Нормативная основа политической системы Древней Руси

Несмотря на синкретизм политической и правовой систе­мы Древнерусского государства и обоснованную выше целесо­образность их совместного рассмотрения, уже для самой ран­ней стадии развития государства и права можно отметить опре­деленную функциональную специализацию правовой и поли­тической нормативной основы.

В качестве одного из слагаемых нормативной основы поли­тической системы общества может выступать только часть пра­вовых норм, а именно нормы, связанные с осуществлением вла­сти ¹. Кроме того, политические нормы не обязательно получают письменно оформленное выражение. Они могут проявляться не только в нормативно-правовом акте государства, но и непосред­ственно в политическом акте, что особенно характерно для пе­риода зарождения и становления политико-правовой системы.

Таким образом, нормативная основа политической систе­мы Древней Руси выступает как сложное образование, состоя­щее из следующих компонентов: 1) правовые принципы и нор­мы, имеющие политический характер и содержащиеся в меж­дународных и междукняжеских договорах, решениях княжес­ких съездов; 2) политические обычаи и традиции, включаю­щие традиционные формы правления и престолонаследования; 3) иные соционормативные принципы и нормы (в основном — религиозные и моральные).

Разумеется, древнерусские актовые источники уже давно привлекали внимание историков права. Здесь нет надобности останавливаться на истории публикаций, скажем, договоров Руси с греками, и на обширной литературе, сложившейся вокруг них². Но именно русско-византийские договоры Х в., подробно запе­чатленные русскими летописями, являются наиболее полными

источниками не только по истории дипломатических отноше­ний Руси с Византией, но позволяют также исследовать процесс формирования политических и правовых норм, регулирующих внутренние отношения в Древнерусском государстве.

Русско-византийские договоры представляют собой акты, в которых выражена воля двух сторон — государств.

Чтобы глубже понять процесс выработки договорных на­чал, относящихся к периоду зарождения и формирования по­литико-правовой системы Древней Руси, представляется умес­тным использовать для сравнения любой синхростадиальный материал. Так, В.К. Ронин, анализируя динамику правовых форм, выражаемых терминами международного права в латинских па­мятниках VI—IX вв., приходит к выводу, что двухсторонние договоры раннесредневековой Европы, отражая еще весьма при­митивную практику взаимоотношений, не создавали новых правовых норм и целиком были ориентированы на обычаи обо­их партнеров, применение их неединообразных юридических концепций, которые каждым партнером понимались по-свое­му. Отсюда, по мнению автора, вытекают исследовательские трудности в отыскании адекватного и однозначного термино­логического выражения той или иной конкретной международ­но-правовой формы⁴.

Но нам представляется все же, что в Древней Руси право- товорческая функция являлась одной из важнейших функций договоров. Именно в процессе выработки пунктов соглашения преодолевался полисемантизм отдельных правовых терминов и исключалась возможность слишком широкого толкования пра­вовых норм. В подтверждение этому можно привести мнение Я. Малингуди. Исследуя терминологическую лексику русско-ви­

зантийских договоров 911 г. и 944 г., она приходит к выводу, что эти договоры в основном базируются на началах византий­ского права⁵.

Помимо международных договоров, нормативная основа политической системы Древней Руси нашла свое выражение в договорах междукняжеских. Следует отметить, что спецификой периода IX—XI вв. является немногочисленность договоров, да и вообще актового материала. Правда, это не помешало В.И. Серге­евичу обосновать свою теорию «договорного права» как основа­ния политического порядка Древней Руси, но сам он подчеркива­ет, что князья-родственники по нисходящей линии в рассматри­ваемый период договоров не заключали⁷. Самым известным дого­вором между братьями считается договор между Ярославом и Мстиславом Владимировичами в 1026 г.⁸, а между дядьями и пле­мянниками — договор 1067 г., когда Изяслав, Святослав и Всево­лод Ярославичи целовали крест двоюродному племяннику Все- славу Полоцкому в том, что не причинят ему никакого зла⁹. Дого­вор этого же разряда явился результатом Любечского съезда 1097 г. Немногочисленность междукняжеских договоров XI в. исследова­тели объясняют по-разному. По мнению М.А. Дьяконова, такие ряды должны были возникать с того момента, когда налицо ока­зывалось несколько князей, стоявших во главе отдельных земель ¹⁰. С.В. Юшков же полагал, что договоры вначале были устными, и потому мало отражены летописями. Но уже в XII в., полагает уче­ный, у каждой договорившейся стороны находилась грамота с обязательствами противной стороны и копия своего договора со своими обязательствами ¹¹.

По выводам исследователей, реконструирующих древние грамоты в составе летописных сводов, значительное количество

«летописных грамот», имеющих в своей основе договор, может быть соотнесено с документами правового характера¹². Внима­ние, уделявшееся летописцами именно этим грамотам, пред­ставляется неслучайным, так как практической целью их работы было создание дипломатического обоснования политики кня­зей, интересы которых они представляли и чьи права обосновы­вали. Документирование истории княжений подобными грамо­тами служило тому, чтобы отдельные факты и события предста­вали в каждом отдельном случае мотивированными и обосно­ванными, а действия князей получали характер прецедента.

Как особенность нормативной основы политической сис­темы Древней Руси следует подчеркнуть отсутствие письменно зафиксированных политических норм, определяющих статус вер­ховной власти. На Руси отношения, связанные с приобретени­ем, использованием и перераспределением власти, традицион­но регулировались неписаными нормами, выражающимися не­посредственно в политической практике. Чтобы убедиться, что это не беспорядочные, произвольные действия, а действитель­но нормы, восходящие к обычаю, следует подробно рассмот­реть процесс их формирования, начиная с IX в.

Как полагает большинство исследователей, три столетия соседства с Хазарской державой не прошли бесследно для фор­мирования системы центральной власти на Руси¹³. Например, А.П. Толочко считает, что уже в случае с Аскольдом и Диром наблюдается заимствование Русью формы устройства государ­ственной власти из Хазарии, которую принято определять как «диархию». По мнению этого исследователя, и Олег, и Игорь, а также Ольга и Святослав являются соправителями-диархами ¹⁴. Действительно, все редакции арабо-персидской письменной традиции, повествующей о двух царях, согласуются между со­бой в основных моментах: верховный правитель хазар (каган) имеет заместителя. Ибн Русте, Ибн Фадлан и Иакут среди на­родов, практикующих аналогичное разделение власти, называ­ют также мадьяр и славян¹⁵.

Каждый представитель двух пар дуумвиров (Аскольд и Дир, Олег и Игорь, Ольга и Святослав ) так или иначе связывается летописью с иной местностью Киева, чем его соправитель. Так, в известном летописном отрывке о топографии Киева середи­ны Х в. говорится: «Двор княжь бяше в городе... и бъ вне града двор

другыи»¹⁶. По мнению А.П. Толочко, такое положение дел в Древ­ней Руси обусловливалось распределением сакральной и воен­ной функций между соправителями, ведь и Олег, и Ольга но­сили прозвища «вещие». Вынесенность резиденции одного из соправителей обязательно за пределы города аргументированно объясняется им по аналогии с хазарской диархической моде­лью: согласно арабо-персидской традиции, у хазар хакан и его заместитель никогда не живут в одном месте.

Подчеркнуть вклад вышеназванного исследователя в изу­чение проблемы форм правления в период зарождения древне­русской государственности представляется важным, так как ранее напрямую этот вопрос не связывался с сущностными чертами раннего государства. Речь, как правило, шла либо о наличии или отсутствии хазарского заимствования, либо о зна­чении титула «каган» для Древней Руси. Вообще в литературе принятие этого титула связывается главным образом с внешне­политическим фактором (подчеркиванием суверенитета Руси по отношению к Хазарскому каганату) и только во вторую оче­редь — с внутриполтическим (подчинение правителю Руси дру­гих восточно-славянских правителей).

Следует заметить, что система организации центральной власти на Руси 1Х — Х вв., при которой правили два князя, не является необычной для того исторического ландшафта. Кроме хазар и мадьяр система соправительства наблюдалась в то время и у основного торгового и политического контрагента Руси — Византии. По наблюдениям А.Н. Сахарова, при заключении боль­шинства русско-византийских договоров послы имели дело не с одним, а с несколькими императорами¹⁷. «Нестор верно объеди­нил в летописи имена соправителей, но не понимал внутренней связи между диархами, так как в его время подобная форма со­правительства уже была забыта и не дискутировалась», — делает вывод А.П.

Уточним: была забыта не сама форма, поскольку дуумви­раты Х1 в. (Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1024— 1036 гг.; Всеволода и Святослава Ярославичей в 1073—1076 гг.) были хорошо известны летописям, а в XII—XIII вв. данная форма правления преобладала в Древней Руси. Скорее всего, были за­быты именно основания диархии I?—Х вв., так как ее сущ­ность являлась, на наш взгляд, еще протогосударственной, по-

тестарно-политической и обусловливалась глубинными социо- нормативными регуляторами.

Тот факт, что на ранней стадии государствообразования власть в обществе воспринималась двойственно, амбивалентно, можно считать неоспоримым. В Древней Руси власть, как и в других архаичных обществах, была сопряжена с двумя диамет­рально противоположными понятиями, выражающими, с од­ной стороны, целиком ее благодетельный аспект, а с другой — ее опасную сторону. В первом случае речь идет о власти в качестве выражения порядка, обеспечивающего мир и процветание об­щества, во втором — о превосходстве, достигаемом за счет кого- то другого или ему в ущерб ¹⁹. Это формировало не только стерео­тип восприятия власти, но и стереотип поведения властвующих и подвластных.

Особенностью «политической теории» раннего государства являтся то, что она целиком выражается в религиозно-мифоло­гических категориях. В космогонических построениях практически любого мифа проводится двоичный принцип²⁰. Но поскольку все составляющие языческой картины мироздания имеют оп- позит-двойника, постольку первичные политические структу­ры также получают двоичное выражение. Поиск промежуточ­ных звеньев между противоположными сущностями политичес­кой власти становится основным назначением структуры близ- нечного мифа, который на символическом уровне и выполняет функции объединения общества (кстати, в древности всегда имела место дуально-экзогамная организация).

Более того, нам хотелось бы шире поставить вопрос о ди­архии как политической форме соправительства. Представляет­ся, что эта древнерусская политическая норма не может быть исторически привязана к какому-либо этносу или восходить только к обычаю. Разительные типологические сходства и со­впадения позволяют предполагать, что принципы построения бинарных систем являются универсалией, коренящейся в гене­тических предпосылках психофизического устройства челове­ка²¹. Кибернетика как наука об оптимальном управлении также подтверждает, что двоичные информационные коды присущи не только биологическим и техническим, но и социальным системам. Дихотомическая классификация является самой про­стой и в то же время наиболее четкой. Очевидно, что это одна

из главных причин универсальности двоичного кода культуры. Бинарность выступает фундаментально неустранимой, предель­ной особенностью информации как свидетельства наличия или отсутствия изменений²².

Для темы нашего исследования представляется важным, что принцип бинарности хорошо прослеживается в способах организации власти на ранних стадиях политогенеза в значи­тельном числе цивилизаций. Диархия как форма соправления была характерна и для Египта, и для многих других африканс­ких стран. Она наблюдалась у инков в Древнем Перу, старом Гавайском царстве, Древней Японии, Кандийском царстве на Цейлоне, царстве Тонга в Полинезии, Восточном Индокитае, некоторых государствах Древнего Ближнего Востока и других странах²³. Из всего этого можно заключить, что исторически первая политическая норма организации верховной власти (ди­архия) во многом является ментально обусловленной.

При этом, благодаря последним наблюдениям ученых, становится все более очевидным, что трехчленные деления в истории культуры начинают играть существенную роль позднее, чем двучленные, и что подобная динамика соответствует струк- турообразованию фольклорных сюжетов о правителях земель, где схема трех братьев/сестер вторична по отношению к схеме двух братьев/сестер ²⁴.

Эта схема прекрасно «работает» и на древнерусском поли­тическом материале, причем не только в фольклорных текстах, но и в летописных. И действительно, текст так называемого завещания Ярослава Мудрого, содержащийся в Новгородской первой летописи старшего и младшего изводов (далее — НПЛ), гласит: «И преставился Ярослав, и осташася три сына его: вет- шии Изяслав, а средний Святослав, меншии Всеволод. И разделяша землю, и взяша болшии Изяслав Киев и Новгород и иные городы многы киевския во пределах; а Святослав Чернигов и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро, Поволжье»²⁵.

Сам термин «триумвират» применительно к Руси летопи­сец не знает, хотя пользуется тождественным по смыслу поня­тием «трие»: «Заратися Всеслав, сын Брячиславль, Полочске, и зая Новъгород. Ярославичи же трие — Изяслав, Святослав, Всеволод — совокупивше вои, идоша на Всеслава»²⁶. Современные исследо­

ватели утверждают, что «триумвират сложился благодаря дого­вору, подписанному между Изяславом, Святославом и Всево­лодом»²⁷. Действительно, триумвиры почти двадцать лет совме­стно вершили общерусские дела, устранив от управления двух младших братьев. Но нам представляется, что подобная форма правления продиктована не только политической коньюктурой. На это обратил внимание еще В.О. Ключевский: «В Сказании о Борисе и Глебе... читаем, что Ярослав оставил наследниками и преемниками своего престола не всех пятерых свои братьев, а только троих старших. Это — известная норма родовых отноше­ний, ставшая потом одной из основ местничества. По этой нор­ме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, то есть из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья отодвигаются во второе, подвластное поколение, при­равниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей счи­тается и отец племянника»²⁸.

Следует также учесть, что сам Владимир Святославович первоначально делил власть с еще двумя своими братьями — Олегом Древлянским и Ярополком Киевским — и что Титмар Мерзебургский, описывая распри князей после смерти Влади­мира, упоминает лишь трех его сыновей. Но подобная форма со- правительства была свойственна не только Древнерусскому го­сударству. Еще позднее, чем на Руси, триумвираты функциони­ровали в соседней Норвегии: в первой трети XII в. одновременно правили три сына конунга Магнуса Голоногого, позднее — три сына их брата — конунга Харальда Гилли²⁹. Подобные типологи­ческие параллели наблюдаются и в современных обществах, находящихся на стадии раннего государства. Так, этнологи от­мечают существование структуры «трех братьев» в доколони­альном Бенине, Дагомее, государстве Ойо (йоруба)³⁰. Такая орга­низация формы правления была широко распространена и в государствах Юго-Восточной Азии³¹. Примеры можно продол­жать, но остается открытым вопрос о причинах, вызвавших к жизни подобную парадигму престолонаследия.

Исследователь В.М. Мисюгин проследил структуру «трех братьев» на материале многих народов мира. По его мнению, она была промежуточной между системой наследования в рам­

ках группы социальных сверстников (она выделилась из нее) и утверждением права наследования на основании линейного кровного родства³², то есть уходила корнями в такую архаич­ную форму социальной организации, как «трехродовой союз».

С опорой на трехфункциональную теорию Ж. Дюмезиля, в работах последних лет утверждается, что триумвират Ярослави- чей был генетически связан с институтом «троецарствия», ха­рактерным для индоевропейского мировоззренческого комплекса в целом. В феномене «троецарствия» воссоздается универсаль­ная космическая структура, имитация которой на уровне соци­альных и политических институтов — непременное условие бла­гополучия коллектива³³.

Существенная роль числа «три» в общем комплексе куль­туры уже давно отмечена исследователями³⁴. «Три» выражает вертикальную (мир нижний, средний, верхний) и диахронную (прошлое, настоящее, будущее) модель вселенной. Трехчаст­ная структура может экстраполироваться как на пространствен­ную, так и на социальную, и политическую организацию об­щества. Очевидно, именно в таком контексте может быть ос­мыслено широкое распостранение легенд о трех братьях-осно­вателях как южной (Кий, Щек и Хорив), так и северной (Рю­рик, Синеус, Трувор) частей будущего Древнерусского госу­дарства³⁵. Такое трехчастное деление идеально совпадало с биб­лейским геомифологическим образом и вписывалось в контекст ПВЛ, которая начиналась с общего космографического введе­ния: расселения потомков трех сыновей Ноя.

Цели раннеисторического описания, каковым и была ПВЛ, заключались в том, чтобы включить исторические реалии в тра­диционную космогоническую картину мира, систематизировав их на основе «общепринятой» космологической схемы. Разде­лять в этих описаниях традицию и реальность нельзя также, как и нельзя механически подчинять их действию «фольклорных законов»: суть здесь как раз в переходе от «фольклора» к исто­рии. Как верно заметил В.Я. Петрухин, проблема заключается в отборе исторических фактов. Например, никакими традицион­ными аргументами нельзя оправдать существование трехчаст­ной структуры Русской земли, на которую указывают фольк­лорные источники: дошедшие до восточных авторов рассказы о трех видах русов I? в., их центрах — Арсе, Славии и Куйабе³⁶ и

свидетельства поздних исландских саг, которые делят Русь — Гардарики на три части³⁷. Как утверждают историки, такое рас­пределение не подготовлено культурно-этнографическими раз­личиями зон внутри Русской земли, которые отразились бы в разнице археологических культур. Это значит, что оно должно иметь иное объяснение.

Можно с большой долей уверенности предположить, что в силу своей невыделенности из общего мировоззренческого ком­плекса политическое сознание человека раннего Средневековья не разделяло вопроса о форме (со-) правления и администра­тивно-территориального устройства Руси. Проблема «трех брать­ев-правителей» и «трех центров» Древней Руси воспринималась как пространственнно-политическая, то есть геополитическая проекция. Подобное предположение можно аргументировать выво­дами, к которым в последнее время приходят географы. Они рас­крывают механизм формирования геоисторического образа про­странства, утверждая, что образ в географии неотделим от структур пространственного мышления, с которым неразрывно связано само понятие, сама сущность мифа. Сакральное пространство и его «пер- воточка» так или иначе сопряжены с реальным географическим пространством, и эта сопряженность требует адекватного ей выра­жения. Мифологическое мышление осознает окружающий мир преж­де всего пространственно, для него осознанный окружающий мир есть понятое пространство. Географический образ по определению в силу своей естественной медиативности использует позитивные стороны мифологического мышления. Исследователи отмечают, что формирование политико-географических образов как основы кон­кретного геополитического пространства связано не только с уров­нем развития географических представлений о регионе, но и со специфической политико-идеологической направленностью заин­тересованных сторон³⁸. В нашем случае это означает, что реально сложившаяся политическая комбинация — триумвират старших Ярославичей — также оказывала обратное влияние на формирова­ние геополитического образа и конкретного административно-тер- ритириального деления Русской земли. Это подтверждается фактом «расстроения» русской митрополии.

Как считает специалист по истории церкви Я.Н. Щапов, церковно-административное равенство столиц старших Ярос­лавичей, одинаковое подчинение общецерковному центру в

Константинополе должно было подчеркивать их внутриполи­тическое равенство³⁹. Но, согласно хорошо аргументированно­му мнению А. Поппэ, новые митрополии оставались титуляр­ными, то есть они не исполняли функций, положенных митро­поличьим кафедрам, играя таким образом сугубо символичес­кую роль⁴⁰. После распада триумвирата митрополии в Черниго­ве и Переяславле были упразднены константинопольским пат­риархатом, с согласия которого и были учреждены.

Трехчастная структура Русской земли обусловлена как иде­ологическими, так и геополитическими, а точнее, ментальны­ми основаниями, которые не сводимы ни к мировоззрению, ни к политической коньюнктуре, так как менталитет — это не система ценностей, а система способов оценивания⁴¹. Автори­тет библейской традиции лишь усиливал эти основания.

Из сказанного следует, что «промежуточные» формы со- правления — бинарные и тернарные — необходимо считать пер­выми политическими нормами. Они не только отражали пере­ходный, становящийся характер государственной власти в Древ­ней Руси, но и были ее результатом. Являясь нормативной ос­новой политической системы Древней Руси, они были направ­лены на поддержание установленного политического порядка и в этом смысле соответствовали основным характерным осо­бенностям традиционной политико-правовой системы.

Однако следует помнить, что форма правления отражает лишь статический аспект нормативной подсистемы, динами­ческий аспект которой выражен в нормах наследования власти. Порядок престолонаследия в рассматриваемый период был во многом детерминирован семейно-наследственным правом. В оте­чественной литературе формы его конкретного воплощения впервые были подробно исследованы А.Е. Пресняковым. Он ука­зал на существование прямых аналогий в наследственном пра­ве народов Центральной и Южной Европы⁴². В дальнейшем оте­чественные исследователи нашли возможным сравнивать про­цесс развития древнерусского наследственного права с поряд­ком, наблюдающимся во Франкском государстве⁴³. Такой поря­док — «родовой сюзеренитет», или «corpus fratrum», — иссле­дователи определяют как непременное соучастие всех налич­ных братьев в управлении королевством по смерти их отца, что выражалось в территориальных разделах между ними, создании

королевств-уделов при сохранении государственного единства как потенции и идеальной нормы⁴⁴.

На самой ранней стадии бытования родового сюзеренитета сыновья от наложниц были уравнены в правах с сыновьями от свободных жен. Так, королю Дании Свену Эстридсену (вторая половина XI в.) поочередно наследовали пять его сыновей, при­чем все они были бастардами. Сам Свен, как и его брат Харальд, также являлся сыном наложницы. Но в свое время «по обычаю варваров», как замечает Адам Бременский, они получили рав­ную долю наследства среди детей Кнута Великого в 1035 г.⁴⁵Как отмечается в литературе, во Франкском королевстве при Меро- вингах внебрачные дети были равноправными наследниками франкских королей. Но уже Каролинги оставляли за собой право по желанию признавать внебрачных сыновей в качестве закон­ных наследников⁴⁶. При таких красноречивых параллелях наделе­ние «робичича» Владимира Святославича Новгородом наравне с братьями Ярополком и Олегом (о матери которых летописных сведений нет) выглядит вполне естественно.

Но равное имущественное и политическое положение ди- настов может существовать лишь непродолжительное время, что и подтверждается историей ранних государств. Логика государ­ственного развития требует установления гарантий политичес­кого единства территории, а значит, вектор политического раз­вития неминуемо будет направлен в сторону утверждения еди­нодержавной формы правления и передачи власти по принци­пу права примогенитуры. Просматривать эту логику в развитии междукняжеских отношений уже со времен Игоря и Святосла­ва, как это делают некоторые исследователи⁴⁷, все же не пред­ставляется возможным, так как сам принцип единодержавия не мог закрепиться в качестве политического идеала, а тем бо­лее нормы до принятия Русью крещения.

Дело в том, что свойством архаического сознания власть в Древней Руси воспринималась как отличительная черта, имма­нентно присущая всем членам княжеского рода Рюриковичей. Лишь этим кругом кандидатов ограничивалось число претенден­тов на княжеские столы, и единственный случай занятия в 1211 г. галицкого стола боярином Володиславом был расценен как во­пиющее беззаконие. «Только Рюриковичи и только вместе» —

этот постулат следует считать безусловным императивом, поли­тико-правовым принципом нормативной системы Древней Руси.

Но и титул «единодержец» и «самовластец» часто употреб­ляются в древнерусских источниках. Представляется убедитель­ным мнение тех исследователей, которые утверждают, что они являются кальками греческих титулов — «монократор» и «авто- кратор» соответственно⁴⁸. Несмотря на различия в подходах, спе­циалисты оказались солидарны в том, что титулом «самодержец» русские князья подчеркивали независимость от Византии. Как отмечает известный византинист Г.Г. Литаврин, титулы «моно­кратор» и особенно «автократор» чаще всего носили императо­ры, не делившие власть с соправителями⁴⁹. Следовательно, уже в греческих прототипах русских терминов фиксировался не столько суверенитет владетеля, сколько количественный аспект его вла­сти — наличие или отсутствие соправителей. «Единовластие» не воспринималось как альтернативная форма правления по отно­шению к коллективной, но исключительно — как временное состояние в рамках коллективного властвования.

Факт принятия христианства стимулировал генезис поли­тико-правовой системы в Древней Руси, привнес идею целост­ности власти и вместе с тем вызвал к жизни причудливые фор­мы сочетания автохтонных норм престолонаследия и соправле- ния, выросших из родового мировоззрения со стремлением к утверждению принципа «от отца к сыну». Так, сохранились по­здние свидетельства о десигнации Владимиром Святославичем Бориса, что может связываться с тем, что Борис был первым ребенком, рожденным в христианском, законном браке. Отсюда следовало, что именно он был единственным законным наслед­ником Владимира. А.В. Назаренко указывает на броскую типоло­гическую параллель: десигнацию Болеславом I Польским (992— 1025 гг.) одного из своих младших сыновей, Мешка II, в обход старшего Бесприма⁵⁰. Представляется верным вывод автора о том, что здесь мы имеем дело с сознательной реформой со стороны государственной власти. Но и на Руси, и в Польше такая ради­кальная ломка традиционного порядка престолонаследия приве­ла к смуте. Это лишний раз доказывает неподготовленность по­литического сознания к восприятию принципа единодержавия как устоявшейся политической нормы, несмотря на 35-летний период правления Владимира Святославича.

И действительно, в истории становления форм правления на Руси до падения роли великого княжения единодержавная форма правления не являлась преобладающей. Начиная со Свя­тослава Игоревича и до конца XI в. можно назвать лишь несколь­ко «единодержцев»: Владимира Святославича (980—1015 гг.), Ярослава Владимировича (1036—1054 гг.), Всеволода Ярослави- ча (1076—1093 гг.)⁵¹, Святополка Изяславича (1093—1113 гг.)⁵². Остальное время, исключая Владимира Мономаха (1113—1125 гг.) и его сына Мстислава Владимировича (1125—1132 гг.), киевский стол в домонгольской Руси занимали соправители — дуумвиры и триумвиры, а после 1146 г. он потерял значение общерусского.

История смены единодержавной формы и форм отправле­ния лишь подтверждает, что развитие идет толчкообразно, пе­риоды стабильности чередуются с периодами изменений, что и нашло свое отражение в нормативной основе политической си­стемы. К тому же отметим, что сам процесс государствообразо- вания не прямолинеен. Часто процессы иерархиезации и центра­лизации сменяются распадом и возвращением к прежним фор­мам регулирования политических отношений, преобразуются в почти застывшую структуру, практически не меняющуюся в своем развитии на протяжении довольно длительного времени. Форми­рование нормативной основы политической системы Древней Руси представляется нам как состояние балансирования между централизмом и автономизацией, принципом родового сюзере­нитета и идеей единодержавия. В методологическом плане подоб­ное видение поддерживается системно-синергетической парадиг­мой истории, которая опирается на модель пульсирующего мира, идею живого порядка самоорганизации⁵³.

Итоговый этап эволюции родового сюзеренитета — сеньо­рат (или родовое старейшинство) — нашел свое документаль­ное выражение в «ряде Ярослава». Причем этот документ имеет широкие исторические параллели в политической практике соседних с Русью стран, на что со времен А.Е. Преснякова (до середины 80-х гг.) не обращалось должного внимания.

В условиях интенсивно разраставшегося рода Рюрикови­чей оптимальной системой престолонаследия, которая гаран­тировала бы сохранение государственного единства, могла быть система родового старейшинства-сеньората, по которой поло­жение старшего из братьев становилось приоритетным по от­

ношению к остальным братьям-сонаследникам. Такой порядок закреплялся на Руси «рядом Ярослава» (1054 г.), в Чехии — завещанием Бржетислава I (1055 г.), Польше — тестаментом Болеслава Кривоусого (1138 г.), Франкском королевстве — ка­питулярием Людовика Благочестивого (817 г.). «Ordinatio imperii», в котором главной прерогативой наследовавшего императорс­кий титул старшего брата Лотаря, отличавшей его от младших — Людовика и Карла, устанавливалось право вмешиваться в дела этих последних в случае ущемления ими интересов церкви или уличения их в каком-либо явном тиранстве⁵⁴. Таким образом, здесь, как и в «ряде Ярослава», старший из братьев выступает в роли гаранта status quo: «аще ктохочеть обидъти брата своего, то ты помогаи его же обидять»⁵⁵.

Основанная «рядом Ярослава» система замещения княжес­ких столов по принципу родового старейшинства в литературе часто называется «лествичной». В историографии издавна ведутся споры относительно эффективности системы «лестничного всхож- дения», то есть передачи столов по горизонтали: от старшего брата к следующему по возрасту. Некоторые ученые (А.Е. Пре­сняков, В.И. Сергеевич, Л.В. Черепнин) считают эту норму не­действенной, существующей лишь в теории. Сторонники «ле­ствичной системы» вслед за В.О. Ключевским (который назы­вал этот порядок «очередным») пишут, что правил родового старейшинства достаточно долго придерживались в Чернигово- Северской земле, крупнейшей по площади, населению и коли­честву городов на Руси. Следовательно, эта система постоянно действовала на значительной территории Древнерусского госу­дарства. Современные историки и этнологи, обобщая материал позднепотестарных и раннеполитических обществ, утверждают, что на известном этапе развития раннего государства в его по­литической системе часто возникают элементы кругового дви­жения, связанные с уделами членов семьи правителя⁵⁶. По их мнению, циркуляция уделов и титулов в Лоанго, Конго, Бем­ба, Мали и других африканских государствах является разно­видностью удельно-лествичной системы. Л.Н. Гумилев открыл такую систему в Тюркском каганате⁵⁷. Позднее некоторые тюр­кские народы, предки которых входили в состав Тюркского каганата, также имели удельно-лествичную систему наследова­ния титулов и кочевых владений. Такое положение в Х в. Кон­

стантин Багрянородный описал у печенегов⁵⁸. Существовала она в Золотой Орде и в Древней Ирландии внутри кланов ⁵⁹.

Но развитие политической жизни в государстве после кон­чины Ярослава сложилось не так, как предусматривал старый князь. Установленный им порядок единоличного замещения стола не осуществился, как полагают многие исследователи, в силу субъективных обстоятельств: Изяслав не имел достаточ­ных государственных способностей, у него не хватило реши­тельности и политической воли настоять на выполнении брать­ями завещания отца⁶⁰. Возобладала традиционная, архаичная политическая норма — «правление трех», основания чего были исследованы выше.

В литературе уже указывалось на особую судьбу Киевской земли как общерусского стола, объекта коллективного сюзере­нитета Рюриковичей. Но наибольший интерес, на наш взгляд, представляет мнение А.П. Толочко, который трактует великок­няжеский стол как «принцепский удел» и убедительно доказы­вает, что сама система принципата (пользуясь терминологией русских летописей — старейшинства) возможна только благода­ря существованию особого юридического положения столично­го удела, на который не распространяется отчинное право⁶¹. На Руси — по «ряду Ярослава», как и в Польше — по тестаменту Болеслава Кривоусого, столичный удел передается вместе с титу­лом и властью принцепса — старейшего в роде, будучи матери­альным обоснованием его превосходства. Важно, что, переходя на великокняжеский стол, князь сохраняет и отчинные владения, причем такое положение уже существовало во времена Владими­ровичей: Святополк и Ярослав, занимая киевский стол, сохраня­ли за собой предыдущие уделы (Туров и Новгород соответствен­но). Таким образом, представляется, что вышеназванный автор близок к истине, полагая, что родовое старейшинство-сеньо­рат — уже не просто институт семейно-наследственного права, а, как пишет другой знаток проблемы, первый юридически оформленный порядок престолонаследия, выросший из corpus fratrum и опиравшийся на него ⁶², то есть политическая норма.

Источники убеждают нас в том, что на Руси, как и в дру­гих раннегосударственных обществах, становление центральной власти происходило как ее узурпация сначала всем княжеским родом, а затем отдельной его семьей, ветвью. То есть взаимоот­

ношения внутри правящего рода строились по принципу фор­мирования так называемого «конического клана». Такая струк­тура отличалась строгой иерархией, основанной на принципах примогенитуры — наследования по старшинству в семье и не­равенства между главной и боковыми линиями, а следователь­но, неравенства между семейными группами и линиями данно­го клана⁶³. Это подверждается сравнительными материалами о существовании у народов раннесредневековой Европы так на­зываемого «заместительного права», по которому на стадии родового сюзеренитета по смерти одного из братьев его удел доставался не его потомству, а оставшейся в живых братии⁶⁴. Поэтому появление князей-изгоев уже в XI в., устранение пле­мянников от возможности участия в наследовании великого стола выглядит как необходимый этап в формировании кони­ческого клана, и характеризовать такие действия дядьев по от­ношению к племянникам как близорукие вряд ли целесообраз­но⁶⁵. В этой связи восхищает прозорливость В.О. Ключевского, который писал: «Княжеские усобицы принадлежали к одному порядку явлений с рядами, имели юридическое происхожде­ние, были точно таким же способом решения политических споров между князьями, каким служило тогда поле, судебный поединок в уголовных и гражданских тяжбах между частными лицами... Княжеская усобица, как и ряд, была не отрицанием междукняжеского права, а только средством для его восстанов­ления и поддержания»⁶⁶.

В свете сказанного представляется совершенно логичным то, что привнес в нормативную основу политической системы Древней Руси Любечский съезд (1097 г.). Он юридически обо­сновал утвердившиеся отчины трех ветвей Ярославичей — «кож- до да держит отчину свою»⁶"¹, но для собственно политической системы последующего времени еще более важным было при­знание за Святополком отчинных прав на Киев. Верховная власть, таким образом, должна была принадлежать только одной ли­нии разросшегося рода Рюриковичей. Следовательно, вместе с Киевом за Изяславичами закреплялось политическое верховен­ство на Руси, становящееся наследственной прерогативой их клана. Похоже, что именно со времени Любечского съезда на Руси утверждаются и новые юридические формы поземельных отношений, аналогичные западно-европейскому бенефицию⁶⁸.

Формирующиеся сюзерено-вассальные отношения со временем получают истинно феодальную нормативную основу.

Таким образом, «толчкообразное», пульсирующее разви­тие форм правления и престолонаследования в Древней Руси выступает комбинацией существовавших в IX—XI вв. полити­ческих обычаев и политической практики и составляет норма­тивную основу ее политической системы.

Говоря о религиозных нормах как важных составляющих нормативной основы политической системы Древней Руси, в первую очередь следует обратить внимание на важное установ­ление Владимира: согласно ПВЛ, князь дал первому храму «от имения моего и от град моих десятую часть»⁶⁹, поэтому киевская церковь Богородицы и была прозвана Десятинной. Соответствен­но, слова Устава Владимира Святославича о том, что князь дал церкви «из домов на всякое лето десятое всякого стада и всякого жита»⁷⁰, нельзя рассматривать без учета библейской «книжной» традиции. Большинство отечественных исследователей призна­ют ветхозаветное происхождение русской церковной десятины⁷¹, что позволяет считать ее реально существовавшим сбором, бы­стро сделавшим церковь наиболее авторитетным субъектом по­литико-правовой системы не только в идеологическом, но и экономическом плане. Благодаря усвоению десятиной статуса политической нормы, церковь на Руси становится первым круп­ным землевладельцем.

Примером другой религиозной и моральной нормы, кото­рая одновременно закрепляется в качестве политико-правовой, выступает клятва-рота и ее функциональная замена — кресто- целование. По справедливому мнению специалистов, крестоце- лование как обязательная клаузула договорных грамот восходит к ритуальному действию и словесной формуле, которые сопро­вождали клятвенное подтверждение заключения договора⁷². Обычай целования креста при скреплении договорных отноше­ний, укоренявшийся в междукняжеской среде в исследуемый период, был следствием возрастающей роли христианской иде­ологии в политической жизни Средневековой Руси. Обязатель­ность крестоцелования при договорах и указание его в тексте договоров способствовали появлению выражений, свидетель­ствующих о самостоятельном значении крестоцелования при заключении договоров и написании грамот. Например: «...при­

ехать и отъехать, горою и водою, по старому крестному целова­нию и по старым грамотам... А будет согласие и мир у немецких послов с Новгородцами по старому крестному целованию и по ста­рым грамотам, то это хорошо»’’².

Более того, даже в период широкого распространения пись­менных актов слова «крестное целование» или просто «целова­ние» были синонимами договора, договорной грамоты или сви­детельством устного договора, подтвержденного крестоцелова- нием⁷⁴. В летописании XI—XII вв. содержатся многочисленные известия о крестоцелованиях, подтверждающих заключение мира, договор о разделе земель, отказ от мести, вокняжение и т. д.⁷⁵ Целованию креста придавалось особое значение, по­скольку нарушение договора должно было навлечь кару боже­ственной силы: «...крестомь бо побежени бывають силы бесовьс- кыя, крестъ бо князем в бранех пособить, въ бранех крестомъ согра- жаеми вернии людье побежають супостаты противныя, крестъ бо вскоре избавляеть от напастии призывающим его с верою»’⁶.

В политической идеологии Древней Руси крест выступает универсальным средством, способным и спасти, и наказать. Этим объясняется тот факт, что Володарь и Василько вышли навстречу Святополку именно с тем крестом, целование на котором престу­пил Святополк⁷⁷. Как полагает В.М. Рычка, крестоцелование как символ скрепления междукняжеских договоров отражает особый статус князя, ответственного в своих действиях только перед Бо­гом и сородичами, но не перед законом и людьми⁷⁸. Сознательно оставляя в стороне дискуссионный вопрос об ответственности, акцентируем внимание на удостоверительной функции крестоце- лования. Сама процедура заключения договора не могла считаться завершенной, если не заканчивалась принесением клятвы на кре­сте. Это означает, что религиозная церемония крестоцелования являлась в Древней Руси политической и правовой нормой, так как без нее договор не обретал юридическую силу.

Подводя итоги исследованию нормативной основы поли­тической системы Древней Руси, следует отметить, что все рас­смотренные выше политические принципы и нормы, а также обычаи и традиции не являются исчерпывающими, но представ­ляют достаточно яркий пример того, как религиозные, мораль­ные, традиционные нормы могут получать статус политических.

2.