Адат как общинное и семейное право

По правовым актам XIV—XVIII вв. можно достаточно ясно предста­вить себе законодательство дореформенного Нагорного Дагестана. Его основные принципы и положения были довольно однообразны.

«Я считаю также более или менее установленным, — писал он, — то общее положение, что, несмотря на пестроту племенного состава и разнообразие языков, жители Дагестана придерживаются более или менее одинаковых начал права» (Ковалевский: 1890, т. 2, 9).

Анализ памятников дагестанского дореформенного права позво­ляет выделить два основных «уровня» правотворчества, или полуавто- номных социальных поля, согласно терминологии С.Мур. Правовые нормы создавались и поддерживались, во-первых, на уровне отдель­ной семьи (байт; акариб) либо клана-тухума (кабила) и, во-вторых, на уровне селения, «вольного общества» или ханства (джама а; джайш; нахийа). Право второго, высшего уровня было писаным, семейный закон, как правило, бесписьменным. По этой простой причине до нас дошли в основном памятники общинного адата.

Имеющиеся источники касаются в основном двух областей права: имущественного (поземельного) и уголовного. Большая часть из них относится к адату, а не к шариату. Что касается шариатских записей, то это, как правило, списки вакфов и духовные завещания (араб. васийа). Составители документов, по верному замечанию Ю.И.Семе- нова, четко не отделяли уголовное право от гражданского. В адате решающим было понятие физического или имущественного ущерба (например, авар, зарар — «вред», «убыток»; см.: РФ ИИАЭ, ф. 5, on. 1, д. 407, л. 52, 54, 57, 64, 69, 74, 84, 93). Оно тесно переплеталось с понятием оскорбления, и разрешались такого рода конфликты оди­наковыми способами (Семенов:1997, 22).

Ю.И.Семенов видит в этом свидетельство архаичной предклассо- вой стадии развития, на которой находилось горское общество (На­циональная политика: 1997, 91, 93; см.

Если вчитаться в источники по общинному дореформенному адату, нельзя не заметить одну коренную особенность правового сознания горцев. Среди них бытовало представление, что как преступление, так и наказание по своей сути являются не индивидуальными, а кол­лективными действиями. Согласно адату, любое правонарушение причиняет ущерб или затрагивает честь не столько отдельного чело­века, сколько того рода и общественной группы, с которыми он свя­зан. Говоря о разборе «преступлений против личности» согласно ада- ту, следует иметь в виду, что под личностью понимался не индивид, а коллектив — семья, клан, квартал, селение и т.д. Субъектом права является не индивид, а то социальное поле, которое вырабатывает

правовые нормы, — клан либо селение. Человек, не имеющий или лишившийся своей социальной группы, не может иметь какой-либо правовой защиты. Это изгой, которого каждый может оскорбить, ограбить или даже убить. Для члена джамаата это был худший вид наказания.

Наилучшим подтверждением сказанного являются записи адата. Как уже говорилось, основным принципом не только дагестанского, но и вообще северокавказского обычного права являются компози­ции — система штрафов за совершенное правонарушение. Убийцы, прелюбодеи и воры присуждались к штрафу в пользу как потерпев­шего (или его родных) (даман), так и всего селения (финна), достоин­ство которого они оскорбили. Например, селения Мачада (Меч1) и Ригитль «согласились на то, чтобы взыскивать с убийцы сорок котлов и быка по выбору наследников, а также котел в их (т.е. обоих селе­ний. — В.Б.) пользу». В с. Батлаич «за тем, кто заключил в свои объя­тия или задержал незамужнюю женщину, два быка в пользу жителей селения и один бык в пользу родственников женщины».

Представление о коллективном характере преступления и наказа­ния отразилось в обычае очищения подозреваемого коллективной присягой его родственников, разобранном нами выше. Когда же для обеления обвиняемого в убийстве «не наберется из его ближайших родственников (мин акарибих) пятнадцати мужчин, то их (приносящих присягу. — В.Б.) пополняют из жителей селения» (РФ ИИАЭ, ф. 5, on. 1, д. 62; см. также: Гидатлинские адаты: 1957, 14; пер. мой. — В.Б.). В том же Гидатлинском «вольном обществе» существовал адат, согласно которому семья, а в исключительных случаях тухум ответчика отвечали своим имуществом за преступление одного из своих членов, если тот оказывался слишком беден, чтобы самому заплатить пеню.

«Штраф (финна) и возмещение (даман) взыскиваются с виновного, пока не иссякнет его имущество, затем они взыскиваются с его близ­ких и дальних родственников (мин ахли-хи мин ал-усул ва-л-фуру), братьев и не выданных замуж сестер, хотя бы они (т.е. сестры. — В.Б.) и не жили в его доме; причем взыскиваются с тухума его даль­них родственников по отцу (^laca6aτ)только после того, как иссякнет имущество первых» (РФ ИИАЭ, ф. 5, on. 1, д. 62; пер. с араб. мой. — В.Б.; см. также: Гидатлинские адаты: 1957, 30).

Штраф за порчу, потраву или хищение общинной (харим) и мечет­ной (вакф) собственности был очень высоким. «Если кто-либо украл мечетское имущество, за ним штраф — бык», — сказано в «Адатах селения Ассаб» (Из истории права: 1968, 231). В Гидатлинском союзе

такой же штраф брали «с того, кто поднял ложную тревогу (о набеге врагов на селение.—В.Б.) или позволил угнать стадо с пастбища» (Гидатлинские адаты: 1957, 18, 20, 24). Самым суровым было нака­зание за порчу или уничтожение общественного моста, который свя­зывал «вольное общество» с соседями и по которому ежегодно пере­гоняли скот на летние пастбища в горах.

«С виновных в нерадивой охране моста, повлекшей за собой по­жар, — будь то целое селение (ахл карйа) или отдельные люди — [штраф] сто котлов... С того, кто поджег большой мост,—штраф (фидйа) в сто котлов, а также изгнание из Гидатлинского союза (ихрадж мин нахийат Хид), если виновный из нашего общества... С того из дибиров (куда), кузнецов, плотников, сельских каменотесов или мельников, кто поможет ему (т.е. изгнаннику. —В.Б.) или выпол­нит для него какую-нибудь работу, — [штраф] — котел. С прохожего из числа простонародья, кто поможет ему (т.е. изгнаннику. —В.Б.) чем-нибудь, хотя бы даже [предоставлением] огня и воды, — [штраф] — овца. Ударивший его (т.е. изгнанника.—В.Б.) не платит пени (фидйа), убивший его — виры (дийа), а портящий его имущест­во — возмещения (даман); напротив, с него самого и с помогающего ему взыскиваются штраф и выкуп, а также оба они считаются кров­никами (‘алайхи ва ‘ала муинихи дам)» (РФ ИИАЭ, ф. 5, on. 1, д. 62; пер. с араб. мой. —В.Б.; ср.: Гидатлинские адаты: 1957, 24).

Безжалостно преследуя своего бывшего члена, лишившегося по­кровительства адата, обшина в то же время могла принимать под свою защиту отдельных лиц, семьи и даже целые селения. Худуцкая грамота свидетельствует о том, что при подчинении одного джамаата другому первый принимал право второго: «...не остается ни тяжбы, ни претензий. Дийа жителей Анчибачи — это дийа Гумика», с тем чтобы «были радости и несчастья общими, как у братьев». Похожий адат конца XVIII в. я переписал в с. Хуштада: «Поистине, селение Тлисси вошло в обшину (ахл) селения хуштадинцев (авар, хушдал), заключило договор (ва‘аду) об этом, и сделались оба аула как бы еди­ным селением во всех делах, а законом (*адл, т.е. ‘адат. —В.Б.) их (т.е. тлиссинцев. — В.Б.) будет хуштадинский закон, все равно, хорош он или плох» (ал-Кур’ан ал-карим: 1153/1740-41).

Таким образом, социальное поле адата временами могло значи­тельно расширяться, охватывая порой целые горные долины или еше более значительные районы.

будут следовать одним и тем же местным законам. В этом случае и возникали своды адата, подобные Гидатлинским адатам, Кодексу Умму- хана Справедливого или Постановлениям кайтагского уцмия Рустем- хана (Гидатлинские адаты: 1957, 32-33, 38-39; Фа-хазихи ‘ухуд ва мавасик вака‘ат байн джами‘ кура ‘андалал: 1965, 67; Нафахат азахир ал-кара фи арсат ‘адат ал-кура[****]: РФ ИИАЭ, ф. М.-С.Саидо- ва, папка 8, л. 1-7; Из истории права: 1968, 182, 195).

Судя по адатным записям, общинное право дореформенной эпо­хи, как правило, не знало апелляций. Решения сельских судов были окончательными и пересмотру не подлежали. В то же время, если обшина не могла сама решить какой-либо серьезный поземельный спор или рассудить тяжущиеся тухумы, для вынесения решения обра­щались к третейским судьям. Вплоть до середины XIX в. в этой роли выступали представители горской знати; многие из них возводили свою родословную к арабам-саййилам и считались правосудными (араб, ‘адил) по своей природе. Один из правителей Аварского ханст­ва, Умму-хан даже получил прозвище Справедливый. Известно нема­ло случаев, когда отдельные джамааты и «вольные общества» цезских и андийских народов обращались к аварским нуиалам, казикумухским шамхалам и султанам Елисуйским (Из истории права: 1968, 74; Лугуев, Магомедов:1994, 138). Местную горскую знать — беков и чанков — эти джамааты обычно люто ненавидели (см., например: Хашаев: 1961, 152) и поэтому обращались к правителям отдаленных территорий.

Несмотря на скудость источников, можно сделать некоторые пред­положения и о функционировании обычного права в более узком и закрытом социальном поле семьи и рода. Горцы полагали, что обши­на не должна вмешиваться в отношения между членами одной семьи и даже целого тухума. В теории глава семьи и клана должен был еди­нолично разбирать все столкновения внутри их и «не выносить сора из избы».

«другой» (ад-гейр, ахал) означают в этих текстах нанесение ущерба или оскорбления другому клану (РФ ИИАЭ, ф. 1, on. 1, д. 426, л. 149, 153, 154, 171; Гидатлинские адаты: 1957, passim).

По семейному (и общинному) адату строго каралось прелюбодея­ние. Так, например, у аварцев горец, заставший во время прелюбо­деяния свою жену, мать, дочь, сестру, племянницу, внучку или тетку, должен был убить обоих прелюбодеев, не внося никому никакого дията (Гидатлинские адаты: 1957, 18-19, 28-29). Если соблазнитель скрывался невредимым, то между ним и обманутым мужем возникала кровная месть. В некоторых районах, например в Верхнем Кайтаге, соблазнитель мог жениться на своей любовнице и примириться с ее прежним мужем, уплатив ему брачный выкуп (калым). Но обманутый муж был вправе не отдать жену, а убить ее. Например, в своде реше­ний Цекубского джамаата сказано: «Если муж застанет жену при пре­любодеянии и убьет обоих [прелюбодеев], то кровь их пропадает без возмещения (фа-мухларан). Если же любовник остался живым после ее убийства, то он считается кровным врагом [мужа] (‘адувв) до убий­ства или до примирения с ним. А если жена осталась живой после убийства любовника, то убийца становится кровным врагом и изго­няется из селения до тех пор, пока не будет убита та женщина. Когда же он убьет ее, то возвращается к себе на родину. С него ни дият, ни штраф (филйа) не взимаются, пока он не убьет или не простит ее в течение года. По истечении года с нее взимается штраф» (Каза каус расма’ цекал ва ‘адати-хим: 1965, 104).

У тиндинцев обманутый муж, убивший или ранивший только пре­любодея и пощадивший свою жену, должен был поклясться вместе с 12 ближайшими родственниками, что застал соблазнителя при со­вершении полового акта. Если же он прощал соблазненную, а соблаз­нителя убивал, то сам мог стать объектом кровной мести со стороны рода убитого (Из истории права: 1968, 18).

По древнему адату ингушей, муж отрезал или откусывал неверной жене нос, затем публично прогонял ее и требовал от ее родных воз­вратить калым, а также уплатить штраф в 48 коров. Обычай отрезать нос жене, нарушившей супружескую верность, отмечен в XVIII-XIX вв. у осетин и других народов Кавказа (Грабовский:1876, 53; Ладыжен­ский.- 1928; Адыги, балкарцы и карачаевцы: 1974, 307; Дубровин: 1991, 141, 349; Карпов:19966, 114). Чтобы верно понять значение этого адата, нелишне будет вспомнить, что повсеместно на Кавказе (как и в других регионах мира) нос считался символом чести рода. У некоторых народов, например у берберов Кабилии в Алжире, «нос» и «честь» обозначались одним и тем же термином (берб. ииф) (Bourdieu: 1979, 117-121).

На практике к убийству внутри семьи и клана прибегали крайне редко. За преступления против нравственности чаще изгоняли из

тухума. Об изгнании преступника нередко объявлялось на централь­ной площади селения (годекан; гим). Наблюдатели середины XIX в. отмечали, что в Кайтаге «от тухума отделяются более за распутную жизнь, чем за воровство и убийство, что не считается бесчестным» (Памятники обычного права Дагестана: 1965, 35). Тут требуется сде­лать одно небольшое пояснение: воровство или убийство не считались противоправными и бесчестными, если они были совершены по отно­шению к объявленным вне закона врагам тухума и селения. В про­тивном случае эти действия подлежали полной уголовной ответствен­ности как по адату, так и по шариату (см.: Агларов:1988, 128).

Практически не вторгаясь в семейные установления адата, обшина резко осуждала расправы по доносу и подозрению в прелюбодеянии. Один из таких прецедентов послужил сюжетом баллады Myrlpyπ Пали (авар. «Горный Али»). Оклеветана молодая жена Али, который пасет в горах скот. Али доносят, что его жена раздарила своим любовникам украшения, подаренные им ей, когда она была новобрачной. Али спешит домой и, не обнаружив украшений на жене, убивает ее, но узнает от умирающей, что украшения ею спрятаны: «Жемчуг и яхонт, что были на моей голове, не смела носить, когда нет тебя, и, чтоб не поблекли, положила в сундук» (Schiefner: 1873). В отчаянии, кляня себя, Али ударами кинжала кончает и с собой. Эта баллада с траги­ческой развязкой была очень популярна среди аварцев, даргинцев и лакцев (Агларов:1988, 112-113). Известный дореволюционный лин­гвист А.Шифнер записал ее вскоре после окончания Кавказской вой­ны. Можно предположить поэтому, что песня была сложена гораздо раньше, по крайней мере в XVIII в.

Конечно, были и такие тяжкие правонарушения, совершенные в рамках семьи, которые не могли оставить общество равнодушным. К ним горцы привыкли относить убийство сыном отца или матери. В таком случае обшина объявляла преступника вне закона. Каждый мог убить его и разорить его имущество. Как правило, такое же суро­вое наказание грозило виновному в смерти своего ближайшего род­ственника — брата или сестры. Характерный адат такого рода запи­сан у аварцев: «Жители селения Батлаич согласились признавать убившего своего отца или мать, или брата, или сына, врагом каждого; в пользу жителей селения брать долю убийцы от имущества убитого, [положенную ему] по наследству; резать в пользу жителей селения одного быка стоимостью в двадцать пять козлят с того, кто помог та­кому убийце» (Из истории права: 1968, 230).

Отце- и матереубийство нередко рассматривались как святотатст­во. Горцы Южного Дагестана и Чечено-Ингушетии публично побива­ли отцеубийцу камнями (Саидов: 1964, 126-128). У табасаранцев дом его сжигали, а братья должны были убить его. Если отцеубийца был схвачен местным беком, то его забивали насмерть палками (Из

истории права: 1968, 161). Не менее сурово такие преступления на­казывались и у других народов Кавказа. Например, сваны и балкарцы надевали преступнику на шею цепь из камней (балкар, каа) и также изгоняли из общества (Ладыженский:1928).

3