороты являются выражениями «образованного человека», заме­женная такими возгласами птица наслала вместо весны запоздалую зиму', от снега и льда которой погибли многие ямана. Поэтому теперь потом­тывают в молчаливом почтении и остерегаются некстати разгневать ее каким-либо шорохом.

Еще большей осмотрительности требует у первобытных народов соблюдение сложных обычаев приветствия, так как, по их представле­ниям, несоблюдение их может навлечь несчастье, болезнь или войну. Некоторые племена при виде чужого человека до тех пор остаются си­деть на корточках, пока тот не приблизится и не заметит их миролюби­вой позы. Другие свидетельствуют свое глубокое почтение, становясь на колени или падая ничком на землю. Для приветствия снимают голов­ной убор, обувь и другие предметы одежды, а в некоторых случаях чув­ство уважения к пришельцу повелевает избегать его взгляда и поверты­ваться к нему спиной. Многие племена считают невоспитанным даже хотя бы заговорить с чужим человеком, они приглашают его жестами

принять участие в трапезе и заговаривают с ним лишь после того, кат он отдохнет. Когда Стефанссон сделал визит одному племени в районе Маккензи, приветствовать его явилась вся локальная группа, и каждыг член племени поочередно выходил из толпы, обращаясь к исследовате-

лю с такими словами: «Меня зовут так-то. Я тебе друг. У меня нет при себе ножа. Как тебя зовут?» Одна из самых распространенных форм приветствия заключается в том, что двое встретившихся друг с другом трутся носами. Этот обычай часто служит также выражением располо­жения и любви. Миокито Гондураса «целуют» своих маленьких детей носом и называют это «слышать их запах». Один исследователь, кото­рый долго жил среди этого племени, нашел, что «наша манера цело­ваться вызывает у них отвращение и рассматривается как смягченная форма каннибализма».

Ребенок, естественно, с самого раннего возраста наблюдает все эти обычаи и перенимает их без дополнительных наставлений. Подрастая, он в первые годы еще пользуется преимуществами своего нежного воз­раста, потому что многие народы годы детства и юности вплоть до по­ловой зрелости считают ангельским состоянием, когда с человека нельзя требовать какой-либо ответственности за свои поступки. Ребенок про­сто не может совершить беззакония, и ему быстро и охотно прощают его шалости. У многих западноафриканских племен, например, детство, по словам Тессмана, рассматривается «как предварительная стадия че­ловеческого состояния, подобная стадии гусеницы, которая позже пре­вращается в бабочку». Пангве делят всех людей на «хороших» (бебин) и «плохих» (бонгус) и, не колеблясь, относят всех детей к категории бебин. Тот же исследователь сообщает, что даже двадцатидвухлетние юноши пытались оправдывать совершенные ими нарушения существу­ющих этических законов, утверждая, что они «еще дети, а дети всегда хороши». Такое же представление присуще и индейцам, что подтверж­дается выступлениями на священных церемониях зуньи так называе­мых клоунов-койемчи, которых представляют взрослые, но которых считают «сказочными детьми».

Когда же подходит к концу золотое время раннего детства, сыновья выходят из-под нежного попечения матерей и льнут к отцам, чтобы научиться у них искусству охоты, устройства ловушек, рыболовства и ведения войны. Врожденное чувство почтения к отцам вызывает у них с ранних лет мечту получить игрушечные оружия и орудия, подобно тем, которыми пользуются отцы, желание научиться ими владеть. Они ловят кузнечиков и мышей в крошечные западни, представляющие со­бой точные копии больших западней отцов. Наряду с этим прекрасны­ми научными пособиями для молодого поколения служат рыболовные снасти, земледельческие орудия, мешки для добычи, самострелы, ба­рабаны и множество других маленьких предметов. В результате подра­стающий мальчик быстро овладевает под присмотром отца и его дру­зей всеми техническими навыками, необходимыми для жизни.

Мальчик, прошедший обряд посвящения, получил настоящее оружие - копья-ассегаи

Так же обстоит дело и с девочками, которые, сначала играя, а затем побуждаемые чувством честолюбия, учатся у матерей искусству шить мокасины, собирать желуди, прясть, ткать и т. п., вплоть до проникно­вения в косметические тайны с целью украшения своего лица и тела. Нет такого племени, где родители бы беспрестанно не старались как можно раньше посвятить своих детей во все материальные и духовные области знания, обучая их не только ремеслам и прикладным искусст­вам, но в первую очередь внушая им почтение к предкам, знакомя их с духами, населяющими окружающий мир, и со всеми основами их тра­диций и верований.

Так, постепенно дети выходят из «ангельского» состояния невинно­сти и вступают в сложный возраст полового созревания. И точно так же, как и в нашей общественной среде, им приходится отныне бороться со всякими проблемами, которые находят свое выражение в разного рода поступках и неуравновешенности, столь типичных для этого воз­раста. Их игры становятся не столь невинными, и их поступки начина­ют отражать этический уровень племени. Иногда они становятся чрез­вычайно робкими и замкнутыми или, напротив, подражают поступкам взрослых, будучи еще в таком возрасте, когда развлечения должны бы носить более невинный характер.

Дети многих африканских, меланезийских и других племен развива­ются особенно быстро, в то время как другие еще долго предпочитают симулировать состояние невинности, из которого они уже вышли. В этом возрасте дети часто кощунственным образом копируют священ­ные церемонии взрослых. В то время как, например, родители пангве с зеликим почтением хранят черепа предков в деревянной бочке, их дети сооружают из пальмовой сердцевины маленькие бочонки, куда прячут обезьяньи черепа; при помощи их они копируют священные танцы с черепами, исполняемые их родителями во времена бедствий, чтобы вымолить помощь у умерших.

Да и сами родители начинают постепенно менять свое отношение к детям. Им уже не так быстро прощают их шалости и пока они не при­надлежат еще к избранному кругу тех, кто прошел установленные для молодежи церемонии инициации, с ними обращаются уже менее не- кно. Они лишаются своих привилегий детства и в то же время их еще не принимают за взрослых.

В семьях иногда изрядно злоупотребляют этим переходным состоя­нием, возлагая на подростков неприятные обязанности. Старшие бра- *ъя и сестры заставляют их оказывать всякого рода услуги, но им по- прежнему не разрешают пользоваться преимуществами взрослых. Так,.-^пример, юноша племени юалайн (Восточная Австралия), еще не при­

нятый в племя как мужчина, не имеет права зажигать огонь, что счита­ется проявлением мужской силы. У индейцев племен крик мальчики- подростки должны были «зажигать трубки, приносить дрова, готовить черный напиток воинов и выполнять всю тяжелую работу на деревенс­кой площади». Старый исследователь Суон высказал мнение, что под­невольный труд «подстегивал их честолюбие, так что они презирали всякие препятствия, лишь бы только раздобыть скальп или, как они го­ворили, принести домой волосы» - подвиг, после совершения которого они считались мужчинами.

У большинства племен достижение юношами и девушками половой зрелости служит официальным поводом для торжественного принятия их в общество взрослых. Отсутствие церемоний инициации является не правилом, а исключением. Но даже там, где такие торжества как будто не приняты, как, например (по данным Тюркетиль), у эскимосов Гудзо­нова залива и (по данным Вугелина) у калифорнийских тюбатулабал, - мы знаем, что молодые девушки калифорнийских индейцев «регуляр­но обучались матерями и бабушками всем женским делам», а старей­шины племени часто делали «юношам сообщения об охотничьих обы­чаях и общем поведении». А об эскимосах сообщают, что девушки по достижении ими половой зрелости меняли одежду и носили такие же шапки, «как и взрослые женщины».

Но устраивается ли официальное празднество или нет, известно одно: у всех племен именно ко времени половой зрелости юношей и девушек усиленно обучают техническим навыкам взрослых и посвящают в мо­ральные и религиозные представления, и девушка или юноша только тогда признаются полноценными членами общества, когда они овладе­вают ремеслом и знают заповеди и запреты взрослых. Там же, где в обычае «конфирмация», или церемония инициации молодежи, ей все­гда предшествует строго определенный период систематического обу­чения, причем предметами этого обучения являются главным образом физическая закалка и посвящение в тайные правила религиозного риту­ала. Этот период обучения завершается обрядом инициации.

Об этом важном празднестве, во время которого молодые люди офи­циально принимаются в племя как взрослые, очень много говорилось и писалось. К числу лучших знатоков в этой области принадлежит в пер­вую очередь швейцарский исследователь Феликс Шпейзер, который пред­полагает, что в основе примитивного обряда инициации лежит причаще­ние важнейшей пищей племени. Ибо эти совершенно необходимые для существования растения и животные охраняются мистическими силами, которые оделяют своими дарами только тех, кто стал достойным этого, пройдя через церемонию инициации. Ребенок, которого кормили его

родители, теперь вырос. Но перед тем как стать взрослым, он должен сначала добиться милости могущественных демонов плодородия, чтобы они предоставляли ему необходимую пищу. Поэтому в период подго­товки, между детством и обрядом инициации, молодой человек не смеет прикасаться к этим важнейшим видам пищи, они являются для него табу.

Этими колдовскими силами, распорядителями съедобных растений и пригодных в пищу животных, являются у народов древнейших куль­тур духи предков, - чем отчасти объясняется церемонное почитание предков, которое сохранилось в религиях многих высоких культур. В земледельческих культурах роль предков переходит к демонам плодо­родия, хотя предки продолжают играть важную роль в качестве посред­ников между этими демонами и смертными. Именно предки помогают подрастающему молодому человеку снискать милость могуществен­ных духов, и они же наделяют физическими способностями, связанны­ми с превращением его во взрослого человека. Для того чтобы заслу­жить милость духов, ребенок должен сначала умереть, чтобы затем возродиться взрослым, - превращение, символически инсценируемое на всех церемониях инициации. Предшествующий заключительному об­ряду инициации ход подготовки получил свое логическое развитие именно из этой идеи: она начинается с пищевых табу, после чего «ре­бенка» похищают духи предков, которые должны руководить его су­ровой подготовкой; эта подготовка заключается в отделении его от ос­тальных соплеменников и в тщательном обучении его старейшинами, которые носят маски духов. Среди изучаемых предметов важное место занимает учение о пище и ее приготовлении. Тело подростка подверга­ется строжайшей дисциплине до тех пор, пока, наконец, юноша не бу­дет подготовлен к «причащению» под руководством одного из «духов», представляющих душу предка. По окончании торжественного обряда инициации отменяются наложенные на пищу табу, и взрослые мужчи­ны признают новопосвященного равным себе.

Но такого рода церемониям подвергаются не только мальчики. В частности у народов первобытных культур, у которых охота (ею зани­мались мужчины) имела в жизни племени такое же значение, как и (вы­полняемое женщинами) собирание диких растений, оба пола должны были проходить такого рода подготовительный период во время поло­вого созревания. У народов же земледельческих культур, у которых возделываемые растения имеют несравненно большее значение, чем добываемые на охоте животные, обряды посвящения девушек часто зат­мевают обряды посвящения юношей.

Юноши во время подготовки должны прежде всего представить до­казательства того, что они вполне обладают подобающей мужчине фи-

Обучение фехтованию - важная часть в воспитании юношей узулусов

зической силой. Они подвергаются всякого рода испытаниям на храб­рость, и символическая «смерть» ребенка перед его возрождением в виде взрослого часто принимает формы настоящей пытки. Длительный период физических и духовных испытаний проводится в уединенном месте, среди девственной природы, вдали от домашнего уюта и в изоля­ции от другого пола. Под руководством стариков, играющих роль ду­хов, юношам приходится проходить чрезвычайно суровый курс обуче­ния. Своего кульминационного пункта период подготовки достигает с раскрытием священного мифа о происхождении племени, тайны кото­рого никогда не открывают женщинам. Познавшие этот миф юноши считаются готовыми к священному причащению.

Никакого возрастного ценза для сдачи такого «экзамена» не уста­навливается. Кандидаты могут иметь девять или десять, пятнадцать или шестнадцать лет. Иногда им приходится ждать, пока не составится до­статочно большая группа учеников для подготовки. В других случаях обряд инициации ускоряется или задерживается иными причинами, на­пример, климатом или наличием съестных припасов.

Как же совершается эта церемония? Узнать о том, каким образом протекают подготовка и «причащение», чрезвычайно трудно, потому что они относятся к самым священным проявлениям общественной жизни племени и совершаются под покровом полной тайны. Для посто­роннего человека обряды эти совершенно недоступны, вследствие чего приезжему исследователю их почти невозможно описать. Поэтому тай­ны обрядов инициации могут быть открыты нам только такими иссле­дователями, которые провели среди данного племени долгие годы и у которых, кроме того, имеется необходимое этнографическое образо­вание, то есть учеными, вроде, например, англичанина Хауитта, кото­рый был принят в члены австралийского племени курнаи и сам подвер­гся обряду инициации, или патера Гузинде, которому довелось пережить и испытать то же самое среди огнеземельцев селк’нам на крайней юж­ной оконечности южноамериканского континента. В частности, лич­ный опыт и сведения, полученные Гузинде среди селк’намов, дают чрез­вычайно интересный материал о сущности обряда инициации у примитивных народов.

Лишь после длительных совещаний старейшины племени решаются выполнить «тяжелую обязанность», то есть назначить дату для периода испытания, во время которого юноши должны быть посвящены в ин­тимнейшие тайны племени, прежде чем им будут предоставлены при­вилегии взрослых. При этом также не устанавливается никакого возра­стного ценза, а допускаются лишь только мальчики, которые достигли необходимой степени духовной и физической зрелости, находящей свое выражение в линии поведения - в сдержанности по отношению к женс­кому полу, в силе воли и, главное, в способности нерушимо хранить вверенную тайну. Гузинде приводит слова стариков: «Мы наблюдаем за юношей, чтобы установить, способен ли он молчать, достаточно ли он уже отошел от игр маленьких детей и освоил ли он уже предстоя­щую ему в будущем работу. Если он не удовлетворяет нашим требова­

ниям, мы заставляем его ждать до следующего праздника». Если ре­зультат наблюдения оказывается благоприятным, юношу принимают в «клокетены», то есть в посвящаемые. Как только наберется группа маль­чиков, которых нужно обучать, им назначают учителя, в большинстве случаев отца старшего из участников. После этого старики подыскива­ют подходящее для «школы» место, совершенно уединенное, предпоч­тительно у опушки леса, отделенное широкой полосой пампы от стоян­ки племени и в то же время недалеко от морского берега, там, где можно найти достаточное для охоты количество гуанако и диких гусей, чтобы обеспечить учеников пищей. Юноши прощаются тогда со своими семь­ями, причем женщины начинают громко плакать и причитать. Тулови­ща клокетенов раскрашиваются красной краской, и они, «дрожа от стра­ха», следуют за своим учителем по направлению к «ха’ин» - «большой хижине», или школе.

Едва успеют они туда прийти, как к ним является знакомый им уже с детства замаскированный «дух», страшный Шо’орте, который вызывает каждого клокетена в отдельности на борьбу. Когда ученик, изнемогая, с проступившим на лбу от страха потом отказывается от сопротивления, собравшиеся мужчины приказывают ему снять собственноручно маску Шо’орте с его головы. Сделав это, он, к своему безграничному удивле­нию, видит лицо одного из своих соплеменников, который обычно пред­ставляет «духа». Под угрозой смерти в случае нарушения тайны ему со­общают тогда, что Шо’орте, чей пугающий образ должен наводить страх на женщин и детей, является таким же смертным, как и он сам.

Установленный порядок ежедневного обучения чрезвычайно суров. Предписывается даже, какие позы следует принимать, находясь в свя­щенной хижине-школе. Ученик не смеет ни разговаривать, ни смеять­ся, взор его всегда должен быть опущен долу. Пища его ограничивает­ся до минимума, и он должен довольствоваться лишь несколькими часами сна. Днем и ночью, всегда под руководством старейшины, со­вершаются длинные экскурсии по лесам и горам. Чтобы овладеть стре­лой и луком, каждый клокетен должен регулярно упражняться в стрель­бе по заданной цели, и когда он, усталый, наконец возвращается в «большую хижину», ему приходится стоя, как установлено, на вытяж­ку, выслушивать длинные лекции о поведении, морали и истории пле­мени. Основным содержанием этих «лекций» являются «трудолюбие, верность долгу, уважение к старшим, повиновение родителям и род­ственникам, альтруизм и готовность к оказанию помощи, обходитель­ность и супружеская верность», а их целью - воспитание «настоящих мужчин и верных защитников племенных традиций». После того как клокетен усвоит духовные основы, его посвящают в мифологические

тайны племени. Он узнает, что не только Шо’орте, но и все «духи», которых женщины и дети считают сверхъестественными существами и чтут их, являются всего лишь переодетыми мужчинами, красящими свои тела в красный, белый и черный цвета и надевающими на голову маску. Самыми могущественными «духами» являются Халпен (появляюща­яся, к смущению женщин, в «венском образе») и ее супруг Шо’орте.

Может пройти несколько месяцев, прежде чем курс обучения дос­тигнет своего кульминационного пункта - раскрытия испытуемым свя­щеннейшей тайны мифа о происхождении племени селк’нам. Этот миф, рассказываемый старейшинами, начинается следующими словами: «В старое время на Исла Гранде (Большом острове) было уже много лю­дей. В то время солнце и луна, звезды и ветры, горы и реки бродили здесь еще в образе людей, подобных нам...» Согласно этому мифу, гос­подствующее положение в племени ранее принадлежало женщинам. Но женщины обманывали мужчин, и те восстали против них. Во время этого восстания животные, солнце, луна и другие силы природы приня­ли свой нынешний образ и бежали туда, где они пребывают теперь. Вслед за этим ради безопасности своего собственного будущего муж­чины приняли решение сочинить легенду о замаскированных духах, которых с тех пор изображают сами мужчины. Тот, кто выдаст тайну, будет тут же убит, - однако в этом никогда не было надобности, пото­му что мужчины племени селк’нам берегли свою тайну на протяжении столетий и берегут ее и по сей день; и поныне они в последние дни подготовительного периода при свете луны медленно и торжественно выходят из «большой хижины» в пампу, чтобы внушить женщинам по­чтительный страх, и в сопровождении новых хранителей тайны, быв­ших клокетенов, возвращаются в ха’ин.

Если мы вспомним, что селк’намы принадлежат к примитивнейшим собирателям и охотникам, то нам остается только подивиться их глу­бочайшей серьезности и тому, какое воспитательное значение они при­дают моральным ценностям. В сравнении, например, с нашим «энцик­лопедическим» школьным обучением, при котором воспитанию моральных качеств придается несравненно меньшее значение, воспита­ние у селк’намов далеко не столь «дико». Столь же серьезное впечат­ление производят и методы обучения, которые наблюдал Хауитт у ав­стралийского племени собирателей и охотников.

У всех племен, у которых имеют место обряды инициации кульми­национным пунктом обучения считается посвящение в тайну мифа о происхождении племени. Таким же образом, например, узнают и ин­дейцы зуньи «подлинную» историю их священных связей с масками качина, в которых они устраивают торжественное шествие во время

«Духи» в масках, пугающие посвященных во время церемонии инициации(племя селк’нам, Огненная Земля)

Инициация у индейцев хопи.Бичевание посвящаемого

ежегодного праздника плодородия. Эти «божественные» маскарадные костюмы передаются по наследству из поколения в поколение.

Таким образом, многие мистические явления, которые мы привыкли считать баснями и сказками, как, например, истории о священных мас­ках, занимают в идеологии первобытных народов то же место, какое у нас занимают религия, история и этика. Для первобытных народов мифы столь же «достоверны», как для нас, скажем, сообщение о Карле Вели­ком или о французской революции, ибо духи прошлого, духи предков и магические силы природы непрестанно влияют на жизнь нынешних по­колений. Если их легкомысленно вызывают, они жестоко мстят, но зато осыпают всеми благами своих верных почитателей. Они живы для перво­бытных людей, чего мы не можем сказать даже о самых выдающихся деятелях нашей прошлой истории. Уже по одной этой причине учреж­денный в честь этих духов культ является делом огромной важности для каждого члена племени. Тот факт, что священные маски этих духов но­сят смертные, никоим образом не принижает их божественных свойств.

В обрядах инициации у многих народов сильнейшим образом под­черкивается мотив смерти и воскресения. Часто во время проводимого в уединении периода подготовки посвящаемые с головы до ног покры­ваются белой краской, чтобы показать, что в этот промежуточный пе­риод они не принадлежат уже к живым (их детство умерло) и что до приобщения их к демонам плодородия они являются не людьми, а ду­хоподобными существами. А перед завершающим испытанием на зре­лость не только их ум возбуждают чрезвычайными откровениями, но и тело их иногда подвергают настоящим пыткам.

Особенно жестоки в этом отношении ежегодные обряды инициации у индейцев мандан. Ранее в их ритуал входил обычай так называемого похк-хонг - «раскачивания на крюках». У посвящаемых надрезали в нескольких местах кожу, чтобы через надрезы можно было пропустить крюки. Эта операция производится неизвестным для юноши замаски­рованным человеком. Исследователь Маклеод так описывает этот обы­чай: «Священный дом индейцев мандан покоится на четырех столбах. Продетые сквозь кожу жертвы крюки связывают канатами, на которых испытуемого подтягивают в висячем положении к вершине одного из четырех столбов. Тело юноши обнажено, но в руке он держит сумку с лекарственными снадобьями. Щит его качается на одном из продетых сквозь его кожу крюков. Как только юношу подтянут к вершине стол­ба, помощник начинает его вращать вокруг столба в парящем положе­нии, в результате чего испытуемый теряет сознание. Когда он лишается чувств, присутствующие восклицают: «Умер!» - и его спускают вниз и укладывают на землю. Потерявшему сознание после раскачивания на

крюках запрещается оказывать какую-либо помощь. Его оставляют лежать вне священного дома на том месте, где он упал, до тех пор пока он либо умрет (что, однако, случается крайне редко), либо очнется сам. Участники этого представления верят, что великий дух либо «забирает его (то есть дает ему умереть), либо пробуждает к новой жизни».

Перенеся такую пытку в честь великого духа, посвящаемый должен принести ему в жертву еще мизинец левой руки.

Почти столь же жестоки и описываемые Тессманом пытки, которым подвергают молодых пангве. В «священный дом» приносят двести гнезд особенно злых муравьев. Помимо их укусов, посвящаемый должен еще вытерпеть прикосновение каких-то ядовитых стручков, от которых на коже образуются волдыри, причем все время выкрикиваются слова: «Мы убиваем тебя!» Перед началом периода уединения голые тела юношей раскрашивают в белый цвет смерти. Их половые органы прикрывают футлярами, украшенными перьями, и они ходят со специальными ксило­фонами, звук которых заставляет соплеменников убегать подальше от них. Когда их, наконец, принимают в племя, признав их мужчинами, они возвращаются домой, окрашенные в красный цвет жизни и радости.

Фантазия первобытных народов совершенно неисчерпаема по части измышления различных способов пыток, цель которых дисциплиниро­вать посвящаемых. Так, нуэры в районе Нила делают юношам попе­речные надрезы на лбу; папуасы нор Новой Гвинеи прокалывают своим юношам membraострыми травами и бьют их колючими розгами. Чрез­вычайно широко распространенный при посвящении обряд обрезания, который некоторые ученые называют «символической кастрацией», представляет собой в сущности не что иное, как еще одну форму сим­волической смерти.

Выкрашенные в белый цвет посвящаемые во время церемонии инициации с ксилофонами для предупредительных сигналов(пангве, Западная Африка)

Выдержав все эти тяжкие испытания, юноша и в самом деле чув­ствует себя новым человеком. Длительный пост, полученные уроки, познание мистических тайн племени, разрушивших представления его детства, и к тому же чувство, что он пережил муки посвящения, преис­полняют его гордым сознанием своего мужского достоинства, которое не покидает его уже в течение всей его последующей жизни. В этом гордом сознании он воспитывает и своих собственных сыновей и дела­ет все от него зависящее, чтобы и им дать такую же выучку для подго­товки их к посвящению - этому величайшему событию в их жизни.

Как видно из этих фактов, у первобытных народов не может быть и речи о совместном воспитании детей обоего пола. Суровая дисциплина при испытании мужества, полное различие между предметами, препо­даваемыми мальчикам и девочкам, строгие правила полового общения и, в первую очередь, магическое значение «лекций», читаемых в «уни­

верситетах» джунглей, - все это заранее исключает возможность со­вместного обучения мальчиков и девочек. В течение этого периода де­вушкам, как и юношам, доверяются тайны, связывающие их на всю жизнь, на строгом соблюдении которых покоится вся духовная жизнь племени. Эти тайны требуют полной изоляции полов, особенно во вре­мя обрядов инициации, когда формируются тело и душа.

Ввиду того, что у девушек половая зрелость проявляется в форме физического процесса, который поддается точному определению, мно­гие племена рассматривают первую менструацию как признак, свиде­тельствующий о достижении зрелого возраста. Во всем мире распрост­ранен обычай запирать девушек и женщин на этот период в маленькие, изолированные от остального племени, хижины, где они должны жить в полном уединении. В это время они едят с особых тарелок и пользу­ются особыми орудиями и инструментами (которые часто сжигаются после употребления) и возвращаются к своему племени после очисти­тельной ванны в свежем платье. И этот обычай можно толковать как символический ряд «смертей» и «воскресений», которые непрерывно следуют друг за другом в течение всех лет половой зрелости. Во время менструации полная изоляция от мужского пола является обязатель­ной, и нарушение этого закона могло бы повлечь за собой болезнь или смерть правонарушителя или даже всего племени.

Достижение половой зрелости считается радостным событием и, в частности, в Африке отмечается как праздник, с песнями и танцами. Брейткопф рассказывает, например, о таком празднике у кпандо в Того, которые пели в честь девушки по имени Дзодзеафефое такую песнь:

«Свежий овощ! Свежий овощ! Дзодзеафефое празднует свою поло­вую зрелость. Я отправился ее посмотреть. Ее отец так же богат, как и ее мать. В честь ее они сварили курицу и кашу из окро».

На Новой Гвинее девушку по случаю первой менструации одарива­ют такими подарками, как, например, новый набедренный пояс, брас­леты и ожерелья, сделанные из драгоценных собачьих зубов. Но преж­де чем получить эти дары, она должна пройти сложный курс, посвященный главным образом искусству ведения домашнего хозяй­ства и знакомству с историей племени. По окончании периода обуче­ния на ее грудях наносят надрезами священные символы лунного сер­па, и она должна отправиться к лагуне, где все подвергающиеся обряду инициации ложатся в неглубокую воду, и старые женщины расхажива­ют по их распростертым телам.

Теоретическое обучение часто д лится более месяца. У индейцев мбайя в Парагвае девушку обучает ее мать. Североамериканские индейцы также считают достижение половой зрелости у девушки важным периодом жиз-

Церемония инициации девушек у племени ван ьемба (нконго, Центральная Ангола)

ни. У апачей, например, церемонии посвящения девушек отличаются зна­чительно большей сложностью, чем церемонии посвящения мальчиков. Соплеменницы гоняют девушку, бьют ее и подвергают строгому экзаме­ну, после чего она под аккомпанемент барабана, преследуемая шутами и замаскированными демонами, должна танцевать на новом одеяле.

С ростом влияния женского пола у народов так называемых матри­архальных земледельческих культур празднование достижения девуш­ками половой зрелости приобретает все более торжественные формы. Так, в Западной Африке устраивают чрезвычайно сложные празднества для прославления девушек, достигших половой зрелости. Практикуе­мая народами более примитивных культур временная изоляция деву­шек в течение подготовительного периода приводит к развитию узких объединений в форме тайных обществ женщин, которые иногда даже захватывают в свои руки законодательную власть и держат мужское население своего района в страхе и беспокойстве. Чем больше власть таких объединений, тем строже бывают предписания посвящения, пред­шествующего окончательному приему в сообщество.

В «пансионатах» Йевхе на Золотом и Невольничьем Берегах^[37] послуш­ница обязана прежде всего сбрить волосы со всего тела. Она принимает холодную ванну, после чего ее натирают «священным» маслом. Старую одежду снимают и заменяют белой хлопчатобумажной, которую послуш­ница получает от верховной жрицы. В качестве еще одного знака, свиде­тельствующего о «смерти» ее прежнего естества, она получает новое имя

(пользование старым сурово карается). К тому же она должна изучить новый язык - агбуигбе, тайный жаргон всех членов общества, и подчиня­ется совершенно новым правилам поведения. Если ей встречается началь­ница, она должна стать на колени и хлопать в ладоши, соблюдая своеоб­разный ритм. Старшие женщины ежедневно преподают ей уроки пения: кроме того, она учится искусству прядения, плетения корзин и циновок и другим вещам, пока, наконец, она не достигнет той стадии зрелости, когда ее обучают составлению тайных ядов. Цель такого воспитания заключа­ется в стремлении «убить в девушке все естественные чувства». Только после достижения высшей степени самообладания она имеет право на короткое время покидать школу, чтобы заботиться о хозяйстве Йевхе. приносить воду и дрова. Если во время таких выходов она случайно встре­тит кого-нибудь из членов своей семьи, она должна обойтись с ним как с совершенно посторонним человеком.

Такое перевоспитание характера девушки достигается при помощи угроз и строгих наказаний. Когда, по мнению верховной начальницы Йевхе, девушка достигнет, наконец, высшей степени зрелости, она имеет право покинуть тайное общество и возвратиться в семью в качестве нового человека. Ее отпущение стоит в центре торжественной церемо­нии, называемой «деде ле Йевхе ме» (отпущение из Йевхе) или «деде ами ме» (отпущение из священного масла). Жрица, окропив девушку кровью только что зарезанной курицы и украсив перьями и цветами, отправляет ее домой к родителям. Дома ее принимают с великой радо­стью. Но еще целых четыре месяца она не может пользоваться родным языком и должна говорить на тайном языке агбуигбе.

Хотя ее пребывание в «пансионате» тайного общества носит лишь вре­менный характер, все же тот факт, что благодаря полученному ею образо­ванию она принадлежит к «просвещенным», оказывает большое влияние на всю ее последующую жизнь. Это влияние оказывается иногда настоль­ко сильным, что девушка принимает решение навсегда связать себя с тай­ным обществом. В этом случае она возвращается к сестрам Йевхе и обяза­на пройти еще целый ряд испытаний, в результате которых она может добиться очень влиятельного положения внутри этой группы. Даже если она потом и покидает тайный союз, чтобы выйти замуж, она в любое время может прибегнуть к авторитету этого общества с тем, чтобы союз, напри­мер, в случае супружеских раздоров, оказал ей помощь и установил ее права. В доме Йевхе она всегда находит защиту и приют, жрицы во всех спорных случаях становятся на ее сторону и могут заставить супруга оби­женной сестры внести значительный выкуп за ее возвращение к нему.

Следовательно, такие тайные женские общества не создаются лишь на короткий срок для совершения обрядов инициации и не распускают­

ся затем, как это было у народов более примитивных культур, а суще­ствовали до подготовки к инициации и продолжают существовать пос­ле ее завершения. Своим покровительством, оказываемым ученицам и после их отпущения, эти общества в значительной мере способствуют повышению роли женщин в семье и в обществе и росту их влияния. В Африке имеются сотни таких тайных женских союзов, как, например, общество Ниенго (это слово означает «водяная нимфа») в Южном Ка­меруне, общество Лезиму у бакоко и общество Санди у вей. Занимаясь официальными делами, члены общества имеют право сохранять инког­нито, прибегая к характерным черным деревянным маскам со специ­ально устроенной резной деревянной прической. Чтобы подчеркнуть «сверхъестественные силы» замаскированной, маска дополняется кос­метикой и фантастическим костюмом.

К числу наиболее известных тайных женских союзов принадлежит союз Бунду в Мендиленде (Нигерия); члены его подразделяются на три ранга: ранг послушниц, или прислуживающих, именуемых дигба, которые уча­ствуют также в качестве помощниц в религиозных церемониях; рангом выше их стоит нормех или дьяволица Бунду, которая выполняет прика­зания высшей повелительницы - совех. В то время как дигба занимают более или менее под чиненное положение, носительницы высших рангов осуществляют власть настоящего тайного судилища. Все личные приме­ты исчезают под панциреподобной маскарадной одеждой черного цвета. Руки и лица покрываются белилами, и резная черная маска закрывает целиком всю голову. Эти женщины обладают достаточной властью, что­бы наказать и даже убить каждого мужчину, проникшего на их священ­ную территорию. Онемевший и застывший от ужаса, стоит он перед «ма­гической» личностью совех. Если он все же отказывается уплатить требуемую с него сумму отступного, то в таком случае его либо прода­ют вне пределов племени как раба, либо молчаливо указующий на него скипетр совех обрекает его на немедленную смерть.

Если даже дигба сдаст экзамен и возвратится к своим, опыт, приоб­ретенный ею в союзе Бунду, будет и в дальнейшем способствовать ее чрезвычайно влиятельному положению в племени. Для того чтобы за­щитить себя от отнюдь не «слабого пола», мужчины тоже прибегли к мерам самообороны и со своей стороны стали образовывать тайные общества, в которых юноши надлежащим образом обучаются, чтобы обезопасить себя от угроз женщин. Эти тайные общества мужчин пред­ставляют собой настоящие клубы, в которых каждый член всегда явля­ется желанным гостем¹.

Обычно считают, что женские союзы возникли в противовес мужским. - Прим. ред.

Маска послушницы тайного общества Бунду (Западная Африка)

Влияние таких клубов, «пансионатов» и «университетов» джунглей ослабевает только тогда, когда возникают различные организации высо­кокультурных народов. Государство принимает на себя функции испол­нительной власти, в то время как духовенство ограничивается воспита­нием юношей и девушек, главным образом, в религиозном духе. Сложный характер тайных обществ утрачивается, и отдельные элементы культу­ры, на которых строилось могущество союзов, распадаются на различ­ные специальные области. В качестве современных пережитков тайных обществ можно назвать студенческие корпорации, объединения и бес­конечное множество рассеянных по всему миру клубов и лиг.

Воспитательные учреждения древних высококультурных народов по­чти не отличаются от наших, хотя разнообразие изучаемых предметов, тесная связь обучения с определенной религией и суровая дисциплина обеспечивали более широкое образование, чем это наблюдается в наше время. В связи с тем, что, например, у инков, ацтеков и египтян образова­ние было привилегией лишь высших классов и каст, оно достигло чрез­вычайно высокого уровня. Это же относится и к религиозным «универ­ситетам» ислама, буддизма и ламаизма. Люди в современном обществе стремятся заработать как можно скорее побольше денег сразу после сда­чи экзамена. Такой жажды денег не было у избранных групп богачей, имевших возможность получить высшее образование. Помимо того, они особо заботились о том, чтобы остальная часть населения продолжала находиться в полном невежестве. Как указывает Хёльткер, во времена Ицкуатля, четвертого короля Мексики, правившего с 1427 по 1440 год, было публично сожжено множество священных кодексов, так как было «слишком много экземпляров» этих кодексов и король считал опасным, если бы «слишком много людей, особенно рабов» овладело «знанием черного и красного» (черных и красных рукописей).

Так, изобретение письма служило обогащению немногих, составлявших правящий класс, и отнюдь не было благом для всего народа. В течение столетий, предшествовавших изобретению книгопечатания, знание и обра­зование было ревниво оберегаемой привилегией избранной группы, члены этой группы с презрением и свысока смотрели на людей, лишенных зна­ния, численно намного их превосходивших, и тщательно старались дер­жать их подальше от премудрости, запечатленной на каменных плитах, на папирусах или на великолепно иллюстрированных средневековых перга­ментах. В сокровенной тибетской книге мертвых имеется типичная для книг такого рода рекомендация не раскрывать сокрытые в ней тайны наро­ду, ибо «какого добра можно ожидать от простого человека?»

Такие суждения резко противоположны идеалу «равных возможнос­тей», который присущ подлинно демократическому обучению перво­

битных народов. Знание одного человека является у них общим знани­ем, и каждому члену племени доступна мудрость общества. Этот иде­альный принцип был уничтожен с образованием классов и каст у наро­дов высокой культуры. Воспитание и образование стали привилегией богатых. Нераздельное могущество общественного мнения оказалось расколотым, и каждый класс или каста установили свой собственный уровень образования, свои правила поведения или этикета. С ранних лет внимание подрастающей молодежи обращали на различия между отдельными классами и больше не принуждали ее стремиться к обще­принятым, освященным традицией идеалам поведения и знания.

Благодаря такой социальной несправедливости, распространяющейся на методы воспитания народов высокой культуры, и ограничению чис­ла образованных лишь небольшой группой, которая противостояла большинству лишенных знания, уровень знаний этой небольшой приви­легированной группы мог достигнуть очень большой высоты. Физичес­ким трудом заниматься не приходилось, и в доме, полном обслуживаю­щего персонала, можно было стать высокообразованным, культурным человеком. Родители были в состоянии весьма тщательно заниматься подготовкой своих детей к тому руководящему положению, которое им предстояло занять в будущем.

юношества играли телесные наказания и железная дисциплина, имеющая своей целью умерщвление плоти. В честь богов родители и дети прокалыва­ли себе языки шипами, обрезали уши и подвергали себя самым различным формам самоистязания, как свидетельствует об этом обозначающее полночь ацтекское слово «нететекитпан» - «время самобичевания». Величайшим гре­хом у ацтеков считалась ложь. Губы лживого ребенка прокалывали шипа­ми, непослушных мальчиков секли крапивой, а на ноги маленьких девочек, которые слишком часто уходили из Дому, надевали цепи. Уроки этики, ко­торые преподавались род ителями своим детям, свидетельствуют об удиви­тельной моральной чистоте и по сути намного превосходят наши этические воззрения. Так, например, сообщаемые Хёльткером, по данным Клавихеро, следующие наставления мексиканских отцов для своих сыновей составляют

Ведьма Бунду (Западная Африка)

Это вовсе не означает, од нако, что система воспитания, принятая в этом кругу, привод ила к изнеженности молодежи. Напротив, как пережиток древ­них жестоких обрядов посвящения, и теперь большую роль в воспитании основу основ всякого хорошего воспитания:

«Почитай всякого, кто старше тебя, и никого не презирай. Не будь глух к бедным и несчастным, а утешь их. Почитай всех людей, но особенно твоих род ителей, к которым ты обязан проявлять послушание, уважение и услужливость. Не следуй примеру безбожных детей, которые, подобно неразумному скоту, не почитают родителей, не слушают их наставлений, не повинуются их предостережениям и не считаются с наказаниями. Не насмехайся, сын мой, над стариками и калеками. Не презирай того, кто совершит глупость или ошибку. Не упрекай его за это. Больше всего осте­регайся ошибок, которых ты не можешь переносить у другого. Не ходи туда, где тебя не желают, и не вмешивайся в то, что тебя не касается. Ста­райся также во всех словах и поступках и внешне проявлять благовоспи­танность. Ешь за столом без особой жадности; не показывай, если тебе что-либо не по вкусу... Если тебе что-либо дарят, принимай это с благо­дарностью. Если подарок большой, не кичись этим; если он маленький, не пренебрегай им. Если станешь богатым, не становись высокомерным. Кор­мись собственной работой, тогда пища будет казаться тебе вкуснее... Ни­когда не говори неправды. Ни о ком не говори плохо. Не будь поставщи­ком новостей. Не затевай вражды... Если тебе предложат должность, то сначала подумай о том, что, быть может, этим предложением тебя хотят только испытать. Поэтому не принимай ее сразу, даже если ты знаешь, что к этой должности ты более пригоден, чем кто-либо другой. Принимай ее лишь после того, как тебя станут упрашивать. Тогда ты заслужишь себе уважение. Не будь расточительным. Не кради и не предавайся игре, в про­тивном случае ты навлечешь позор на твоих родителей... Я желаю этими добрыми наставлениями укрепить твое сердце. Не колеблясь, прими их с охотой. От этого зависят твоя жизнь и счастье».

Матери, подготавливая своих дочерей к жизни, тоже дают им по­добные добрые советы:

«Прилежно пряди и тки, шей и вяжи. Не предавайся слишком долго сну; не ищи постоянно тени, а отправляйся на свежий воздух и там от­дыхай. Женское жеманство влечет за собой праздность и другие поро­ки. Во время работы не предавайся дурным мыслям. Если тебя позовут родители, то не дожидайся повторения, а сразу же иди выслушать их желания. Не отвечай что-либо наперекор. Не показывай, если ты что- либо делаешь неохотно... Никого не обманывай. Живи со всеми в мире. Люби всех, чтобы они тоже любили тебя. Не слишком кичись своим имуществом... Не водись с распутными, лживыми и праздными женщи­нами. Заботься дома о семье. Не уходи из дому по всякому пустяку и не показывайся часто на улице и рыночной площади, ибо в этих местах тебя ждет погибель. Лишь в самом крайнем случае заходи в чужой тебе дом, чтобы не могли подумать или сказать что-либо в ущерб твоей че­сти. Если ты приходишь в дом родственников, сразу же старайся быть полезной, берись за прялку или за что-либо иное. Итак, довольно, дочь моя, да благословят тебя боги!»

После полученного в родительском доме воспитания юная девушка могла поступить в одну из двух предназначенных для нее школ: лицей,

Обряд посвящения в рыцари

в средневековой Европе

обучаясь в котором, она оставалась жить у родителей, или школу при храме, где она пребывала под строжайшим надзором и направлялась туда либо на время, как в пансионат, либо навсегда, чтобы стать жрицей.

Образование ацтекских юношей носило значительно более многосто­ронний характер. Когда сыновья высокопоставленных семей достигали возраста двенадцати-тринадцати лет, их отдавали под присмотр жрецов в жреческий дом, где, кроме религии, их обучали всем видам физического воспитания, а также астрономии и истории. После сдачи экзамена они пе­реходили в дом песни и танца, который, вопреки своему названию, был не местом развлечения, а учреждением, созданным для военной подготовки.

Такого же рода образование получали молодые люди всех народов древ­них высоких культур; к ним надо причислить, в первую очередь, спартанцев, чья система воспитания отличалась особой выдержкой и д исциплиной.

Прошло много столетий, прежде чем постепенно стал вырисовывать­ся идеал высшего образования д ля всех. Лишь появление печатной кни­ги, общественные школы и выделение профессионального учительско­го сословия, освободившегося от господства духовенства, стали постепенно удовлетворять задачам современных методов воспитания и способствовать частичному их претворению в жизнь.

Но хотя сейчас и изучается значительно больше научных дисциплин, чем в древние времена, все же умственное развитие и воспитание харак­тера в империалистическом мире не идет ни в какое сравнение с тем, что получала молодежь у народов первобытной культуры. Преобладание про­фессионального обучения ведет в условиях несовершенного капиталис­тического строя к стремлению прежде всего заработать деньги и вместе с этим - к искажению и уродованию этических и моральных идеалов.

С преодолением «суеверий» каменного века многие современные люди утратили чувство близости к природе, свойственное примитив­ным людям, и их уважение не только к другим людям, но и ко всему живому. По мере совершенствования нашего идеала воспитания, долж­но углубляться и наше понимание добродетелей, судьбы, мастерства и дел тех, кто жил и боролся до нас на нашей земле.