Суд и закон по средневековым источникам

Среди отечественных этнологов, как и среди их респондентов в Нагорном Дагестане, широко распространено представление о том, что время до русского завоевания было «золотым веком» адата, когда он принимал наиболее «чистые», беспримесные формы.

Чтобы избежать методологических просчетов моих предшествен­ников, я попытаюсь сделать такую реконструкцию исключительно на основании дореформенной эпиграфики, рукописей и данных истори­ческой топонимики. Пусть картина будет более фрагментарной, но зато более достоверной. Ведь имеющиеся у нас довольно скудные средневековые источники позволяют восстановить некоторые черты дореформенного суда по адату и шариату. Как известно, на Северо- Восточном Кавказе в отличие от северо-западной части региона устная передача обычного права не была распространена (см.: Материалы по обычному праву кабардинцев: 1956, 4; Бабич:1999, 18). В Даге­

стане существовала давняя традиция записи адатных правовых норм и конкретных постановлений адатных судов. С принятием ислама, ко­торый начал распространяться в Южном Дагестане еше в VIII-X вв., языком права стал арабский (ал-луга ал-‘арабийа ал-фусха) — язык священной книги мусульман, Корана.

В нашем распоряжении имеются уникальные эпиграфические па­мятники первой половины XIV в. Это единичные арабские записи су­дебных решений по поземельным делам в Южном и Центральном Дагестане, обнаруженные и опубликованные А.Р.Шихсаидовым и Д.И.Лавровым.

В стене минарета мечети даргинского селения Худуц сохранился ценный правовой текст — дарственная грамота 1318-1319 гг. с за­писью ряда норм поземельного и уголовного права. Это довольно длинная убористая надпись в восемь строк, выбитая почерком насх на глыбе из речного камня. Содержание документа таково: жители Кумуха с согласия правившего ими шамхала отдают селению Анджи- бек (или Анчибачи) все владения с. Худуц. Анчибачи — ныне забро­шенное поселение. По местным преданиям, его жители переселились в основанное позже знаменитое селение Кубачи (Шихсаидов:1984, 87). Вот текст документа в переводе А.Р.Шихсаидова с исправле­нием вкравшихся в текст его публикации опечаток (Шихсаидов:1984, 82-86):

«(1)[†††] (Басмала). Места поклонения (ва инна-л-масаджид — т.е. ме­чети. — В.Б.) — для Аллаха, поэтому не призывайте с Аллахом нико­го (Коран, LXXII: 18). Этот камень написан по случаю отдачи жите­лями ал-Гумика (с. Кумух.—В.Б.) селения, называемого (2) Худиц (Худуц. —В.Б,). Пришел некий житель Ан-дж-б-к (с. Анджибек/Анчи- бачи) [по имени] К-б-с (Къубас) и [вместе с ним] Муса, К-ба и Дукман в Гумик. После этого призвали [они] Аййуба и кади ар-Риджа (с. Рича. — В.Б.) Халифа, и пришли они [все вместе] (3) в Гумик. Все жители Гумика собрались (ва-джтамау ахл Гумик куллу-хум, должно быть: ва-джтама ‘а) на месте сбора (махфил), и [решили] все они отдать селение Худиц с согласия жителей Гумика. Этот текст [был] написан в присутствии (4) шамхала Ах-сбара и старшин (кубара) их (т.е. ку- мухцев.—В.Б.). Эту запись засвидетельствовали своими подпися­ми (шахада 'ала хаза-л-китаб би-расми-хим; раем — „знак".—В.Б.) дом (байт) Малиджа, дом Б-г-тара (Багьутар), дом ‘Али Чулана, дом Б-з-хуса; из жителей [селения] Ан-дж-б-к — К-б-с (Къубас), (5) Муса, Дукман, К-ба; из жителей ар-Риджа — Халифа, Будалай и С-р-т (вар.: Х-б-р-т). Записал Аййуб сын Мазида. [После этого] не остается ни тяжбы, ни претензий.

дийа Гумика, [чтобы] были (6) радости и несчастья общими, как у братьев (в тексте: подобно брату). И отдал [и] селение Худиц, достоя­ние их {марафика-хум, т.е. хозяйство жителей Худуца. — В.Б.), пашни их (хукула-хум), горные пастбища их {джибала-хум) и все, что связано с пределами (халд) селения Худиц. Было отдано [все указанное] (7) жителям Ан-дж-б-ка. [Всем остальным], кроме его жителей, нет [ни­чего] из этого, [иначе как] с разрешения жителей Ан-дж-б-ка. В году семьсот восемнадцатом хиджры (1318-19 г. — В.Б.) Пророка —да благословит его Аллах и приветствует. Написал этот камень К-б-с (Кьубас) — да помилует Аллах его, (8) его родителей и всех мусуль­ман».

Другой, чуть более поздний документ представляет собой надпись 1356 г. из 10 строк, заключенных в картуши. Он вырезан на стеле с изображениями всадника на коне, стилизованного льва и скорпио­на, стоящей перед входом в соборную мечеть лезгинского селения Курах. Согласно толкованию Л.И.Лаврова, идентифицировавшего все упомянутые в тексте топонимы и нанесшего их на карту {Лавров: 1966, ч. 1, 196-199), перед нами юридически оформленная опись земель местного «вольного общества». Ее текст в переводе Лаврова {Лавров:1966, ч. 1, 118, 287) выглядит следующим образом:

(справа от текста) «О все разрушающая судьба! (слева внизу) О владелец тайны! (слева в середине) Воистину, тайна уже обнаружи­лась!

(1) О услужающий телу, сколько старающийся (2) ему услужить, в то время как ты не телом, а душой человек! (3) Это горы Кураха: от мельницы Хибитара до (4) загона для скота, [принадлежащего] Ругуну, и до Хаджиева камня, и до вершины (5) Кул-Кула, и до горы Архита, и до (6) Хараджского моста, и до Лрушдульского тока (7) до вершины горы, не занятой Хбуком. А это горный хребет со стороны (8) юга: от [озера] Кулан-вир до [горы] Т-р-к-р-кил (вар.: Ц-р-ф-р-кил) выше Ки- михура (9), и до речки под Титалем, и до М-гун-Кура, [где] кончается (10) стойло {истаблун)' [и] начинается Зилинки.

Наконец, имеется еще один интересный эпиграфический памят­ник, в который были включены любопытные сведения о поземельном праве того времени. Содержание надписи: строительство первой ме­чети кубачинцев; привилегии, дарованные шамхалом и кумухцами жителям с. Кубачи (Зерехгеран) после добровольного принятия по­следними ислама; земельное пожалование писцу. Эта надпись из дар­гинского селения Ашты была сначала с ошибками прочитана и издана

Курахская стела 757/1356 г.

Лавровым Давров:1976, 217), а затем исправлена Шихсаидовым (Шихсаидов:1984, 374-376). Текст не датирован, но по целому ряду признаков был отнесен Лавровым к XIV в. Ниже я воспроизвожу бо­лее точное чтение, предложенное Шихсаидовым. Ряд соционорматив- ных понятий приводится в новом толковании, предложенном недавно А.Р.Шихсаидовым (Шихсаидов, Гаджиев, Давудов:1996, 324) и раз­деляемом мной. Такое толкование подтверждается другими эпигра­фическими текстами и рукописями XV—XVIII вв.:

«(1) (Басмала). Оживляет мечети Аллаха тот, кто уверовал в Аллаха и в последний день, выполняя молитву, давал очищение и не боялся (2) никого, кроме Аллаха, — может быть, такие окажутся идущими верно. Сей мир подобен преходящей тени или преходящему облаку... или дню (3)...(?) (4) Построил эту мечеть Б-з-р (вар.: Б-з-ц) шамхал сын Т-з (?) с разрешения общества — ал-^tacκap(букв. „войска“. — В.Б.) для общества (ар-риджал) зерехгеранцев, когда оно перешло в ислам от неверия. Не будет на нем ни хараджа, [ни] подношений яйцами. (5) [Это было] по повелению эмира и его брата Бугдая — милость Аллаха над ним, — Сардар (?) Нугая (Нукьай), Малиджа, Ахмада, Ш-м-ш-д-г (?), Йусуфа и с разрешения кади Карима сына Мухаммеда. Не будет на нем (т.е. обществе, в тексте „на них“. —В.Б.) хараджа [впредь] никогда. (6) Написал это Хаджжи ‘Умар при свидетельстве ‘Али Л-г-ча и хатиба Идриса. Это (?) общество (ар-риджал) и Назли (?) (7) дочь Идриса в присутствии [других] мусульман выделили мульк вместе с собой [и] Хаджжи ‘Умару».

Приведенные выше арабские исторические и строительные надписи являются первыми памятниками обычного права, отмеченными на тер­ритории Северо-Восточного Кавказа. Terminus post quern для первых правовых актов, известных в Нагорном Дагестане, можно отодвинуть до XII—XIII вв., если принять во внимание устное предание, связанное с одной раннесредневековой строительной надписью из с. Ахты[‡‡‡].

От нее сохранились только начало: «Крепость построил (кал‘ 'амида) Ш-л-р-х...» и схематический рисунок креста с подковой Давров: 1966, ч. 1, 95; фото надписи см.: Шихсаидов,1984, 417). Большая часть поверхности данной плиты, на которой, возможно, находился конец надписи, сколота. Местные жители уверяли А.Р.Шихсаидова, что здесь находился текст договора жителей верхней, левобережной части селения с переселенцами, обосновавшимися на низком, правом берегу р. Ахты-чай, с указанием повинностей (харадж?), которые по­следние обязаны были нести в пользу первых, предоставивших им земли для поселения. Далее предание рассказывает, что как-то ночью правобережные жители Ахты прокрались к надписи, закрыли камень

войлоком, чтобы не шуметь, и сбили текст договора (Рамазанов, Ших­саидов:1964).

Доказательств подлинности этого предания у нас нет, но следует отметить, что подобные случаи уничтожения камней с договорами и повинностями известны в разных районах Дагестана и Чечни (см., например: Лавров:1968, ч. 2, 83). Во время полевой работы в На­горном Дагестане я сам не раз слышал подобные истории и сталки­вался со случаями порчи эпиграфических памятников с целью унич­тожения текстов договоров и повинностей, в частности в селениях Кванада и Рутул. Поэтому мне кажется, что ахтынское историческое предание, несомненно, свидетельствует о том, что записи правовых актов и попытки их уничтожения случались в Нагорном Дагестане уже в раннем средневековье.

Худуцкий и курахский документы сообщают о взаимоотношениях между членами обшины и об урегулировании вопросов о границах общинных владений по обычному праву.

Благодаря этим надписям мы имеем образцы юридического офор­мления сделок в средневековых горских судах. Весьма убедительной кажется гипотеза А.Р.Шихсаидова о том, что Худуикая грамота зафик­сировала «практику составления договоров, их юридический облик». Ученый выделяет в ней следующие части: «1. Вводный текст (отрывок из Корана); 2. Перечисление лиц, прибывших в Гумик; 3. Сбор жите­лей Гумика на традиционное место схода и принятие коллективного решения о передаче земель Худуца; 4. Фиксация факта присутствия шамхала и старшин при составлении текста дарственной грамоты; 5. Перечисление лиц, засвидетельствовавших данную запись; 6. По­вторное, но более конкретное перечисление переданных земель; за­крепление особых прав за новыми владельцами; 7. Имя того, кто „написал камень⁴; 8. Дата. Из текста видно также, что он был состав­лен первоначально на бумаге, а затем уже этот актовый документ был перенесен на камень» (Шихсаидов;1984, 362).

В остальных надписях XIV в. мы находим те же составные части, причем расположенные примерно в том же порядке. Еще более пора­зительно то, что в записях поземельных и уголовных постановлений багулал согласно адату, скопированных мной из большого Корана середины XVIII в., хранящегося в мечетной библиотеке с. Хуштада,

Свод адата багулал

в Хуштадинском Коране середины XVIII в.

основные элементы — те же, как и их порядок, и даже повторы по­хожи.

Судя по всему, официальный тип юридических документов уже сложился в мусульманском Нагорном Дагестане к XII—XIV вв. Почти без изменений мы встречаем этот формуляр в копиях правовых актов, дошедших до нашего времени в составе рукописей XVI- XVIII вв. Первый известный правовой памятник такого рода — по­становление джамаата с. Тпига от июля 1553 г. о выходе из подчи­нения Казикумухскому шамхалу и о прекращении уплаты шамхалу поземельного налога (харадж) с окрестного агульского селения Зу- лер. Как и в хуштадинском случае, текст документа представляет собой историческую запись (та’рих), сделанную на листках большого мечетного Корана из Тпига, хранящегося ныне в Рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН в Махач­кале. Здесь есть две его копии, более полная и краткая, несколь­ко расходящиеся между собой по составу свидетелей соглашения. Русский перевод постановления выполнен и дважды опубликован А.Р.Шихсаидовым (Шихсаидов:1967, 150-151; Махмуд из Хинаду- га:1997, 198-199).

Сопоставление эпиграфических правовых актов XIV в. с тпигским и хуштадинскими рукописными документами XVI-XVIII вв. позволяет

сделать любопытный вывод. Если в судебном делопроизводстве XII- XIV вв. еше встречались незначительные расхождения, то к XVI- XVIII вв. по всему Северо-Восточному Кавказу стали следовать еди­ному правовому шаблону. Правовое сознание горцев отличалось кон­сервативностью. Вероятно, в дальнейшем тип юридического докумен­та не претерпел существенных изменений вплоть до начала правовых реформ XIX в.

Формуляр правовых актов в позднесредневековом Нагорном Да­гестане неплохо характеризует более полный вариант тпигского ада­та 1553 г. Вот его текст:

«Это пояснение и доказательство на будущее. Подлинно Улхай- шамхал предъявил свои претензии селению Тпиг по поводу некоего селения, именуемого Зулер: „Харадж с этого селения предназначает­ся мне“. Но затем было отвергнуто это притязание. Было решено, что не было и не осталось на этом селении [какого-либо] хараджа, ничего вообще — в присутствии справедливых и давших клятву.

Прекращение претензии было утверждено в присутствии следую­щих свидетелей: мулла ‘Али-Гули из Хутхула, Салих из Дулдуга, Раджаб сын Абкана из Дулдуга, Ахмад из Курдали, Хусейн из Арага, Мухаммед Ахун из Кумуха (Кумук), Мухаммед сын Худая и ‘Умар из Кая, Ибрахим сын Йахйи и Ахмад сын Сулеймана из Зерехгерана (Зирикани).

Написал [этот] первый текст пыль от стоп Ахмад по прозванию Кади.

Утверждено это в субботу месяца ша‘бан девятьсот шестидесятого года по хиджре Пророка — мир над ним (ша‘бан 960 г.х. начался 13 июля 1553 г.)» (Шихсаидов:1967, 150).

Остановимся подробнее на отдельных элементах юридических актов, выходивших из средневековых горских судов. Преамбулой к ним обыч­но служит басмала. Реже она также включает в себя хамдалу и/или кораническую цитату. Так начинается подавляющее большинство до­шедших до нас дореформенных правовых текстов, например «Согла­шение между хунзахскими и гидатлинскими обществами» (Гидатлин- ские адаты: 1957, 38-39), «Соглашение между селениями Тлисси и Хуштада», «Договор о продаже ахвахцами горы Тархуб хуштадинцам» (ал-Кур’ан ал-карим: 1153/1740-41). В случае, когда документ обла­дает большой ценностью и воспроизведен в исторической записи (таварих), преамбула может включать и назидательные тексты (Курах- ская и Аштынская стелы). Менее важные записи, касающиеся уголов­ных норм адата, как правило, не имеют вступления. Тпигский доку­мент и хуштадинские записи адата показывают, что к XVI—XVIII вв. преамбулу с басмалой стала, как правило, завершать фраза: «Это разъяснение (и аргумент) (на будущее)» (араб, хаза байан (ва-бурхан) (ли-йаум ал-гад)/ реже: хаза байан ли-йаум ал-ати). После этого начи­

налось изложение самого дела, нередко вводимое словами «вот согла­сились...» (фа-кад иттафака) (см.: ал-Кур’ан ал-карим (1153/1740-41); РФ ИИАЭ, ф. 25, on. 1, д. 1680, л. 35; Гидатлинские адаты: 1957, 32—33, 34—35, 38-39; Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999,1, 33-34, 35, 43, 49, 71-72, 74, 75, 79, 80, 81, 82, 84, 89, 90, 91, 92, 95, 96-97, 100, 104-105, 106, 109).

Для того чтобы придать документу юридическую силу, в конце его нередко приписывали айат из Корана. Я не раз встречался с подоб­ным обычаем в документах XVIII в. из частных и мечетных архивов Цумадинского района Нагорного Дагестана (например: мечетная биб­лиотека с. Хуштада; частные собрания рукописей М.Пахрудинова и М.Магомедгаджиева в с. Тлондода). Наиболее важные постановления горских сходов и судов фиксировались в качестве памятных, истори­ческих записей (таварих) на обложке и полях рукописных Коранов и сборников хадисов, переданных в вакф соборным мечетям. В уже упоминавшихся тпигском и хуштадинском Коранах постановления су­да записаны на листах, вставленных в середину книги. Следует иметь в виду, что бумага в Нагорном Дагестане до конца XIX в. была редка и дорога.

Стелы с выбитыми на них правовыми документами обычно встраи­вались в стены соборных мечетей. Встречающиеся на них рисунки могли носить магический характер — они охраняли надпись от унич­тожения. В этой связи интересным кажется предположение М.А.Агла- рова о том, что на Курахской стеле выбит скорпион, аналогичный рисункам на печатных амулетах с арабскими письменами, издававших­ся в Темир-Хан-Шуре в начале XX в. Только в отличие от амулетов рисунок «охранял» не здоровье отдельного человека, а целостность территории джамаата или «вольного общества» (Агларов: 1988, 90- 91). Такие рисунки отмечены также на пограничных столбах, встре­чающихся в XIV-XIXbb. по всему Северному Кавказу (ср.: Лавров: 1968, ч. 2, 83, 154). По мнению А.Р.Шихсаидова, подобную охрани­тельную функцию несли подкова и крест, выбитые на Ахтынской стеле.

Необходимый элемент составления документа — присутствие и «подписи» свидетелей, а порой и писца (катиб). После разбора обстоя­тельств дела и изложения решения сельского суда в Худуцкой и Аштынской надписях сообщаются имена находившихся при этом сви­детелей. Характерно, что свидетелей от селения Худуц, подаренного кумухцами предкам кубачинцев и, следовательно, рассматриваемого как объект, а не как субъект права, не было. Та же практика свидетель­ства (шахада) зафиксирована в более поздних записях постановлений сельских сходов и судов, дошедших до нас в рукописях XVII-XIX вв. Но сам состав свидетелей изменился. В документах XIV в. это были представители местной светской и мусульманской верхушки: «шамхал

Ах.сбар и старшины (кубара[§§§])» кухумцев, имам-«хатиб Идрис» из Кумуха. Под Худуцкой грамотой «подписались» также представители «домов» (буйут) Кумуха и Анчибачи. Вполне вероятным мне кажется предположение А.Р.Шихсаидова, который видит в них глав подраз­делений местных тухумов.

В правовых текстах XVII—XVIII вв., относящихся к периоду ослаб­ления горской знати и укрепления горных джамаатов (Шихсаидов: 1984, 425; Агларов:1988, 134-135), в качестве свидетелей фигури­руют только старшины и кади джамаатов или «вольных обществ», уча­ствующих в сделке, а также наблюдатели из нейтральных селений. Такая фактика отмечена уже в упоминавшемся выше тпигском поста­новлении. Свидетелями освобождения зулерцев от хараджа к шамха- лу были приглашены представители от всех важнейших окрестных джамаатов — Арага, Дулдуга, Кая, Курдали, Хутхула, а также общин Кумуха и Зерехгерана. При заключении «Соглашения обществ Ансуб и Исиниб» 1076/1666 г. в качестве свидетелей «присутствовали Нуцал сын ‘Умма-Нуцала; из старшин (кубара) Кара-Киши: сын Сулей­мана Султан-Хусейн, сын Кази-Мухаммед-хана Йунус, сын Алико...* из правителей (ру'аса¹): глава селения Исиниб Хусейн сын Атанаса, написавший (катиб) настоящее постановление Кадиясулав (авар., внук кади. — В.Б.) сын кади Ша‘бана Ободинского, из селения Ахвах — Гази и Тункуч» (РФ ИИАЭ, ф. 1, on. 1, д. 426, л. 154; см. публика­цию текста с ошибками: Из истории права: 1968, 227; ср.: РФ ИИАЭ, ф. 25, on. 1, д. 1680, л. 36; ал-Кур’ан ал-карим 1153/1740-41; Гидатлинские адаты: 1957, 12-13, 32-33).

Приведенные выше источники позволяют реконструировать не только правила оформления правовых актов, но и элементы процесса по адату и мусульманскому праву. Худуцкая грамота подробно опи­сывает ход судебного разбирательства. Четверо старшин с. Анчибачи приходят в Кумух, где при посредничестве ричинского кади и некого Аййуба обращаются с прошением о земельном пожаловании. Это важное дело разбирается на общем сходе, в месте, которое называет­ся махфил (араб., «место сбора»). Вероятно, это годекан или гим — площадь перед соборной мечетью, как и в других дагестанских селе­ниях. На слушании дела присутствуют судьи и правители кумухской обшины — шамхал и старшины (кубара').

Для разбора особо важных судебных дел в «вольных обществах» были и специальные места сходов за пределами селений. Их названия сохранились в микротопонимике, например «поляна совета» (багв. Багъалълъ xlaπι) у багулал (Бобровников:1996, 8). Аштынская надпись позволяет предположить, что менее значительные дела (например, выделение мулька) разбирались не на сходе, а в суде «по повелению

амира (здесь*, светского правителя.—В.Б.),.. и с разрешения кя/ти» Крайне важно отметить, что кади решал тяжбы не только по шариату, но участвовал также в судебных разбирательствах по адату. В свою очередь, «светские» судьи и правители (хукама’) могли участвовать в шариатском суде. Этот факт позволяет предположить, что в доре­форменную эпоху, как и в XIX в., состав адатного, шариатского или третейского суда обычно не различался. В них принимали участие одни и те же люди.

В записях правовых актов результат судебного разбирательства или решения схода выражается словами: «с разрешения старшин»/ «с разрешения общества» (бизни-р-ру’аса’; бизни-р-риджал); «согласи- лись»/«заключили соглашение» (кад иттафаку) (см.: РФ ИИАЭ, ф. 1, on. 1, д. 1642, л. 37; д. 1669, л. 44, 149, 153, 154, 163, 166, 171; Гидатлинские адаты: 1957, 32-33, 34-35, 38-39, 40-41; Из истории права: 1968, 221, 222, 223, 224, 226, 227, 229, 230-232). В одной из обнаруженных мной уголовных норм хуштадинского адата второй половины XVIII в. говорится: «Жители селения хуштадинцев (авар. хушдал), стар и млад (араб, сагиру-хум ва кабиру-хум), согласились...» (ал-Кур’ан ал-карим: 1153/1740-41).

Языком суда и схода был, конечно, один из местных кавказских языков. В случае, когда в судебное разбирательство оказывались во­влеченными представители разных народов, использовались местный lingua franca,например аварский (болмац1ц1) у андийских народов. На это косвенно указывает запись топонимов в таких делах аджамом (т.е. в арабской графике) на аварском языке (см., например, знамени­тое «Завещание Андуника»: 890/1485//РФ ИИАЭ, ф. 14, on. 1, д. 220, л. 8а; см. также: ал-Кур’ан ал-карим: 1153/1740-41). Когда решение было вынесено, писец или кади составляли официальный документ на арабском языке; под ним подписывались свидетели, и дело считалось оконченным. Неграмотные могли рисовать свои знаки (раем) или оставлять отпечатки пальцев, под которыми писец подпи­сывал их имена. Такие «подписи» сохранились на некоторых докумен­тах XVIII — начала XIX в. из разных районов Нагорного Дагестана.

2