ГЛава I ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПОДСИСТЕМА

Институциональная подсистема в решающей мере предоп­ределяет содержание политико-правовой системы общества в целом и по отношению к ее отдельным частям выступает осно­вополагающей.

Само понятие институциональной подсистемы предполага­ет, что ее составляют определенные политические институты. Под термином «политический институт» принято понимать: 1) груп­пы людей, управомоченные обществом выполнять социально-по­литически значимые функции; 2) созданные в обществе органи­зации для выполнения людьми тех или иных необходимых функ­ций; 3) совокупности материальных и иных средств деятельнос­ти, позволяющих представляющим общество организациям или группам лиц выполнять установленные политические функции; 4) совокупности политических ролей и норм, реализация кото­рых имеет жизненно важное значение для каких-то социальных групп или общества в целом¹. Поскольку это — многоаспектное понятие, представляется важным подчеркнуть, что политический институт — не просто «определенная группа людей», но главным образом организованная на нормативной основе форма функцио­нирования политических отношений ². Другими словами, полити­ческий институт это реализованное средство управления, способ его материализации³. На начальной стадии генезиса политико­правовой системы границы между социально-историческими общностями и их организациями являются очень размытыми, поэтому представляется допустимым отождествлять понятия «субъект» и «институт». При этом вряд ли обоснованно опасать­ся «удвоения социальных субъектов»⁴, поскольку для стадии ин- ституциализации властеотношений этот процесс является не­избежным⁵.

Критерием включения тех или иных общностей в институ­циональную подсистему в качестве субъектов обычно избирают степень участия в политике и правотворчестве, суверенность политического действия, наличие значительных общественных последствий действия субъекта и т.

возникновения и развития политико-правовой системы Древ­ней Руси эти признаки были очень неустойчивыми, представ­ляется целесообразным избрать в качестве критерия возмож­ность влиять на складывание политических отношений, спо­собность к воздействию (силовому, организационному, идео­логическому) на другие группы. Тогда в число субъектов инсти­туциональной системы Древней Руси IX—IX вв. попадают не только учреждения, имеющие строго очерченные организаци­онные формы, но и общности, являющиеся неформальными носителями политико-правовых функций. Обладая признаками социального института: относительно устойчивая структура, на­личие руководящего органа, системы норм и правил, регули­рующих поведение членов данной общности, — такие группы людей обретают политическую и правовую субъектность лишь в определенные исторические моменты.

Важнейшими субъектами институциональной системы Древ­ней Руси на высшем уровне были князь, Совет при князе, дружин­ная и вечевая организация, а также собственно народ — «люди». Особое место в указанной системе занимала церковь. В качестве не­формальных субъектов в институциональную подсистему на мест­ном уровне входили община и церковный приход, в качестве фор­мализованных — институты посадничества, тысяцких и воеводства.

Один из основных государственно-правовых институтов в Древней Руси олицетворяла собой фигура князя. Несмотря на богатейшую литературу вопроса, не все аспекты этого феноме­на достаточно полно уяснены, особенно с точки зрения исто­рико-правового анализа. В литературе не без основания отмеча­ется, что для ранних периодов государствообразования разде­лить «историю и сагу» трудно, подчас невозможно. Очевидно, поэтому вопрос о конкретных формах, в которых осуществля­лась верховная власть в период образования государства, до сих пор остается дискуссионным. Известно, что процесс складыва­ния института центральной власти был связан с функциональ­ной дифференциацией, появлением специализированных но­сителей отдельных видов власти: военной, административной, идеологической.

Собственно, институты политико-правовой системы в Древней Руси еще только начали формироваться. Личность пра­

вителя в исследуемый период не только не отделена от непос­редственного функционирования его учреждений, а эти учреж­дения есть его различные роли, не имеющие пока статуса даже средств управления. Так, Совет при князе, его старшая дружи­на не могут считаться самостоятельными политическими ин­ститутами без участия фигуры князя. Именно его власть и лич­ное участие придают соответствующую модуляцию нарождав­шимся политическим институтам: законодательный, исполни­тельный, судебный или карательный характер. Поэтому для на­шего исследования допустимо вышеоговоренное отождествле­ние понятий «институт» и «субъект иституциональной подсис­темы». Вместе с тем, признавая княжескую власть «учредите­лем», организатором государственной деятельности, нельзя отождествлять ее с государством в целом.

Характеризуя политико-правовой статус верховной власти в Древней Руси, следует отметить, что слово «князь» — общесла­вянское. Оно, по мнению лингвистов, заимствовано из германс­кого языка: общеславянское «князь» связано с древненемецким «kuning», означавшим первоначально старейшину рода, имевше­го в том числе и сакральные функции; не случайно в болгарском языке «кнез» — старейшина, в словацком «knaz» — священник⁸. По свидетельству арабских источников, в частности, Ибн Русте, власть «царя русов» в IX в. довольно ограничена, поскольку у ру­сов «есть знахари, из которых иные повелевают царем, как будто они их (русов) начальники»⁹. То есть, сообразно понятиям ученых арабов, верховный глава славян не был суверенным государем, подобно владетелям восточных стран или Хазарии. Он выступал «вождем из вождей, то есть главой объединения племен, у кото­рых были свои «рааисы», то есть главы или вожди»¹⁰.

В X в. власть киевского князя усиливалась за счет поглоще­ния власти князей других восточно-славянских племенных со­юзов, что запечатлел договор Игоря с Византией 944 г.

Можно полагать, что титул «великий» к середине X в. действи­тельно сохранялся лишь за киевским князем, тогда как другие племенные князья его утратили. Это должно было означать, что статус их значительно пал по сравнению с началом X в.

Следует к этому добавить, что отечественные исследовате­ли практически единодушны во мнении, что на протяжении конца X — начала XII в. в русской княжеской титулатуре отсут­ствовал сторого выдержанный иерархический принцип проти­вопоставления киевского князя всем остальным князьям Рюри­кова дома¹³. Вопрос этот продолжает оставаться дискуссионным и принадлежит больше области исторического источниковеде­ния. Нам же представляется важным подчеркнуть, что Рюрико­вичи — потомки Святослава и Владимира — окончательно от­теснили и сменили все остальное «княжье», и политико-право­вые отношения в междукняжеской среде конца X — начала XI в. существенно отличались от таковых в IX—X вв. Это обусловлено тем, что институты, поддерживающие и прямо обеспечивающие политико-правовой статус княжеской власти, вырастали вместе с ней и имели амбивалентный характер. Так, по мнению одних исследователей, на протяжении всего X в. князья Рюрикова дома осуществляли обширную «надзаконную» деятельность как «на­следственные монархи»¹⁴. По мнению других, положение Рюри­ковичей, сменивших племенных князей, представляется двой­ственным. С одной стороны, они являлись наместниками вели­кого князя киевского, что обязывало их поддерживать контакт с Киевом, оказывая ему военную и финансовую помощь, с дру­гой стороны, принимая на себя роль местных князей, «они как бы срастались с туземной почвой, превращаясь в орган власти местного общества»¹⁵.

Как представляется, подобная полярность мнений вытекает не только из характера источников, но и смешения понятий сто­личного и удельного княжений. Великий киевский князь и князь- наместник изначально обладали разными статусами. Чтобы точнее определить государственно-правовой статус института княжеской власти в Древней Руси IX—XI вв., следует рассмотреть всю сово­купность субъектов его политико-правовой системы.

Немаловажный субъект древнерусской институциональной подсистемы — Совет при князе. Он также являлся предметом большого внимания, в особенности в дореволюционной лите­ратуре. Большинство исследователей считали, что князь сове­щался c особым учреждением (В.О. Ключевский, М.Ф. Влади­мирский-Буданов, М.А. Дьяконов). Так, М.Ф. Владимирский- Буданов придавал этому органу большое политическое значе­ние и считал его «необходимым элементом в составе государ­ственной власти каждой земли»¹⁷. Другие, прежде всего надо отметить В.И. Сергеевича и А.Е. Преснякова, отрицали суще­ствование такого учреждения в Древней Руси. По их мнению, дума князей с мужами — это только акт думания, действие советывания князя с людьми, которым он доверяет. Полярных точек зрения придерживались и советские ученые. Так, С.В. Юш­ков считал, что постоянно действующим Советом при князе с середины XI в. была дружина. В.Т. Пашуто полагал, что «фео­дальный Совет при князе — однопалатный сословный орган, давний устойчивый институт политического строя Древней Руси. В состав совета входили вассалы князя и бояре, в мирное время — духовная знать, в военное время — руководители союзни­ков»¹⁸. Л.В. Черепнин также полагал, что «Боярская дума» была учреждением с достаточно устойчивой организацией: в ее дея­тельности принимали участие члены княжеской семьи, дружин­ники, иногда епископы¹⁹.

Исследование А.А. Горского позволяет заключить, что Со­вет при князе как институт был генетически связан с совеща­нием князя со своей дружиной²⁰.

хушкой дружины ²¹. Нам же представляется, что несмотря на амор­фность структуры, Совет при князе являлся важным субъектом институциональной подсистемы, так как служил организацион­ным обрамлением старшей дружины — политической элиты Древней Руси. Поскольку князь в Древней Руси олицетворял по­литический орган, исполнявший определенные общественно­полезные функции, то и дружина, теснейшим образом связан­ная с ним и помогавшая ему во всем, неизбежно должна была усвоить аналогичную роль и конституироваться в институт, обес­печивающий совместно с князем нормальную работу социаль­но-политического механизма древнерусского общества. Соглас­но А.Е. Преснякову, благодаря древнерусской дружине был за­ложен фундамент нового общественно-политического строя, при­шедшего на смену строю вечевых общин²². Еще В.О. Ключевский обратил внимание на правительственный аспект деятельности старшей дружины — боярства. Дальнейшие исследования пока­зали, что именно должностная, служебная роль бояр являлась главным признаком, свойственным этой социальной категории Древней Руси. Это свойство — политическое управление — и характеризовало их как самостоятельный субъект институцио­нальной подсистемы.

Ощущая непрерывную потребность в обороне, Древнерус­ское государство с самого начала формировалось с опорой на военную организацию. Поэтому так важен вопрос об отноше­нии дружинников к должностям, отражающим так называемый «десятичный» принцип деления общества. Проблема эта издав­на порождала споры и имеет богатую историографию. Большин­ство исследователей признают, что тысяцкие и сотские — дол­жности, происходящие из догосударственных времен²³. Споры главным образом ведутся по вопросу о том, чьи интересы они представляли: земли или князя.

Так, И.Я. Фроянов считает, что «тысяча» и «сотня» — «зем­ские» институты, уходящие корнями в первобытно-общинную эпоху: первая — военная (ополчение, центром которого являлся город), вторая — также и территориально-административная²⁴. Его оппонент М.Б. Свердлов полагает, что десятичная система восходит к доклассовому обществу, но в раннефеодальный пе­риод «институт тысяцких стал органом княжеского администра­тивного управления, куда назначались княжие мужи и местная

знать». Происхождение власти сотских, по его мнению, неясно: были они выборными или назначались князем, но в XI—XIII вв. сотенная организация входила в систему государственного уп­равления²⁵. Еще ранее М.Н. Тихомиров высказывал мнение, что тысяцкие назначались князьями, однако в своей деятельности они становились представителями городского населения. Посто­янные связи тысяцких и сотских с городским населением, по его мнению, содействовали укреплению их власти²⁶.

Определенная двойственность положения тысяцких при­знается и в новейших исследованиях²⁷. Как представляется, воп­рос этот не поддается однозначному толкованию, поскольку в летописных источниках тысяцкие именуются как по террито­рии без указания на князя²⁸, так и по князю, которому служат, без указания на территорию их «тысячи»²⁹. Иногда эти критерии совмещаются. Так, Георгий Симонович, названный в Киево­Печерском патерике тысяцким Юрия Долгорукого, именуется в летописи ростовским тысяцким³⁰.

Обращает на себя внимание тот факт, что термин «тысяц­кий» появился в древнерусских источниках не ранее конца XI в.: первое упоминание о тысяцких (Яне и Путяте Вышатичах: сы­новьях воеводы Вышаты, праправнуках Добрыни — дяди Вла­димира Святославича)³¹ относится к 1089 г. В то же время с термином «воевода», которым названы Претич, Свенельд, Блуд, Волчий XiiCd, Иван Творимирович ³², мы встречаемся буквально на первых страницах летописи. Следовательно, воеводство глав­ным образом как функция военного руководства «воями» опре­делилось на Руси с середины X в. Про тысяцкого же известно, что ему были свойственны и другие исполнительные функции.

В качестве особенности административного аппарата ран­него государства исследователи отмечают его слабую отрасле­вую специализацию, так как основная масса должностных лиц была занята одновременно в нескольких сферах: хозяйствен­ной, военной и судебной. Очевидно, можно говорить об опре­деленной нерасчлененности в исполнении функций воеводы и тысяцкого в Древней Руси, но при этом необходимо иметь в виду, что продвижение по службе определялось формулой «от воеводы к тысяцкому», а не наоборот.

Представляется, что в процессе политогенеза происходи­ла постепенная эволюция института воеводства в должность

тысяцкого. Эти должности иногда упоминаются парно, иногда совмещаются одним лицом³³, но на ранней стадии становле­ния древнерусской политико-правовой системы определенную роль в этой эволюции сыграл посреднический механизм между местной и центральной политической властью, благодаря ко­торому становление публичной власти происходило более мяг­ко, безболезненно.

Со становлением системы управления раннего государства появляются новые должности, не связанные происхождением с потестарным обществом. Совпадение по времени первых упо­минаний о посадниках с ликвидацией самоуправления союзов племенных княжеств показывает, что возникновение институ­та посадничества было напрямую связано с этим процессом.

Большинство исследователей считает, что посадник — это княжеский наместник в городе, где нет князя ³⁴. Это подтверж­дается и летописными сообщениями³⁵. Но существует также точка зрения, возводящая появление этой должности к догосударствен- ным временам, то есть считающая посадничество выборным земским институтом³⁶. Посадники выполняли по отношению к городу и прилегавшей к нему волости функции верховного уп­равления, податные и судебные, то есть те же, которые осуще­ствляли князья, правившие в наиболее крупных городских цен­трах. Естественно, что при перемене князей новый князь сажал своих посадников³⁷, поэтому первая точка зрения представля­ется более аргументированной. И все же нельзя не отметить, что со временем связь княжеских наместников с землей усили­вается и их власть начинает приобретать двойственный харак­тер. Это особенно ярко проявилось в Новгороде, но уже за пре­делами рассматриваемого периода.

В новейшей литературе совершенно справедливо отмеча­ется, что при взаимодействии центральной власти и власти на местах могут возникать различные комбинации. Эти системы будут пересекаться, если центральная власть включает в свой административный аппарат органы местной власти, или суще­ствовать параллельно, создавая таким образом дуализм полити­ческой структуры в средневековом обществе³⁸. В Древней Руси IX—XI вв. взаимодействие центральных и местных органов уп­равления еще не приобрело системный вид. Можно говорить, что управление еще не разделилось окончательно. Очевидно,

поэтому ведущие историки государства и права Древней Руси неопределенно высказывались по поводу этого деления.

Безусловно, главным субъектом институциональной подси­стемы являлся народ — «люди». Обращает на себя внимание факт многозначности термина «люди» в древнерусских источниках. Это и народ (этнос или население в широком смысле слова), и про­стой народ (демос), и социальная верхушка (бояре, княжеское окружение, купцы). Но основным значением этого термина, по мнению специалистов, является «масса рядового свободного на­селения»³⁹. Именно из этой массы рекрутируются основные субъек­ты политического и правового процесса. Как полагает М.В. Биби­ков, слово «люди», на первый взгляд далекое от юридической точности, стало в Древней Руси основным термином, объединив­шим политическое и гражданское значение⁴⁰. Летопись часто ри­сует «людей» в роли консультантов князя даже по вопросам внут- рикняжеских отношений⁴¹. В таких случаях «люди» как субъект по­литических отношений обычно изображаются на вече.

Для отечественной историографии Древней Руси тема веча является одной из центральных. Несмотря на обширную исто­риографию проблемы, вопрос о месте вечевой структуры среди институтов политико-правой системы Древней Руси не решен окончательно. Если В.И. Сергеевич допускал смешанную форму правления, в которой участвуют, с одной стороны, монархи­ческое начало в лице князя, а с другой — народное в лице веча⁴², то М.Ф. Владимирский-Буданов характеризовал Древ­нерусское государство только как вечевое, которое совершенно невозможно описать терминами «княжение» или «волость»⁴³. Со­временные историки не прекращают спор по поводу того, чьи интересы выражало древнерусское вече. Выдвигались и компро­миссные точки зрения. Так, В.В. Мавродин высказал мысль, что в зависимости от конкретных политических и социально­экономических обстоятельств вече могло находиться как в ру­ках князей и феодалов (линия С.В. Юшкова, В.Л. Янина), так и простонародья, «черных, меньших людей» (направление Б.Д. Грекова, М.Н. Тихомирова)⁴⁴. Из последних, придающих вечу значение демократического института на протяжении все­го периода Средних веков, следует назвать работы И.Я. Фроя- нова⁴⁵. В монографии же М.Б. Свердлова утверждается, что «вече как верховный орган политического управления и суда было в

Древнерусском государстве X — начала XI в. ликвидировано, по­скольку существование веча прямо связано с вопросом о власти, которая уже принадлежала в это время киевской великокняжес­кой династии и княжескому административному аппарату»⁴⁶.

Все же представляется, что в рассматриваемый период зна­чение веча как политико-правового института периодически актуализировалось, особенно в кризисные моменты социаль­но-политической истории Древней Руси, поскольку этот ин­ститут создавал необходимые условия для поиска компромис­сов между властью и обществом или формирующимися поли­тическими элитами. К тому же княжеская власть не всегда мог­ла решать самостоятельно вопросы о распоряжении финансо­выми и земельными ресурсами, а также вопросы войны и мира. Оставаясь демократичным органом хотя бы по форме, вечевой институт мог с наибольшей степенью эффективности наладить процесс сотрудничества как наиболее приспособленную для это­го структуру. Поэтому для периода IX—IX вв. его значение как субъекта институциональной подсистемы нельзя переоценить.

Поскольку вечевое собрание было правомочным только на время его проведения, выполнение его воли выпадало на долю его доверенных лиц — Совета старейшин⁴⁷. В.В. Мавродин и И.Я. Фроянов рассматривали «старейшин» и «старцев градских» как представителей родоплеменной знати, исполняющих ад­министративно-судебные функции⁴⁸. Проанализировав массо­вые летописные свидетельства о «городских старцах», С.В. За­вадская высказала близкие взгляды⁴⁹. Иная позиция в решении этого вопроса принадлежит М.Б. Свердлову, обратившему вни­мание на то, что с прекращением преданий о Владимире под 997 г. понятие «старцы» исчезает со страниц Повести времен­ных лет (далее — ПВЛ). «Отсюда, — пишет автор, — мнение, что “старцы” — это племенная знать, исполнявшая судебно­административные функции, не доказано»⁵⁰. По мнению исто­рика, в «старцах» и «старейшинах» преданий X в. в ПВЛ следует видеть местную знать, генетически восходившую к племенной знати, но не саму родоплеменную старшину. В пользу такого понимания эволюции реального содержания древнейшей со­циальной лексики с корнем стар- свидетельствует социальное положение выборных или назначенных глав сельского свобод­ного населения — старост. При сборе денег для борьбы со Свя-

тополком в 1018 г. с них брали 10 гривен — почти в два раза меньше, чем с бояр, но в 62,5 раза больше, чем с простых свободных мужей⁵¹. Не примыкая к какой-либо из дискутирую­щих сторон, отметим, что «старцы градские», являясь полити­ческой элитой, не были самостоятельным субъектом институ­циональной подсистемы. Представляя вече, они являлись со­ставной частью этого института.

В качестве составной части государственной организации Древней Руси традиционно изучается церковь. Признавая зна­чительное влияние церковной организации на идеологические и политические процессы, ускорившие превращение Древней Руси в крупную державу, советские исследователи стремились подчеркнуть вторичность, производность этого института на Руси. Так, Я.Н. Щапов пишет: «Христианская церковная организа­ция появилась здесь в конце X в., а стала играть какую-то роль в XI в., когда государство уже сформировалось и существовало около двух столетий. Этим обстоятельством и определяются, по моему мнению, условия, в которых возникла церковь на Руси. Не она оказывала определяющее влияние на структуру власти, а, наоборот, государственная структура, выработанная уже ко времени создания церковной организации, определила формы и направления развития, по которым шла церковь»⁵².

Как представляется, процитированный автор прав лишь отчасти. Древнерусское государство еще не являлось окончательно сложившимся в период X—XI вв., поэтому процесс взаимовли­яния формирующихся государственных и церковных институ­тов представляется нам не столь прямолинейным. Более право­мерно рассматривать церковь как самостоятельный субъект по­литико-правовой системы Древней Руси, послуживший ката­лизатором развития государства. Из анализа древнерусских кня­жеских уставов Владимира и Ярослава вытекает, что пожалова­ние княжеской властью десятины со всех доходов в пользу цер­кви и передача под церковную юрисдикцию целой сферы пра­воотношений, как формирующихся, так и традиционно регу­лировавшихся обычным правом, является не столько взаим­ным закреплением прав и обязанностей церкви и государства, сколько подтверждением прав церкви ⁵³. Обеспечивая становле­ние церкви как института, формирующаяся древнерусская го­сударственность приобретала более высокий культурный и меж­

дународный статус, новую идеологию, а также усваивала мат­рицу будущих властеотношений.

Существенное воздействие на церковно-государственные отношения оказали византийские традиции. Модель церковно­государственных отношений в Византии была выражена в не­скольких источниках. Ее основными идеями являются мысль о божественном происхождении княжеской власти, сформули­рованная в трактате диакона Агапита (VI в.), известная на Руси через Изборник Святослава 1076 г., и тезис о гармоническом сотрудничестве и разделении функций светской и церковной властей. Наиболее ярко эта идея отражена в VI новелле импера­тора Юстиниана, известной на Руси благодаря переводу Древ­неславянской Кормчей (Номоканону): «Величайшие дары Бо­жии, данные людям высшим человеколюбием, — это священ­ство и царство. Первое служит делам Божеским, второе забо­тится о делах человеческих. Оба происходят из одного источни­ка и украшают человеческую жизнь. Поэтому, если первое по­истине безпорочно и украшено верностью Богу, а второе укра­шено правильным и порядочным государственным строем, меж­ду ними будет добрая симфония, с которыми она для пользы человеческого рода предлагается»⁵⁴.

Среди ученых нет единогласия по вопросу о том, какую роль в формировании государственной идеологии на Руси иг­рали эти идеи. Одни исследователи считают, что «раннехристи­анские и византийские модели отношений между “царством” и “священством” могли... только освятить реальное соотношение сил, если они ему соответствовали, или оставаться без внима­ния, если они ему противоречили»⁵⁵, в то время как другие полагают, что неофиты не могли воспринять византийскую ре­лигиозную доктрину частично или в модифицированном виде. Они должны были усвоить ее целиком, вместе с учением о вер­ховной государственной власти, которое содержалось в ней как ее неотъемлемый атрибут⁵⁶. Существуют и другие точки зрения, совмещающие оба подхода ⁵⁷.

Обилие существующих точек зрения демонстрирует, что проблема церкви как оформительницы государственной идео­логии и как субъекта политико-правовой системы Древней Руси является далеко не решенной на сегодняшний день. Ведь учас­тие церкви в политической жизни осуществлялось чаще всего

не непосредственно, а по каналам идеологического воздействия, которого нельзя недооценивать, учитывая исключительную роль ее авторитета в Средние века.

Активная роль государственной власти в учреждении на Руси христианства, равно как и невозможность для церкви выполнять свои миссионерские задачи на пространстве огромной державы без непосредственной и самой деятельной поддержки государства, породили тесное сотрудничество между этими основополагающи­ми субъектами политико-правовой системы Древней Руси. В свою очередь, православная церковь в значительной степени компен­сировала недостаток государственной централизации. Основанные епископии представляли собой централизованную структуру, ко­торая в основном соответствовала политической.

Следует также обратиться к рассмотрению роли низовых общественных ячеек, атомарных неформальных структур поли­тико-правовой системы Древней Руси — общине и церковному приходу. На общину как на институт политико-правовой систе­мы Древней Руси заставляет взглянуть сразу несколько обстоя­тельств. Во-первых, на стадии государствообразования община являлась не только объектом воздействия политики, но и субъек­том. Общинное управление долгое время успешно уживалось с другими органами власти, служа своеобразным модулятором воз­действия власти на общество и сохраняя свой самоуправленчес- кий статус⁵⁸. Во-вторых, община являлась юридическим лицом, первичной административной ячейкой общества, автономной организацией, обладающей функциями внутреннего управления⁵⁹.

Конечно, социально-экономические функции общины выступают более явственно, чем политико-правовые. Тем не менее, учитывая, что в раннем Средневековье индивид мог ре­ализовывать свои права и обязанности чаще всего только как член какой-либо корпорации или социальной группы, то есть «по соучастию», значение общины как субъекта политико-пра­вовой системы Древней Руси представляется бесспорным. Не следует забывать, что община как социальный институт гораз­до древнее государства. Тот факт, что община на Руси благопо­лучно доживает до начала XX в., убеждает нас, что государ­ственная власть с самого начала своего формирования наме­ренно использовала эту структуру для своей опоры. Она пере­кладывала трудности по реализации сбора налогов на самих

плательщиков, побуждая их в городских и сельских общинах выбирать для этого специальных уполномоченных. Институт дикой виры, зафиксированный Русской Правдой, иллюстри­рует лишь начало этого процесса.

Строго говоря, приход, в отличие от мира, не является административной единицей, будучи только духовным сооб­ществом общинников-христиан, но на практике эти понятия совпадали по многим параметрам. Как отмечал Н.П. Павлов- Сильванский: «Наша волостная община Средних веков одина­ково с немецкой маркой и французской коммуной была также общиною церковною. Писцовые книги, описывая общинные церкви, отмечают, что они сооружены на мирские средства, стереотипною фразою: “Все церковное — строение мирское”. Мирская церковь имела тесную связь с мирским самоуправле­нием; церковная трапеза служила местом мирских сходок; в церкви хранилась мирская казна; выборный сотский был часто церковным старостою»⁶⁰.

Политические, религиозные и социальные отношения нельзя рассматривать как абсолютно независимые друг от друга. В чистом виде они существуют только теоретически. Поскольку в политику включается стремление контролировать распреде­ление власти между группами, составляющими общество, то любая общность, так или иначе обладающая разными видами власти, оказывается политизированной. Это относится и к ре­лигиозной общине. Сегодня в историографии все более укреп­ляется точка зрения, согласно которой в процессе становления самосознания, самоидентификации раннесредневековых госу­дарств конфессиональный компонент имеет преимущества даже перед этническим⁶¹. Не случайно в новейшей литературе при­ход как структурная единица средневекового общества стал пользоваться все большим вниманием исследователей⁶². Через приход функционировали и воспроизводились в массовом со­знании сущностные идеи государственного строительства. Во- первых, отношения господства и подчинения освящались иде­ей божественного происхождения княжеской власти. Во-вторых, формировалось тождество между понятиями «житель русской земли» и «православный», что, в свою очередь, на несколько столетий обусловливало форму российской государственности, а именно имперскую.

Подобно тому, как церковно-славянский язык осваивался на Руси не столько по учебникам, сколько через выучивание наизусть Псалтыри и Часослова, византийская модель власти усваивалась в результате регулярного отправления церковного культа. Через здравицы и проповеди священства обосновывалась власть великого князя. Пока институциональная система была слаборазвитой, ритуалы практически выполняли функции со­циально-политических институтов. Какие бы катаклизмы не по­трясали Русскую землю, уничтожая иной раз значительную часть населения, всегда оставалось ядро, сохраняющее те ценностные доминанты, которые и были присущи общине как приходу. Че­рез него и происходила регенерация всей системы общественных отношений, включая правовые и политические. В кризисных си­туациях мир-приход действовал как охранительная институция, религиозная вера использовалась как инструмент реализации го­сударственных интересов. «Подобно тому, — пишет М. Вебер, — как фискальные интересы обеспечивала принудительная соседс­кая община, для умиротворения подданных использовалась об­щина религиозная»⁶³. Как верно отмечается в новейшем исследо­вании, «корпорация — особенно на патерналистской или хариз­матической основе — представляет собой наилучшую форму выживания общности в периоды социальной неустойчивости, причем за счет ее политизации, включения в систему взаимо­действия с государственными органами»⁶⁴.

Роль общины и прихода в Древней Руси сравнима с ролью религиозных и общественных организаций как субъектов совре­менной политической системы России с той существенной по­правкой, что функции самосохранения и воспроизводства поли­тико-правовой системы были им присущи в гораздо большей степени. Таким образом, можно утверждать, что со времени мас­сового распостранения христианства на Руси (то есть примерно со времени Ярослава Мудрого) отечественный этатизм получал прочное основание в атомарных структурах общин-приходов. В Древней Руси как части Средневекового мира именно на микро­уровне посредством неформальных субъектов-институтов фор­мировалась и воспроизводилась социально-политическая среда, от которой зависели властеотношения на других уровнях.

Подводя итоги, следует заметить, что синкретичность исполнительной, судебной и военной функций, а также двой­

ственность происхождения многих субъектов институциональ­ной подсистемы отражают не только незавершенность процес­са формирования политико-правовой системы в Древней Руси. Такое положение дел свидетельствует о том, что государство IX—XI вв. еще не сложилось окончательно в самостоятельный, доминирующий институт политико-правовой системы. Внешне декларируемая связь с землей была необходима молодой госу­дарственной власти. Ее успех зависел не только от военной силы, но и, в неменьшей степени, от умения строить политико-пра­вовые отношения с другими, более древними субъектами сис­темы, проводя любую инновацию исключительно в рамках тра­диции. Все охарактеризованные выше институты нуждались во взаимной соотносительной легитимизации.

Примечания

¹ Зеркин Д.П. Основы политологии. Ростов н/Д, 1997. С. 71.

² Политическая наука: новые направления. М., 1999. С. 161; Политоло­гия / Под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько. М., 1999. С. 186.

³ Белков П.Л. Раннее государство, предгосударство, протогосу­дарство: игра в термины? // Ранние формы политической организа­ции: от первобытности к государственности. М., 1995. С. 177—178.

⁴ Лузан А.А. Политическая жизнь общества: вопросы теории. Киев, 1989. С. 55.

⁵ Потестарность: генезис и эволюция. СПб., 1997. С. 92—93.

⁶ Зеркин Д.П. Указ. соч. С. 81.

⁷ Хачатурян Н.А. Авторитарный и коллективный принципы в эво­люции средневековой государственности // Власть и политика в Сред­невековой Европе. М., 1992. С. 15.

⁸ Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. М., 1967. Т. 2. С. 266; Шанский Н.М. и др. Краткий этимологический сло­варь русского языка. М., 1971. С. 201.

⁹ Новосельцев А.П. Восточные источники о славянах и Руси VI— IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 398.

¹⁰ Там же. С. 396.

¹¹ Повесть временных лет: В 2 т. М.; Л., 1950. Т. 1. С. 24—25, 35 (далее — ПВЛ). На эту деталь обратил внимание О.М. Рапов (см.: Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XII в. М., 1977. С. 31).

¹² ПВЛ. Т. 1. С. 52.

¹³ Янин В.Л. Актовые печати X—XV вв. М., 1970. Т. 1. С. 22; Кузь­мин А.Г. Об истоках древнерусского права // Советское государство и право. 1985. № 2. С. 83; Горский А.А. Об эволюции титулатуры верховно­го правителя в Древней Руси // Римско-Константинопольское насле­дие на Руси: идея власти и политическая практика: IX Международ­ный семинар исторических исследований: От Рима к III Риму. Моск­ва, 29—31 мая 1989 г. М., 1995. С. 97—99.

¹⁴ Рапов О.М. Указ. соч.; Рогов В.А. К вопросу о развитии княжес­кой власти на Руси // Древняя Русь. Проблемы права и правовой иде­ологии. М., 1984. С. 52, 55.

¹⁵ Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 26.

¹⁶ Он же. К истории зарождения русского государства // Из истории Византии и византиноведения / Под ред. Г.Я. Курбатова. Л., 1991. С. 84.

¹⁷ Владимирский-Буданов В.Ф. Обзор истории русского права. Петроград; Киев, 1915. С. 47.

¹⁸ Пашуто В.Т. Особенности структуры Древнерусского государ­ства // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 14—19.

¹⁹ Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в Древ­ней Руси и Русская Правда // Там же.

²⁰ Горский А.А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 63.

²¹ Там же.

²² Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по рус­ской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 219.

²³ Там же. С. 165—190; Юшков С.В.Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 36—40, 219—223; Рыбаков Б.А. Киевс­кая Русь и русские княжества XII—XIII вв. М., 1982. С. 254—255; и др.

²⁴ Фроянов И.Я. Киевская Русь... С. 206—207.

²⁵ Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 219—222.

²⁶ Тихомиров М.Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 228.

²⁷ Толочко П.П. Древнерусский феодальный город. Киев, 1989. С. 223.

²⁸ Полное собрание русских летописей: В 2 т. М., 1997—1998. Т. 1: Лаврентьевская летопись. 1997. Стб. 457; Т. 2: Ипатьевская летопись. 1998. Стб. 304, 748 (далее — ПСРЛ).

²⁹ Там же. Т. 1. Стб. 298, 318; Т. 2. Стб. 349, 548—549, 691, 763, 821; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 260, 268 (далее — НПЛ); Киево-Печерский патерик / Изд. под- гот. Д.И. Абрамович. Киев, 1930. С. 189.

³⁰ ПСРЛ. Т. 2. Стб. 293.

³¹ Там же. Т. 1. Стб. 208; Т. 2. Стб. 275.

³² Там же. Т. 1. Стб. 64—67, 72, 76.

³³ Там же. Стб. 208, 457.

³⁴ Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 165—196; Свердлов М.Б. Указ. соч. С. 219; Горский А.А. Древнерусская дружина... С. 67; Толочко П.П. Указ. соч. С. 209—225.

³⁵ ПСРЛ. Т. 1. Стб. 130, 143, 204, 229, 237, 251, 272; Т. 2. Стб. 277, 284.

³⁶ Тихомиров М.Н. Указ. соч. С. 228; Фроянов И.Я. Киевская Русь... С. 91.

³⁷ ПВЛ. Т. 1. С. 135, 150, 168, 179—180, 197, 201; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 296, 305, 320, 427, 432; Т. 2. Стб. 286, 333, 342, 356.

³⁸ Хачатурян Н.А. Политическая и государственная история за­падно-европейского Средневековья в контексте структурного анализа // Средние века. 1991. Вып. 54. С. 13.

³⁹ Фроянов И.Я. Киевская Русь... С. 123.

⁴⁰ Бибиков М.Б. Категории «народ» и «граждане» в оригинальных и переводных текстах Древней Руси // Древнее право. 1997. № 2. С. 91.

⁴¹ ПВЛ. Т. 1. С. 114—115.

⁴² Сергеевич В.И. Вече и князь. Русское государственное устрой­ство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867.

⁴³ Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 11—17.

⁴⁴ Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 71.

⁴⁵ Фроянов И.Я. К истории зарождения... С. 57—93.

⁴⁶ Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 181.

⁴⁷ Артамонов Г.А. «Земля» и «власть» Киевской Руси: Дис. канд. ист. наук. М., 1996. С. 87.

⁴⁸ Мавродин В.В., Фроянов И.Я. Старцы градские на Руси Х в. // Культура Средневековой Руси. Л., 1974.

⁴⁹ Завадская С.В. О «старцах градских» и «старцах людских» в Древ­ней Руси // ВЕДС: Проблемы источниковедения: Чтения памяти В.Т. Пашуто. М., 1978. С. 55—57.

⁵⁰ Свердлов М.Б. Становление феодализма... С. 177.

⁵¹ ПВЛ. Т. 1. С. 97.

⁵² Хачатурян Н.А. Политическая и государственная история... С. 58.

⁵³ Устав князя Владимира Святославича // Российское законода­тельство Х — начала ХХ в. М., 1984. Т. 1. С. 140.

⁵⁴ Церковь и государство: история правовых отношений. Звениго­род, 1997. С. 278.

⁵⁵ Щапов Я.Н. «Священство и царство» в Древней Руси // Визан­тийский временник (далее — ВВ). М., 1989. Т. 50. С. 136.

⁵⁶ Оболенский Д. Византийское содружество наций. М., 1998. С. 294; Литаврин Г.Г. Идея верховной государственной власти в Византии и

Древней Руси домонгольского периода // Славянские культуры и Бал­каны. М., 1978. Т. I. С. 51.

⁵⁷ Чичуров И.С. Политическая идеология Средневековья. Византия и Русь. М., 1990. С. 131—139; Подскальски Г. Христианство и богословс­кая литература в Киевской Руси (988—1237 гг.). СПб., 1996. С. 61—71.

⁵⁸ Дворниченко А.Ю. К проблеме восточно-славянского полито- генеза // Ранние формы политической организации: от первобытнос­ти к государственности. М., 1995. С. 300.

⁵⁹ Щапов Я.Н. О функции общины в Древней Руси // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 16.

⁶⁰ Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России: Прил. 1: Символизм в древнем русском праве. М., 1988. С. 205.

⁶¹ Рогов А.И., Флоря Б.Н. Формирование самосознания древне­русской народности (по памятникам древнерусской письменности X— XII вв.) // Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982. С. 118; Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997. С. 277; Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.). М., 1998. С. 174.

⁶² Геро А. «Анналы» и проблема динамики феодальной системы / Пер. с фр. Ю.Л. Бессмертного // Споры о главном. М., 1993. С. 144; Клибанов А.И. Духовная культура Средневековой Руси. М., 1996. С. 15— 18; Лурье С.В. Указ. соч. С. 329—331.

⁶³ Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 125.

⁶⁴ Стризое А.Л. Политика и общество: социально-философские аспекты взаимодействия. Волгоград, 1999. С. 228.