Дѣло Старосельскаго.

Дѣло объ убійствѣ присяжнаго повѣреннаго Старосельскаго.

Діло о Аіамедъ Рза бекъ-Бакихановѣ, Фатаха Гахнмъ-оглы и Мешадн Ma- меда-бехѣ, обвиняемыхъ въ убійствѣ присяжнаго повѣреннаго С.

Предсѣдательствовалъ Старшій Предсѣдатель Тифлисской Судебной Палаты BpaccιdΛ, обвиненіе поддерживалъ Товарищъ Прокурора Холодковъ, защищали подсудимыхъ: Мешадн Мамеда—присяжный повѣренный П. П. Пуцию, Фатаха Гахима—частный повѣренный Гурскій и Бакиханом—присяжные повѣренные П. Г. Мироновъ и Ѳ. И. Плевако.

15 ноября 1895 года въ г. Баку ночью битъ рансігь нѣсколькими выстрѣ­лами изъ револьвера присяжный повѣренный С. Д. Старосетьскій. На другой день онъ скончался.

Старосельскій передъ смертью заявилъ, что въ подстрекательствѣ къ пре­ступленію онъ подозрѣваетъ сельскаго старшину села Забрать Монафъ Гашимъ- оглы и члена Бакинской городской увравы Балабекь-Орудаалибскова, противъ которыхъ онъ велъ гражданское дѣло.

Очевидцевъ преступленія не было, и все обвиненіе было построено на кос­венныхъ уликахъ. Дознаніе по этому дѣлу производилось чивами мѣстной по­лиціи, фигурировавшими на судѣ въ качествѣ свидѣтелей. Результатомъ этого дознанія было привлеченіе въ качествѣ обвиняемыхъ семи человѣкъ: Мешади Мамеда-бека и Фэтзха Гаюша по обвиненію въ томъ, что опи нанести Старо- селскому раны, отъ которыхъ онъ умерь; Гюль Касума и Кербалай Гусейна— въ томъ, что, не принимая непосредственнаго участія въ убійствѣ, они помогали преступленію, стараясь устранить препятствія къ нему; а Бакиханова, Монофанъ Гашима и Ибрапшъ Алепкера—въ подкупѣ убійцъ, т.-е. въ преступленіяхъ, предусмотрѣнныхъ 18, 120, 121 и 3 п.

Дѣло это разбиралось въ Бакинскомъ Окружномъ Судѣ 27 феврале 1897 г. Баклановъ былъ пригозорсиъ къ ссылкѣ въ каторжныя работы безъ срока,

Мешали Місіть и Фатахъ Гакииъ—къ ссылкѣ въ каторжіыя работы :іа 20 лѣгц остальные подсудимые оправданы.

На этотъ приговоръ обвиненные принесли апелляціонный отзывъ, въ ко- торомъ доказывали безосновательность обвиненія, какъ по отсутствію мотивовъ преступленія, такъ и по шаткости уликъ, добытыхъ дознаніемъ полицейскихъ приставовъ г. Баку Насырбекова и Мнасарова, которые все время фигу­рируютъ на судѣ въ качествѣ свидѣтелей.

Приговоромъ Палаты Фатахъ Гакимъ-оглы к Мешади Мамедъ признаны ви­новными, но наказаніе уменьшено нгь до 15 лѣтъ каторжныхъ работъ. Баки- хамову вынесенъ оправдательный приговоръ.

Рѣчь въ защиту бекъ-Бакиханоза.

Все вниманіе наше устремлено теперь впередъ, на будущее, на тогъ моментъ дѣла, когда вы вынесете вашъ приговоръ.

Прокурору, предлагающему предать подсудимаго суду первой инстанціи, ставящей свой приговоръ, еще можно утѣшаться мыслью, что MorynijTO вкрасться въ мнѣніе сущей ошибку исправитъ пере­смотръ дѣла въ высшей инстанціи.

Ваша роль—икая: ваше слово — послѣднее слово по существу, стово, переходящее въ жизнь, какъ стово свободы или смерти заживо. Ваше рѣшающее слово —высшій актъ справедливости и правосудія; его не ждетъ критика, и поэтому оно должно быть обставлено всѣми возможными условіями, обезпечивающими его истинность.

Для судебной же истины необходимы два условія: чистота мате- . ріала, изъ котораго строится приговоръ, и широта горизонта при наблюденіи за явленіями, подлежащими обсужденію.

Если первые—нечисты, непрочны, а передъ глазомъ сужено поле наблюденія и зрѣніе ограничено узкой полосой фактовъ, а не всею наличностью ихъ, —выводъ получится невѣрный, хотя бы умъ судьи и совѣсть его потратили всю свою энергію.

Въ данномъ дѣлѣ налицо оба указанные недостатка.

Рѣшающій матеріалъ дѣла — не свидѣтели событія, а свидѣтели того, что не подтверждающіе нынѣ своего оговора подсудимые и частью свидѣтели-оговорщики, тоже отказывающіеся отъ своихъ словъ, когда-то говорилк сыскнымъ чинамъ, что преступленіе совершено ими и указывали подстрекателя. Притомъ сами эти сыскные чины и являются свидѣтелями неподтвержденнаго на судѣ оговора, имъ учи­неннаго подсудимыми и свидѣтелями.

Это не судебный матеріалъ, а очевидное доказательство его от­сутствія. Сыскъ въ государствѣ вещь необходимая, но сыскные чины— не свидѣтели, а лица, доставляющія свидѣтелей и другіе слѣды пре­ступленія. Если взять сравненіе изъ жизни, то они не охотники, до­бывающіе дичь, а собаки, указывающія охотникамъ, гдѣ она нахо­дится, потому что у собаки хорошо обоняніе, но плохо развито чув­ство. Собаки—только собаки, грибъ не роза, а только грибъ, онъ не будетъ пахнутъ розой, не пріобрѣтетъ ея благовонія: отъ него всегда будетъ разить мухоморомъ.

Въ матеріалахъ, послужившихъ составителямъ судебныхъ уставовъ для созданія нашего уголовнаго процесса, мы читаемъ самые рѣзкіе упреки ошибкамъ прошлаго, когда сыску ввѣрялось установленіе на­личности преступленія. Уставы самому слѣдователю—чину судебно­му—усвояютъ не свидѣтельство, а провѣрку свидѣтельствъ и слѣ­довъ преступленія, и не позволяется ему свидѣтельствовать на судѣ, хотя онъ в выше полицейскаго чиновника.

Въ настоящемъ дѣдѣ у насъ есть только два пристава, утвер­ждающіе, что одни подсудимые оговорили въ ихъ присутствіи дру­гихъ—и болѣе ничего. Ихъ слова—указаніе на доказательство (ого­воръ подсудимыми подсудимыхъ же). Доказательство это подлежало провѣркѣ, но не подтвердилось, и, слѣдовательно, его нѣтъ...

Еще ярче выступаетъ другой недостатокъ—узость поля изслѣдо­ванія, добровольное ограниченіе изслѣдованія щелкой, вмѣсто широ­каго окна, въ которое льется полный свѣтъ.

Одинъ изъ приставовъ заявилъ, что виновность Баккханова оче­видна, ибо онъ однажды поручилъ убитъ и ограбить еврея, что я было сдѣлано, и о чемъ ему, приставу, говорилъ, плача, осужденный арестантъ.

Если событіе это вѣрно, то оно должно было бы служить пово­домъ къ слѣдствію, это указало ба, не виновенъ ли Бакнхановъ въ двухъ убійствахъ, и первое убійство не есть ли нравственная улика по второму дѣлу.

Этого не сдѣлано, а ограничились лишь заявленіемъ о фактѣ на судѣ. Заявителемъ является сыскиой чиновникъ, который находилъ, однако, возможнымъ много лѣтъ молчать о полученномъ имъ свѣдѣніи.

Вѣрить ли ему?

Нѣтъ, вѣрить нельзя.

Пусть его показаніе дано подъ присягою. Но, вѣдь, свидѣтель, въ свое время давшій должностную присягу на вѣрность службѣ н про­молчавшій о событіи—свидѣтель не очень достовѣрный: легкое OTHO- U

Дадо СтАГОСЕЛЪСКАГО.

шеніе къ долгу служебной присяги даетъ поводъ думать о возможно­сти такого же отношенія къ судебной присягѣ.

Обвинитель говоритъ, что сознавшійся въ бездѣйствіи власти и тѣмъ подвергшій себя суду за проступокъ по должности приставъ только доказалъ, что онъ готовъ ради торжества правосудія въ дан­номъ дѣлѣ пожертвовать своей служебной карьерой. Охотно согла­сился бы и съ этимъ доводомъ, если бы было доказано, что преслѣ­дованіе это началось. Но показаніе объ участіи Бакиханова въ убій­ствѣ еврея имѣло мѣсто въ мартѣ, теперь—сентябрь на исходѣ. Ка­жется было время возбудить преслѣдованіе? Гдѣ же дѣло противъ при­става? Возбуждено ли оно? Нѣть его. Не возбуждено оно. Позволи­тельно д\ліать. что приставъ нпчѣмъ не пожертвовалъ ради истины...

Здѣсь высказано предположеніе, что убійство могло интересовать генерала Бакиханова, а привлеченный Мамедъ Рза Баклановъ бы.ть его заказопрннимателсмъ.

Эго соображеніе болѣе чѣмъ неожиданно. Какъ? Предполагается, что генералъ Баклановъ ногъ подстрекать, и дѣло судятъ безъ него. Да развѣ въ судахъ по уставу до-го ноября насъ учили ,бичевать маленькихъ для удовольствія большихъ"? Нѣть, передъ судомъ всѣ равны, хоть генералиссимусъ будь!..

Что-нибудь одно: либо генералъ Бакпхановъ не причастенъ къ дѣлу,—тогда падаетъ обвиненіе Мамеда Рза Бакиханова: вѣдь онъ самъ лично, по даннымъ дѣла и выводамъ суда и обвиненія, интереса въ убійствѣ и столкновеній по дѣламъ со Старосельскимъ не имѣлъ; либо же—да, причастенъ,—и тогда удивительно: почему мы не ви­димъ его здѣсь рядомъ съ подсудимыми?..

Итакъ, подсудимый Бакихановъ привлекается, какъ согласившійся убпть Старосельскаго по заказу названнаго, но непривлеченнаго че­ловѣка, что явно неправильно и ведетъ къ ложному выводу.^,

Если же привлеченіе заинтересованнаго въ убійствѣ Староселъ- смаго лица не могло имѣть мѣста, по недостатку уликъ, то незаконно привлеченіе и Бакиханова, безъ установленія связи между нимъ, убійцами и подстрекателемъ его на преступленіе.

Вотъ все, надъ чѣмъ вамъ слѣдуетъ остановиться. Вотъ зсе, чѣмъ располагаетъ обвиненіе. Неужели же этого достаточно для постанов­ки приговора, для рѣшающаго слова, которымъ заживо погребается человѣкъ,—безсрочная каторга развѣ не могила? Нужны посильнѣе основанія, попрочнѣе данныя. На неподтвержденныхъ оговорахъ, на завѣреніяхъ сыскныхъ чиновъ, что имъ признавались подсудимые, останавливаться нельзя. Мало ли причинъ для послѣднихъ быть ре-

чивыми не въ мѣру? Вѣдь имъ грозило, по ихъ же словамъ, неудо­вольствіе начальства за нерозыскъ! Вѣдь они—люди, со своими стра­хами н интересами. Не разыщутъ—инъ грозитъ начальническій гнѣвъ. А за спиной жена, дѣти... А начальство распоряжается не всегда осмотрительно.

Но начальническое вниманіе было обращено на дѣло, быть мо­жетъ, въ дурную минуту. Разстройство духа, даже печени, могло об­условить особливо скептическое отношеніе начальства къ подчинен­ному, и онъ летитъ... Развѣ мы не знаемъ, что движеніе селезенки принимается нерѣдко за движеніе мысли.

Вотъ и силится малый чинъ исполнить свою задачу и часто со страха и боязни видитъ разгадку ея тамъ, гдѣ о ней нѣть и помину.

Да, передъ нами убійственная неправда, но нѣтъ убійства. А за­дача суда—единая правда. Вы не сочтете возможнымъ произносить ее по внушающимъ сомнѣніе доказательствамъ; вы не станете обосно­вывать приговоръ на подозрѣніяхъ относительно людей, каповъ ге­нералъ Бакихановъ, и на умалчиваніи о дефектахъ въ достоинствѣ свидѣтельскихъ показаній сыска.

Мы уповаемъ, что въ вашемъ рѣшеніи отразятся совѣсть и мысль честнѣйшихъ людей страны, принявшихъ на себя долгъ правосудія, и въ слова вашего приговора и въ одушевляющее его начало правды не войдутъ постороннія соображенія, преслѣдующія иныя, хотя бы и почтенныя цѣли. Въ данный моментъ вы—жрецы, изрекающіе слово Божіе,—такъ не мѣсто тутъ узкимъ цѣлямъ житейской суеты.

■ Правосудіе изображаютъ въ видѣ вѣсовъ въ рукахъ женщины съ завязанными глазами. На послѣднее указываютъ, какъ на эмблему безпристрастія и недицезрѣнія.

Я же вѣрую, что судья, ставящій судебное рѣшеніе, сознаетъ еще и то, что вѣсы въ рукахъ правосудія, эмблема—вѣсы, не изъ того матеріала, изъ котораго льются орудія торга, вѣса и мѣры въ мѣ­стахъ человѣческаго торжища. Судья знаетъ, что вѣсы, врученные ему, выкованы изъ того матеріала, изъ котораго слиты вѣсы вели­каго Божьяго суда, имѣющаго произнесть приговоръ надъ всѣмъ мі­ромъ и судьбами его. А къ такимъ вѣсамъ не должны прикасаться ничьи съ правдой ничего общаго не имѣющія стремленія; ихъ вѣр­ности не должны нарушать, прикасаясь къ нимъ, нечистыя руки, въ цѣляхъ увеличенія тяжести одной изъ чашекъ, все равно, вмѣщающей интересы обвиненія или интересы защиты.

Нѣть, если подсудимый не изобличенъ, если его дѣла не вопіютъ противъ него, онъ выйдетъ оправданнымъ, какъ бы пріятно или не­пріятно ни было это для настаивающихъ на обвиненіи, и нечистый матеріалъ долженъ быть изгнанъ. Мы не оскорбимъ вѣры народа въ святость суда. Наше мѣсто свято! Чуръ меня, чуръ!.. Мы не до­ждемся упрека, какимъ одинъ изъ великихъ художниковъ слова за­клеймилъ ошибку правосудія, осудившаго невиннаго. „Сто тысячъ жертвъ, ядеръ и картечи, говоритъ онъ, не такъ возопіють предъ небомъ, какъ та душа, которая, невинно пострадавъ отъ ложнаго рѣшенья, предстанетъ предъ Судьей вселенной и скажетъ тамъ: ,смотри!'...

Вамъ говорятъ: вы знаете все! А я вамъ говорю: вы ничего не знаете, и потому вы не подпишите обвинительнаго приговора—рука дрогнетъ—

Я кончилъ свое ходатайство передъ вами. Позвольте еще сказать два слова, вызванныя особенностями даннаго процесса.

Убитъ присяжный повѣренный—членъ той семьп, къ которой принадлежу и я. Зачѣмъ же явился я и говорю въ защиту подсуди­маго, мѣшая мщенію за попранное право, за преждевременно пресѣ­ченную жизнь его?

Господа! Я не могу простить обвинителю... Я самъ не разъ въ своей дѣятельности выступалъ въ качествѣ гражданскаго истца, по­могая правосудію. Тридцать лѣтъ я съ честью ношу свой значокъ н никогда не согласился бы опозорить его, если бы не убѣжденіе въ невиновности подсудимаго.

Покойный былъ борцомъ за право, ва честь; покойный спасалъ обвиняемыхъ, защищалъ сираго и обиженнаго—такъ неужели ему нужна тризна, неужели ему пріятны слезы осужденнаго, какъ благо­уханіе кадильное?

Нѣть, иную услуг}’ хотѣлось бы оказать ему, иное слово, чѣмъ безпощадное обвиненіе, хочется услышать въ помяниые дни по немъ.

Товарищъ, сиял, ій мирно въ могилѣ, я служу тебѣ, какъ и всѣ, здѣсь бьющіеся за правду, тою службою, въ каковой и ты видѣлъ благороднѣйшее употребленіе твоего призванія! И если невинный, до­казавъ свою правоту, выйдетъ отсюда оправданный, а не осужденный, правда приговора и счастье спасеннаго отъ вѣчнаго позора, вызван­наго подозрѣніемъ въ тяжкомъ убійствѣ, будетъ лучшей тризной, лучшимъ надгробнымъ словомъ, лучшимъ памятникомъ, какой воз­двигается тебѣ друзьями и соратниками твоими по бранному полю,— за честь!.

IX.