Дѣло Бартанева. (Убійство Висновской.)

Дѣло Бартенева,

обвиняемаго въ убійствѣ Висновской.

Въ ночь на 19 Іюня 1890 года, въ г. Варшавѣ, корнетомъ Александромъ Бартеневымъ, въ его квартирѣ, была уб'.па артистка Императорскаго Варшав­скаго театра Maph Внсвовская.

Убійца въ ту же ночь явился въ полкъ n саігь сообщилъ о случившемся. По его словамъ, Висноасхая сама просила его убитъ ее и для этой цѣли при­несла съ собой на квартиру ядъ н револьверъ, незадолго до убійства имъ у нея оставленные.

Пришедшіе на квартиру Бартенева нашли трупъ Виснозской лежащимъ на диванѣ. Въ области сердца была рана. На трупѣ лежали три визитныхъ кар­точки Бартенева со сдѣланными на нихъ рукой BhckobckoBзаписями. На одной карточкѣ было написано: „Человѣкъ этотъ поступаетъ справедливо, убивая меня". Другія записи были такого же характера.

Бартеневъ разсказалъ, что съ BkchobckoA онъ познакомился за годъ до убійства. Онъ влюбился въ кее н близко съ ней сошелся. Ее постоянно окру­жала молодежь, на сценѣ она пользовалась очень большими успѣхами, ей пред­стояла блестящая артистическая карьера,—все это вызывало въ Бартеневѣ ревность, езязанную съ боязнью, что Висновская его броситъ.

Подъ вліяніемъ этого онъ сталъ говорить Висновской о намѣреніи лишить себя жизни. Висновская охотно съ нимъ говорила о смерти и разъ спросила у него, хватило ля бы у него мужества убить раньше ее, а потомъ—себя.

Недѣлю спустя послѣ этого, въ роковой вечеръ, Висновская пріѣхала къ нему въ казармы к вмѣстѣ съ нимъ поѣхала на его квартиру. Здѣсь, ночью, она возобновила разговоръ о смерти. Онъ, Бартеневъ, гоэорилъ ей, что у него нѣтъ силы убить ее. Она стала его упрашивать это сдѣлать, затѣмъ начала писать записки, послѣ чего приняла привезенный съ собою опій и накрыла лицо смоченнымъ хлороформомъ платкомъ.

Постѣ этого овъ сѣть іи дивамъ и, не сознавая того, что онъ дѣлаетъ, застрѣлилъ се.

Разсказъ Бартенева объ .обстоятельствахъ, сопровождавшихъ убійство Вис- нозской, подтвержденія на слѣдствіи не нашелъ. По словамъ лицъ, знавшихъ Внсповскую, она была жизнерадостнымъ человѣкомъ, меньше всего думавшимъ о смерти. Bhchobckmбыла одной изъ извѣстныхъ артистокъ Варшавы, и ей предстояла блестящая артистическая карьера. Она вела легкомысленный образъ жизни, часто влюблялась, при чемъ любовныя откошенія обыкновенно продол­жались недолго. Связь съ Бартеневымъ, по стоимъ лицъ, гнавшихъ ее, ни­сколько не отразилась на ея жизнерадостности, и въ ы добровольную смерть никто не вѣрилъ.

Кромѣ того, въ квартирѣ Бартенева были найдены разорванные лоскутки бумаги. По ихъ составленіи на нихъ можно было разобрать слѣдующее: »Я попала въ ловушку*, ,Бартеневъ меня живой не выпуститъ*.

Всѣ эти обстоятельства не оставляли, по мнѣнію судебной власти, сомнѣнія въ томъ, что смерть Вхаювской была насильственной.

Судили Бартенева въ Варшавскомъ Окружномъ Судѣ безъ участія присяж­ныхъ засѣдателей. Судебное засѣданіе началось 7 февраля 1891 года. Предсѣ­дательствовалъ А. А. Чернявскій. Обвинялъ Товарищъ Прокурора Э. Ф. Раденъ. Защищали: присяжные повѣренные θ. Н. Плевако и И. Т. Саксъ.

Судъ призналъ Bapreaesa виновнымъ въ умышленномъ убійствѣ Висновской кприговорилъ его къ каторжнымъ работамъ на 8 іѣтъ.

Впослѣдствіи, по Высочайшему повелѣнію, это наказаніе было замѣнено разжалованіемъ Бартенева въ рядовые.

Рѣчь въ защиту Бартенева.

Между обвиненіемъ и подсудимымъ въ настоящемъ дѣлѣ нѣтъ мѣста мя захватывающей духъ борьбы, дія непримиримаго спора. Подсудимый, сознавшійся на предварительномъ слѣдствіи, подтвер­дилъ безъ всякихъ уклоненій слово свое и здѣсь, на судѣ. Это упро­щаетъ задачу защиты, суживаетъ объемъ ея, ограничивая ся доводы тѣми, которые, по даннымъ дѣла, могутъ вліять лишь на мѣру и сте­пень заслуженной подсудимымъ кары.

Формулируя съ достаточной точностью признаки, по которымъ судья распознаетъ между безнравственными поступками такіе, кото­рые влекутъ за собой уголовную кару, указывая на роды и виды наказаній, сопровождающихъ то или другое преступленіе, законъ не исчерпалъ всѣхъ случаевъ, которые вліяютъ на пониженіе назначен­наго наказанія, но предоставилъ судьямъ значительную долю усмо­трѣнія при смягченіи его.

Все, что въ жизпи подсудимаго, въ его характерѣ, въ его при­рожденныхъ достоинствахъ и недостаткахъ, наконецъ, въ обстановкѣ совершеннаго имъ преступленія возбуждаетъ сожалѣніе, снисходи­тельное состраданіе въ честномъ человѣческомъ сердцѣ, — все это имѣетъ право принять во вниманіе и судья, отправляющій правосудіе.

Отсюда слѣдуетъ, что изученіе условій, которыя вліяютъ на мѣру наказанія, ожидаемаго подсудимымъ, должно совпасть съ воспроизве­деніемъ тѣхъ фактическихъ подробностей дѣла, въ которыхъ заклю- чаются яркіе признали наличности, данныхъ, уполномочивающихъ меня говорить о пощадѣ и снисхожденіи къ моему кліенту.

Останавливаясь на нихъ, я воспользуюсь планомъ обвинителя: сначала изучу прошлое подсудимаго и его жертвы до ихъ первой встрѣчи и затѣмъ уже, прослѣдивъ печальную драму, начавшуюся ихъ знакомствомъ, подойду къ ужасной минутѣ преступленія. Вся разница будетъ заключаться въ томъ, что я введу въ дѣло факты, пройденные молчаніемъ со стороны обвинителя, а эти факты дадутъ мѣсто инымъ выводамъ, болѣе мягкимъ, чѣмъ тѣ, къ которымъ при­шелъ онъ; но методъ, обнаруживающій въ своемъ примѣненіи при­сутствіе человѣчности и состраданія, надѣюсь, имѣетъ право конку­рировать съ тѣмъ, которому онъ противополагается.

Итакъ, къ дѣлу.

Обвинитель познакомилъ васъ съ личностью Маріи Внсновской. Онъ не отрицаетъ, даже подчеркиваетъ темныя пятна въ ея жизни и поступкахъ, ставя, впрочемъ, ихъ рядомъ съ высотой ея умствен­ныхъ силъ, выразившейся въ думахъ я мысляхъ, занесенныхъ ею въ свой дневникъ.

Но было бы ошибкой о высотѣ ея умозрѣній заключать по вы­пискамъ изъ ея дневника. Тѣ мысли, которыя приписалъ ей обвини­тель, были цитатами, занесенными ею для памяти изъ умныхъ книсъ, попадавшихъ ей подъ руку. Трудно себѣ представить, чтобы полныя отчаянія пессимистическія изреченія скептика античнаго міра о бла­женствѣ неродившихся и о счастіи рано умершихъ были ,закончен­ными принципами* ся въ то время почта еще дѣтской головки, а не просто поразившими ея слухъ „страшными, но красиво сказанными

словами'умнаго человѣка. Все въ свое время... Для отвращенія отъ жизни еще не настало срока, а жизнь съ ея обстановкой пока рабо­тала надъ сформировкой иныхъ характерныхъ чертъ въ личности покойной.

Время, когда Висновская записывала указанныя цитаты, застаетъ ее уже на сценѣ одного изъ театровъ. Молодой талантъ уже замѣ­ченъ, выдѣленъ изъ толпы лицедѣевъ изъ-за куска хлѣба. Талантъ, воплощенный въ обольстительныя формы молодой красоты, замѣтенъ трижды,—артистка дѣлается любимицей.

Тутъ-то бы, кажется, быть довольной, какъ никогда, своимъ по­ложеніемъ, тутъ-то бы, кажется, не вспомнить ни одного изъ тѣхъ пессимистическихъ изреченій, которыя ей пришли на умъ, а она въ нихъ находить, точно несчастный въ грустныхъ музыкальныхъ мело­діяхъ, отголосокъ своему душевному настроенію.

Разгадка этого—въ фактахъ, занесенныхъ ею въ свои книжки.

Очаровавшая ее своей эстетической карьерой сцена разочаровы­ваетъ ее реализмомъ будничной жизни артиста. Въ окружающей ее театральной публикѣ она встрѣтила то, что приходится наблюдать вездѣ и всюду: большинство поклонниковъ, не умѣющихъ уважать женщины въ артастхѣ и отдѣлять интересы ея, какъ художника, отъ интересовъ женскаго и обще-человѣческаго достоинства, любуясь ею, какъ артисткой, хотѣли быть близкими къ ней, какъ къ женщинѣ.

И не всегда хватало у ней средствъ на борьбу съ этими условія­ми артистической жизни.

Вы помните тѣ страницы ея дневника, гдѣ она жалуется на неот­вязчивыя искательства однихъ, на дерзкую самоувѣренность другихъ, на оскорблявшее дѣвическое достоинство преслѣдованіе третьихъ... Молодое сердце хочетъ любить, вѣрить въ то, что и ей на долю бу­детъ дана отрадная встрѣча; подъ впечатлѣніемъ этого она подчасъ съ довѣріемъ выслушиваетъ ласковее слово, полуробкое признаніе, а черезъ нѣсколько дней уже клянетъ человѣка, оказавшагося, какъ и всѣ, искателемъ либо сильныхъ ощущеній, либо быстрыхъ и рѣ­шительныхъ побѣдъ въ мірѣ будуаровъ и таинственныхъ парковъ...

Tm лшветъ она, то удовлетворенная артистическимъ успѣхомъ,

то оскорбляемая грубостью поклонеековъ, то обольщенная любовью, то разочарованная пошлостью, прикрытой любовными рѣчами.

Все это отзывается въ ея запискахъ, все это, мало-по-малу, не формируя изъ нея глубоко убѣжденной пессимистки, однако обра­щаетъ ея воззрѣніе къ смерти и небытію. Она любитъ говорить о нихъ, любитъ этого рода образы и разъ,—это было по какой-то странной мистической случайности^— записала въ свою книгу и кар­тину своей будущей смерти. Она хотѣла бы, —записала она десять лѣтъ тому назадъ—умереть въ комнатѣ, обтянутой роговой матеріей, таинственно освѣщенной лампой, среди цвѣтовъ л музыки-. Позднѣе жизнь исполнила ея мечтательное желаніе, хотя суровыя условія не­много пародировали обстановку, гдѣ Висновская покончила счеты съ жизнью, пародировали ее, начиная съ болѣе темныхъ колеровъ ма­теріи...

Висновская продолжаетъ игралъ на сценѣ, продолжаетъ завоевы­вать положеніе, отвлекающее ея помыслы отъ смерти. Прочло завое­ванная репутація талантливой артистки въ ея рукахъ. Ею занята пресса, оіа желанная работница на лучшей сценѣ польскаго театра.

Однако соціальное положеніе не удовлетворяетъ всѣхъ цѣлей ея жизни. У ней остается внутренній міръ женскаго сердца... А ему на­несены въ прошломъ тяжелыя раны, которыхъ не исцѣлило время, не утолили успѣхи. Висновская никогда не уходила въ сцену всѣмъ существомъ своимъ. Женскіе семейные инстинкты не умирали въ ней. Мечты ранней дѣвичьей поры объ избранникѣ не оставляли ее въ болѣе зрѣлую пору. На это намъ намекаютъ ея разговоры о жени­хахъ и ищущихъ ея руки. А если это вѣрно, и вѣрно, съ тѣмъ вмѣстѣ, мое мнѣніе о ней, то мы можемъ смѣло заглянуть въ ея внутренній міръ въ эту слѣдующую пору ея жизни и отгадать мечты и чувства, какія она тогда переживала.

Прошлое, ее чѣмъ-то жестоко оскорбившее, носилось передъ ней, какъ темное пятно, которое помѣшаетъ счастью, если бы око выпало на ея долю. Она умѣетъ любить и можетъ полюбить, она сумѣла бы наградить своего избранника не только нѣжностями любящаго сердца, но и прелестью талантливаго женскаго ума. Но человѣкъ, который ей отдастъ себя, которым соединитъ свой путь съ ея путемъ, долженъ будетъ принести страшную жертву,—онъ долженъ будетъ примириться съ тѣмъ, что ея прошлое омрачено, что сзади него тамъ, гдѣ-то, вѣдомый или невѣдомый ему, живетъ человѣкъ, надругавшій­ся надъ его женой, смертельно оскорбившій ее, замаравшій ея когда- то непорочное пмя. Сумѣетъ ли избранный простить? Какъ пере-

несетъ онъ часы признаній, которыми ей придется отравить первые же дни ихъ счастья? И если онъ повидимому все простить ей, дѣй- свительно ли объ примирится съ пережитымъ, и оно, вопреки его словамъ и, можетъ быть, даже клятвамъ, не будетъ носиться передъ нимъ, отравляя дни ихъ семейнаго мира? Можетъ быть, не разъ, не два, слушая ея полныя любви п ласки рѣчи, онъ будетъ сравнивать ихъ съ тѣми, что расточала она другому, отдаваясь ему, какъ жер­тва, и сложное чувство ревности и оскорбленнаго самолюбія исказить его черты...

Такія думы заставляли ее считать неисполнимымъ ея право на свѣтлый семейный очагъ, унижали ее въ ея собственныхъ глазахъ. Подъ вліяніемъ этого внутренняго протеста, она, что казалось дру­гимъ кокетствомъ и только кокетствомъ, такъ охотно окружала себя поклонниками, такъ часто выслушивала ихъ дѣйствительныя и мни­мыя предложенія руки и сердца.

Самоуваженіе заставляло ее вѣрить въ то, что она можетъ быть честно любима, жажда семейнаго очага побуждала отвѣчать на вни­маніе вниманіемъ, а ошибки прошлаго обусловливали неувѣренность во взаимности, заискиваніе передъ всѣми, кто былъ, видимо, неравно­душенъ къ ней.

Приходилось, кажется, итги далѣе... Эти, обѣщавшіе въ будущемъ титулъ мужа, но встрѣчавшіе, точно сговорившись, на пути своемъ разныя препятствія, были мужчинами, были нетерпѣливы въ своей страсти. Чтобы не терять избранника, не потерять надежды на счаст­ливый исходъ, она, по ошибкамъ прошлаго изучившая обычную на­туру мужчины, сама идетъ навстрѣчу ихъ желаній, идетъ и, какъ показалъ опытъ, ошибается, запутывается и все ниже и ниже падаетъ въ своихъ собственныхъ глазахъ.

Это не могло не отозваться на нервахъ, на характерѣ Висновской.

А къ этому прибавьте тѣ изводящія душу условія, среди которыхъ проходитъ жизнь артистки театральнаго искусства.

Знаю, что меня назовутъ за это ретроградомъ, не унѣющдагь про­зрѣть чистаго идеала сквозь туманы дѣйствительности, но дѣйстви­тельность только и можетъ объяснить многое туманное и неразга­данное въ личности покойной и въ роковой развязкѣ ея встрѣчи съ подсудимымъ.

'Какъ артистка, она не могла относиться съ суровой недоступно­стью къ массѣ поклонниковъ и ухаживателей и незамѣтно развила въ себѣ качество, такъ неизбѣжное при подобномъ антуражѣ: она переродилась въ кокетку, въ ту опасную кокетку, обращеніе кото-

рой съ ухаживателями могло одновременно кружить головы многимъ, .іншая ихъ самообладанія и умѣнія отличать въ ея откошеніяхъ лю­безность отъ взаимности. Темнымъ пятномъ лежитъ на ея личности этотъ бьющій въ глаза всѣмъ ея наблюдательнымъ и серьезнымъ знакомымъ дефектъ, но онъ отчасти вызванъ отрицательными сторо­нами сценической профессіи.

Въ противоположность поэту, художнику звука, кисти и рѣзца, артистъ не можетъ ограничіпъся узкимъ кругомъ цѣнителей, стоя­щихъ на высотѣ культуры, не можетъ успокоиться на мнѣніи немно­гихъ, при полкомъ молчаніи безучастной и чуждой художнику толпы; артистъ работаетъ передъ зрителемъ всѣхъ ступеней развитія; въ театръ открыть доступъ всѣмъ и каждому, и самый характеръ ис­кусства дѣлаетъ его заманчивымъ для зрителей любого умственнаго н нравственнаго развитія.

Тогда какъ поэтъ и художникъ работаютъ въ тиши, замкнутые въ своемъ рабочемъ уединеніи, и отдаютъ себя на судъ уже тогда, когда настроеніе цѣнителей можетъ повліять на будущую, а не на совершившуюся уже работу, артистъ сцены творить свое дѣло на глазахъ у всѣхъ, подъ шумъ одобренія и негодованія, и, что всего тяжелѣе, подъ шумъ одобренія, гдѣ голоса толпы могуче и звучнѣе, чѣмъ голоса цѣнителей, гдѣ отъ этого шума толпы зависитъ матері­альный успѣхъ дѣла и положеніе артиста. Понсволѣ артистъ иначе относится къ зрителю, чѣмъ его родичи по духу, поневолѣ артистка снисходительнѣе къ смѣтамъ посѣтителямъ театра, видя въ нихъ за­чинщиковъ оцѣнки ея таланта, могущихъ или одобрить, или нагнать уныніе на нее въ моментъ художественной работы.

Но и это еще не все.

Художники—не актеры могутъ работать въ часы свободнаго подъ­ема духа. Опп могутъ отойти отъ стола, полотна и инструмента, если душа ихъ смущена или утомлена житейскими скорбями, не гармони­рующими съ задуманнымъ дѣломъ. Om могутъ передохнуть и при­ступить снова къ труду въ любую минуту дня и ночи.

Актеръ—не то: ни въ выборѣ пьесы, ни въ часахъ отдыха и труда онъ нс властенъ; когда взвился занавѣсъ театральный, ояъ долженъ быть тѣмъ, чѣмъ велитъ быть ему роль, какъ бы ни были противо­положно настроены струны его дути... Нѣтъ ни отсрочки, ни вы­бора!

Любая природная мощь, любая нервно-счастливая организація рас­шатаются. Молодая женщина, какъ Висновская, игравшая чуть пе ежедневно, утомленная и трудомъ и своимъ внутреннимъ разладомъ,

не могла выдержать долго: она должна была въ годы, когда съ него встрѣтился Бартеневъ, быть уже разбитой натурой.

Такой она и была. То не знающая отдыха работница, то ловкая кокетка, очаровывающая одновременно нѣсколькихъ, то мечтательни­ца о семейномъ очагѣ, то рабыня чужихъ страстей, то вдохновенная артистка, то стремящаяся сдѣлать изъ своего искусства блестящую авантюру съ цѣлью добиться прочнаго матеріальнаго положенія...

Въ это время съ ней въ фойэ театра знакомится Бартеневъ. Зна­комство это не могло произвести на нее глубокаго впечатлѣнія. Бар­теневъ, какъ вы сами видите, не изъ тѣхъ, которымъ суждены по­бѣды налъ представительницами прекраснаго поза. Маленькій, съ обыкновенною, некрасивою внѣшностью, съ несмѣлыми манерами — что онъ ей?! Другое дѣло она: красивая, блестящая артистка. Его къ ней повлечетъ, ее къ нему—едва ли.

Онъ дѣлаетъ ей визитъ, онъ повторяетъ его... То же дѣлаютъ многіе. Висковская, какъ опытный вождь, вербующій армію, записы­ваетъ его въ ряды своей партіи и только поэтому открываетъ ему двери своего дома, не чувствуя ни повода, ни побужденій отличить его визиты отъ другихъ, или ждать ихъ съ нетерпѣніемъ молодости и любви.

А онъ бываетъ все чаще и чаще... Засиживается, робко теряется при ея взглядахъ, теряетъ и тотъ умъ, что ему дань.

Куртизанка, падшая женщина стала бы смѣяться надъ этой лю­бовной сентиментальностью в пошла бы либо навстрѣчу ей, если ба это входило въ ея планы, либо прогнала бы вздыхателя, мѣшающаго ей жить, какъ ей хочется.

Но Висковская—не куртизанка, не падшая женщина: она полупад­шая, по чужой волѣ. Она понимаетъ чувство Бартенева, уважаетъ его въ немъ. Она не можетъ отвѣчать на него: служительница пре­краснаго искусства, она не можетъ и въ области привязанностей остановиться на чемь-либо внѣшне не эстетическомъ; но глубина его привязанности и не оскорблявшее еедаже намекомъ на что-либо гряз­ное чувство молодого человѣка льстить ей. Она его терпить и на его робкія рѣчи отвѣчаетъ безсодержательными и привычными фра­зами кокетства, благо онѣ вошли уже въ характеръ, и довольна тѣмъ, что эти фразы утѣшаютъ гусара, сводятъ его съ ума, грѣютъ его, можетъ быть, непривыкшаго къ такимъ рѣчамъ.

Ока не ошиблась. Бартеневъ ѣздилъ къ ней не съ цѣлью мимо­летнаго успѣха: онъ предложилъ ей руку... Этимъ предложеніемъ она 4ыла польщена: гордость и самолюбіе ея нашли въ немъ—рядомъ со

скорбными чувствами, что она не дождалась лучшей, завиднѣйшей долл—п удовлетвореніе: ее цѣнятъ, ее уважають, считаютъ за счастье соединить ея pj∙κj∙ со своею... И потону-то эго предложеніе такъ об­легчило ея тяжелое состояніе духа.

Въ это время уже стало замѣчаться ухудшеніе ся отношеній къ печати и къ обществу. Ей уже начали приходить въ голову мысли о томъ, что рало пли поздно молодость должна неминуемо пройти, а талантъ, какъ бы онъ великъ ни былъ, вмѣстѣ съ молодостью мо­жетъ изсякя}ть. Бъ такое время, въ такія тяжелыя минуты горькихъ испытаній, раздраженія п сильнаго физическаго п нравственнаго уто­мленія всякое хорошее пззѣетіе принимается охотнѣе. Эго и по­нятно. Вѣдь, человѣкъ, который видитъ предъ собою смерть, хва­тается га указанный ему лучъ надсадо, какъ за прочный якорь спа­сенія. Точно такъ же п Висновская, не чувствуя любви къ Барте­неву, приняла его предложеніе съ благодарностью. Въ этомъ пред­ложеніи она видѣла надежду па спасеніе.

А Бартсяезъ былъ серьезно намѣренъ жениться. Правда, онъ не говорилъ oτuj^,о своемъ намѣреніи, хотя н обѣщалъ Влсновской сдѣ­лать ЭТО, ПО ЭТО еще НИСКОЛЬКО не говорить противъ него. Отецъ его строгъ, п онъ боялся его. Очень естественно, что, находясь въ Варшавѣ, онъ находился подъ вліяніемъ Впсновской, но какъ только онъ вышелъ изъ-подъ этого вліянія, какъ только выѣхалъ въ отпускъ къ отцу, такъ тотчасъ же, по мѣрѣ j^,λaιeκia отъ Варшавы, его началъ все болѣе п болѣе охватывать страхъ передъ грознымъ отцомъ.

Ничего нѣть невѣроятнаго въ томъ, что отецъ Бартенева никогда не далъ бы согласія сьпу жениться на актрисѣ. Навѣрно и среди насъ многіе пришли бы въ смущеніе, если бы сынъ кого-либо изъ васъ сказалъ, что онъ намѣренъ вступить въ бракъ съ актрисой. Извѣстно, что браковъ съ актрисами избѣгаютъ даже многіе страст­ные любители искусства.

Бартеневъ зналъ это п понималъ прекрасно. Онъ не забывалъ при этомъ, что между нимъ и Висновской существуетъ племенная и религіозная рознь, которая должна послужать однимъ изъ главныхъ препятствій для того, чтобы получить отъ отца разрѣшеніе па бракъ. Вотъ почему по пріѣздѣ къ отцу онъ ничего не говорилъ ему о своемъ намѣреніи.

Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ ей писалъ, что отецъ не даетъ своего со­гласія на бракъ.

На первый взглядъ такой поступокъ можетъ показаться стран-

иымъ, но въ сущности страннаго въ немъ нѣтъ ничего. Онъ просто не рѣшился сказать ей правду, потому что билъ влюбленъ въ нее до безумія. У него не хватило духу признаться ей въ своей увѣрен­ности, что отецъ не далъ бы ни за что своего согласія и что просить этого разрѣшенія онъ не рѣшался: все равно это былъ бы напрасный трудъ. Ему казалось, что, если онъ будетъ откровененъ, если ска­жетъ всю правду, то она подумаетъ, что онъ считаетъ ее незасту­живающей быть его женою и что самое предложеніе онъ дѣлалъ ей съ задней мыслью,—словомъ, что и онъ такой же, хакъивсѣ осталь­ные. Прежде всего онъ боялся этой правдой оскорбить ее, боялся, чтобы она не отшатнулась отъ него и не удалила его отъ себя.

Возвратившись отъ отца, онъ не прекращаетъ своихъ визитовъ къ ней; онъ не перестаетъ вѣрить въ ея нравственную чистоту, счи­таетъ ее святой, ставитъ та во что слухи, которые втаптываютъ ее въ грязь, и даже обижается на товарищей, если они позволяютъ себѣ намеки на ея доступность. Онг, считаетъ ее совершенно неповинной въ тѣхъ толкахъ, которые распространяются о ней въ обществѣ, и всю вину сваливаетъ на окружающихъ ее. Онъ любитъ ее и убѣ­жденъ, что всю грязь, которою пачкаютъ ея репутацію, онъ оста­вляетъ окружающимъ, а ея чистая незапятнанная натура остается на долю ему.

Онъ приготовилъ ее къ мысли о томъ, что бракъ невозможенъ; но при этомъ онъ старался поставитъ себя танъ, чтобы она могла смотрѣть на него не какъ на любовника, а какъ на мужа, который не имѣлъ возможности дать фактическимъ отношеніямъ природы освя­щеніе религіи не потому, что онъ этого не хочетъ, но потому, что чужая воля мѣшаетъ ему. Если онъ хотѣть и требовалъ, чтобы она отдалась ему и принадлежала ему, то исключительно, какъ человѣку, который питаетъ къ ней горячую любовь.

Да проститъ меня подсудимый, но я не вѣрю, чтобы онъ имѣлъ успѣхъ у женщинъ. Намъ неизвѣстно до сихъ лоръ, чтобы у него въ жизни былъ какой-либо романъ, а если, можетъ быть, и былъ, то, вѣроятно, онъ могъ похвастать успѣхомъ только у женщинъ низ­шаго разряда.

Я думаю поэтому, что романъ съ Висновской былъ первый серьез­ный романъ въ его жизни, гдѣ онъ впервые увидалъ или, можетъ быть, ему показалось, что имъ заинтересовалась умная и красивая женщина.

Естественно, что онъ дорожилъ ея вниманіемъ къ нему, цѣнилъ его высоко и былъ этимъ вниманіемъ гордъ передъ другими. Ему

казалось, что игъ взаимная любовь не только не будетъ комлроме- тировать ее, но, наоборотъ, принесетъ ей даже пользу: изъ ея перед­ней исчезнутъ люди, для которыхъ безразлично, отвѣчаетъ она имъ взаимностью, или нѣтъ. Онъ стремился къ тому, чтобы устранить этихъ людей и освободить ее отъ нихъ Все это были лица, привык­шія къ однимъ легкимъ побѣдамъ и понимающія только быструю капитуляцію. Бартеневъ былъ среди нихъ иной человѣкъ, онъ при­знавалъ только одно—сдаться.

Таково было отношеніе Бартенева къ Висновской. Охваченный отуманившей его страстью, онъ млѣлъ, уничтожался передъ нею; онъ забылъ, что мужчина, встрѣчаясь съ женщиной, долженъ быть вѣренъ себѣ, быть представителемъ силы, ума и спокойствія, умѣряя нетер­пѣніе, сдерживая воображеніе, помогая слабости женщины. А онъ лишился критики и только рабски шелъ за ея дѣйствительною и ка­жущейся золей, губя себя и ее этою порывистостью исполненія.

Висновская болѣе, чѣмъ кто-либо другой, не годна была къ роли руководителя, нуждалась, наоборотъ, въ контролирующей заботѣ о себѣ. Ея сценическими эффектами воспитанная фантазія развила въ ней привычку переносить въ дѣйствительную жизнь театральныя формы: блескъ, бьющій въ глаза нарядъ, трагическія позы она не оставляла и дома.

Оттуда же перенесла она въ частную жизнь свою любовь къ раз­говорамъ о смерти. Вѣдь на сценѣ это такъ хорошо выходитъ, такъ обаятельно дѣйствуетъ на зрителя, такъ интересна бываетъ артистка, когда въ роли Офеліи или Дездемоны, въ цвѣтахъ или вся въ бѣломъ, появляется она передъ зрителемъ за нѣсколько минутъ до своей смерти. А затѣмъ, утонувшая или убитая, она, пс окончаніи пьесы, подъ шумъ залы, вновь выходитъ и принимаетъ лавры и руко­плесканія..

Вотъ эту-то эффектную, театральную смерть—не страшную, кра­сивую, любила Висновская и пугала ею своего обожателя, драпируясь въ знакомыя фразы.

А Бартеневъ именно этого-то и не понималъ

Она была для него идеаломъ, и каждое слово ея онъ принималъ на вѣру, принималъ серьезно, не обсуждая и проникаясь глубокимъ уваженіемъ. Мало-по-малу она пріучаетъ его, и онъ проникается ея идеями; онъ самъ начинаетъ думать и говорить о смерти и запасается ядами и револьверомъ. Но онъ дѣлаетъ это не для эффекта, не для рисовки, а серьезно. Онъ дѣлается въ ея рукахъ полнѣйшимъ авто­матомъ; онъ повинуется ей слѣпо. Она велитъ достать и при- it

вести ядъ —онъ исполняетъ Она требуетъ револьверъ —онъ при­носить

Я убѣжденъ, что авѣ отмѣченныя, свидѣтелями сцены съ револь­веромъ были плодомъ этого диссонанса въ отношеніяхъ къ орудіямъ смерти Висновской и Бартенева. Она играла—онъ жилъ.

Разъ онъ приложилъ револьверъ къ своему виску и ждалъ ко­манды; но Висновская, довольная эффектомъ, удержала его, иначе онъ бы кончилъ съ собой; довольно было одного слова¹, ,что будетъ со мной, когда у меня, въ квартирѣ одинокой женщины, найдутъ самоубійцу".

Другой разъ револьверъ былъ приложенъ уже къ ея виску. Слу­чай этотъ знаетъ Мишуга. Легко убѣдиться, что это было не напа­деніе Бартенева на Висновскую. Если бы это было такъ, то крикъ неожиданности и испуга привлекъ бы къ ней сидѣвшаго въ сосѣдней комнатѣ Мишугу; но мы знаемъ, что она вышла хъ послѣднему съ пистолетомъ въ pj^rκaxb, и только нѣкоторая блѣдность ея говорила о томъ, что она взволнована.

Можно себѣ представить эту сцену такъ: въ разговорѣ о смерти, въ сотый разъ повторяя свою любимую тему, Висновская сказала ему. ,если любишь, убей меня и докажи любовь*. Рабъ ея словъ сейчасъ же поднялъ на нее револьверъ Эта рѣшимость взволновала ее, но такъ какъ она была вызвана ея приказомъ, а не была неожи­данной выходкой, то Висновская и не кричала и не эвала на помощь.

На этомъ кончимъ исторію ихъ отношеній до 26∙ro марта. Перей­демъ къ этому дню, такъ какъ, по словамъ Бартенева, съ этого дня ихъ отношенія существенно измѣнились . * • .

Такъ ли это?

Есть серьезныя данныя, свидѣтельствующія, что мы можемъ вѣрить Бартеневу и въ этомъ; 26 марта 1890 года между Бартеневымъ и Висновской происходитъ обмѣнъ колецъ. Бартеневъ говорить, что въ этотъ день она принадлежала ему Свидѣтели намъ говорятъ, что съ этого дня ихъ отношенія стали нѣжнѣе и лучше. Свидѣтельница Штенгель слышала разгозоръ на ,ты*, и это „ты* имѣетъ важное значеніе. Уже изъ одного чувства стыдливости женщина не скажетъ мужчинѣ ,ты* при постороннихъ. Она начинаетъ говорить такъ только наединѣ съ нимъ, но это становится привычкой, и, если при посто­роннихъ нечаяппо прорвется это неосторожное „ты", то око имѣетъ многознаменательное значеніе. Правда, среди артистовъ принято го­ворить другъ другу',ты", но вѣдь Висновская сказала это слово не товаришу по сценѣ, не артисту, а Бартеневу.

Однако, есть предположеніе и противоположнаго свойства: гово­рятъ, что до самаго дня убійства Бартеневъ былъ чужимъ Висновской. Поэтому объясненіе Бартенеза нуждается еще въ подкрѣпляющихъ данныхъ; оно нуждается въ нихъ и потому еще, что установка взгляда на этотъ моментъ важна для пониманія момента самаго престу­пленія.

Висновская, по моему мнѣнію, могла незамѣтно пріучить себя къ Бартеневу. Вѣдь онъ одинъ относился къ ней съ уваженіемъ, кото­раго не было у другихъ; онъ такъ долго страдалъ; онъ, по словамъ его, ей сказаннымъ, не по своей волѣ не можетъ быть ея мужемъ; онъ не на словахъ, а на дѣлѣ готовъ былъ разстаться съ жизнью, если она не будетъ его подругой. Это дало мѣсто состраданію, жа­лости къ нему, а эти чувства часто съ успѣхомъ замѣняютъ то, кото­рое она не могла воспитать въ себѣ.

Различіе этихъ двухъ чувствъ отъ любви—нѣкоторая снисходи­тельность къ' предмету сожалѣнія въ противоположность уваженію, какое внушаетъ тотъ, кто вселилъ любовь. А къ этому насъ и при­водитъ свидѣтельство г. Залѣсскаго, умѣвшаго со всей тонкостью художника подмѣтить очень важныя черты въ отношеніяхъ Виснов­ской и Бартенева, въ періодъ съ 26-го марта по день преступленія: разъ онъ замѣтилъ, что цифровыя даты, сказанныя ему Висновской, сообщившей о своемъ намѣреніи уѣхать за границу, въ срокахъ отъ­ѣзда и въ продолжительности его совпали съ цифровыми датами, сказанными ему Бартеневымъ, говорившимъ о распоряженіи своихъ временемъ. Это навело его на мысль, что у Бартенева и Внснобской— общіе интересы, общіе плану на жизнь. Другой разъ, когда, по слу­чаю какого-то литературнаго праздника, Залѣсскій предложилъ и Висновской участіе въ обѣдѣ, она, по его словамъ, робко и сму­щенно, но какъ-то нѣжно и заискивающе спросила его: ,а можно со мной быть и моему гусарику?..' что убѣдило его, Задѣсскаго, что онъ ей не чужой, не посторонній, а ужъ свой, близкій человѣкъ.

Принявъ за доказанное, что отношеніи Висновской и Бартенева съ 26∙ro марта или позднѣе стали близкими, я теперь перейду’ къ изученію той наклонной плоскости, по которой несчастные Висновская и Бартеневъ шли къ своей развязкѣ.

Для Бартенева, полагавшаго, что съ момента близости отношеній начнутся для него золотые дни спокойствія, наступили, напротивъ, дни новыхъ и новыхъ волненій. Чѣмъ-то холоднымъ, нерадуюшимъ вѣяло отъ этой близости. Игра на сценѣ уносила всѣ силы Виснов­ской; домой она приходила утомленная, недовольная дѣйствительнымъ иг

и кажущимся нерасположеніемъ прессы, дѣйствительными и мнимыми издѣвательствами, надъ ея романомъ со стороны закулиснаго мірка. Въ такія минуты Висновская, если даже она была близка къ Барте­неву, не могла успокоить его теплотой отношеній. Вѣчно задумчивая, вѣчно смотрящая куда-то мимо интереса момента, она нехотя отвѣ­чала на его ласки. Подымалась буря сомнѣній, недовѣрія, буря тѣмъ ужаснѣе, что она имѣла объективное основаніе. Тогда, теряя равно­вѣсіе, Бартеневъ искалъ успокоенія въ винѣ и вечеринкахъ съ имѣ­вшими входъ въ квартиру Висновской, находя въ этомъ обществѣ поперемѣнно то пишу для своей ревнивой любознательности, то ла­скающія его темы разговоровъ. А Висновской, связавшей себя не любя, запутавшейся въ противорѣчіяхъ словъ и чувствъ, теперь настояло придумать средства отдалять и смягчать тяжелыя минуты случивша­гося романа. Къ этому моменту, вѣроятно, относится ея мысль о приготовленіи особой квартиры, которая успокоитъ Бартенева, а вмѣстѣ дастъ поводъ сократить его тяжелые визиты въ ея домѣ, тяжелые — разъ близости отношеній, допущенныхъ Висновской, не соотвѣтствовало съ ея стороны желапіе ихъ.

Я сказалъ вамъ, что Висновская была разбитой натурой. Полагаю, что это аксіома настоящаго процесса. У такихъ натуръ нѣтъ цѣль­ности ни въ поступкахъ, ни тѣмъ болѣе — въ проектахъ и мечтахъ. Поставляемыя цѣли и предпринимаемыя ими средства, помимо небла­гопріятныхъ обстоятельствъ, разбиваются о собственное противорѣчіе.

Отучилось то Hte и тутъ. Она сошлась, видя зъ этомъ исходъ однѣмъ неудачамъ, и въ то же время недовольна и наличнымъ фак­томъ,—поэтому ищетъ средства противъ него въ уединенной кварти­рѣ. Но въ то же время недовольна и всей суммой этнхъ мѣръ, тя­готясь ими вообще, мечтаетъ о поѣздкѣ въ Америку, какъ средствѣ выйти побѣдоносно изъ настоящаго гнета. Но и объ этой поѣздкѣ у ней двоятся мечты: суля по свидѣтельству Залѣсскаго, можно ду­мать, что въ часть этого плана былъ посвященъ Бартенев-ь, соби­равшійся въ заграничный отпускъ и мечтавшій о службѣ при по­сольствѣ; но рядомъ сформировался и другой планъ—поѣздкой по­кончить съ Бартеневымъ и, разорвавъ съ нимъ,’ вернуться въ Вар­шаву уже черезъ годъ, когда уляжется исторія н отвыкнутъ отъ нея прошлогодніе поклонники вмѣстѣ съ Бартеневымъ.

По всей вѣроятности, Бартеневъ кое-что узналъ про второй планъ въ тотъ день, въ который онъ прислалъ ей письмо и вещи, оста­вленныя ею у него на память (портреты, зонтикъ) вмѣстѣ съ ея за­писками.

Разрывая съ Висновской всерьезъ или самообольщаясь въ рѣ­шительности своего поступка, оскорбленный тѣмъ, что, значить, надъ нимъ смѣялись, когда посылали его пріискивать квартиру, от­влекая его довѣрчивую натуру вымышленнымъ опасеніемъ огласки связи въ постоянной квартирѣ покойной, Бартеневъ писалъ, что онъ покончить съ собой.

Угроза и обстановка ея, выразившаяся въ отсылкѣ всего, чѣмъ дорожилъ онъ, испугала Висновекую. Мысль о томъ, что человѣкъ ЭТоть покончить изъ-за нея, что она увлекла его такъ далеко в вдохнула въ него такую пагубную страсть, поразила ее. Она въ пол­ночь нанимаетъ карету и ѣдетъ къ нему, чтобы не брать на душу чужой жизни. Онъ живъ, онъ выходитъ къ ней, и она, сажая его въ свой экипажъ, на этотъ разъ словами, сказанными искренне взвол­нованнымъ голосомъ, разсѣиваетъ его сомнѣнія и ѣдетъ съ нимъ посмотрѣть квартиру, куда она, сегодня усталая, завтра непремѣнно пріѣдетъ, и они заживуть украдкой общей жизнью.

Отъ ревности не оставалось ничего... Завтра, если ея сегодня­шнее обѣщаніе окажется обманомъ, опять вспыхнетъ сомнѣніе, но до­завтра онъ, по-своему, счастливъ и гордъ.

Завтра пришло, и наступилъ условный чаек Висновская не об­манула его, а, напротивъ, явилась съ явнымъ намѣреніемъ исполнить его желанія и посѣщать эту квартиру. Она захватила съ собой даже принадлежности спальнаго наряда (пенюаръ). На ласки Бартенева она отвѣчала лаской. Время проходило среди зеселыхъ разговоровъ п лакомаго ужина. Сосѣди не слыхали ни ссоры, ни спора, ни крика о помощи. Ничто не давало повода вспыхнуть приступу ревниваго сомнѣнія; напротивъ, дѣлалось все, что вырываетъ это сомнѣніе. Если же, тѣмъ не менѣе, это свиданіе закончилось убійствомъ, кото­рое, какъ грозный и неоспоримый фактъ, стоитъ передъ нами и тре­буетъ своей оцѣнки, то нужно понять его.

Ревность къ генералу Палицыну или изъ-за Палицына—вотъ пер­вое предположеніе. Оно не выдерживаетъ критики. Если бы Виснов­ская интересовалась генераломъ и предпочитала его Бартеневу, она не запуталась бы въ своей исторіи: разсчитывая на силу и положеніе •его, она не нуждалась бы заискивать и въ Бартеневѣ.

Если бы Бартеневъ ревновалъ къ генералу Палицыну и ненави­дѣлъ его за ухаживаніе за Висновской, смерть могла грозить гене­ралу, а не Висновской, особенно въ минуты, когда она самымъ дѣ­ломъ доказывала свое равнодушіе къ генералу, если онъ и на самомъ дѣлѣ ею интересовался.

Ревнивецъ можетъ убить отталкивающую его женщину, — это правая; но въ томъ-то и дѣло, что она только что полнѣе и, пови­димому, безогляднѣе отдалась ему. Вчера она, чего не дѣлала раньше, пріѣхала къ нему въ казармы, ночью, подписывала, такимъ образомъ, приговоръ о себѣ, какъ гласной подругѣ Бартенева; сегодня она у него въ квартерѣ... Все это разгоняло. а не надвигало тучи сомнѣній у подсудимаго.

Отсутствію мотива съ его стороны соотвѣтствуютъ и внѣшнія данныя: ядъ н орудія убійства везетъ тотъ, кому они нужны для за­думанной цѣли. Но мы не имѣемъ ни одного сноаіаго доказательства, что ихъ принесъ Бартеневъ. Наоборотъ, прислуга Висновской видѣла револьверъ завернутымъ въ свертокъ при уходѣ Висновской изъ дому; она же узнала яды, найденные въ комнатѣ убійства, какъ бывшіе въ рукахъ Висновской. Попытка противопоставить свидѣте­лей противоположнаго—нс серьезна. Если портниха, къ которой за­ѣзжала Висновская, ѣдучи къ мѣсту своей смерти, не видала у ней при входѣ и выходѣ изъ магазина свертка съ револьверомъ, то не надо забывать, что свертокъ, не нужный для разговоровъ съ порт­нихой, могъ быть оставленъ у извозчика, съ которымъ ѣхала къ Бартеневу покойиая.

Но зачѣмъ ядамъ и револьверу быть у Висновской, и зачѣмъ ей везти ихъ въ общую квартиру? Конечно не для убійства Бартенева и не для самоубійства: у ней была иная причина к иной возможный мотавъ. Вы знаете, что и Висновская и Бартеневъ давно играли въ смерть, прежде чѣмъ одинъ изъ нихъ нашелъ настоящую. Смертью они испытывали и пугали другъ друга. Но Висновская еше не хо­тѣла настоящей, заправской смерти, и, когда поддавшійся ея настрое­нію Бартеневъ хотѣлъ покончить съ собой, она оставила его револь­веръ у себя, какъ бы уничтожая одну изъ вѣроятностей его раз­счета съ жизнью. Наканунѣ, когда онъ вновь заговорилъ на тему, ею же развитую, она остановила его, обѣшая утѣхами жизни успо­коить его.

Съ своей стороны, отдавшійся ей до самозабвенья Бартеневъ, при­нимавшій ея меланхолическую игру въ смерть за твердую рѣшимость, тревожился за нее, особенно когда, подчиняясь ея волѣ, онъ самъ же досталъ ей ядовъ.

Вотъ, порѣшивъ посѣтить таинственную квартиру и тѣмъ привя­зать Бартенева къ жизни, Висновская предстазила себѣ сцену, кото­рая должна выбросить у Бартенева мысль о смерти и обезпечить ее отъ принятія на душу грѣха за чужую жизнь. Она несла ем.∙ его

револьверъ съ цѣлью возвратитъ его и выразить увѣренность, что теперь онъ будетъ жить, ибо причины, наводящія на самоубійство, устранены. ,Но вѣдь и онъ будетъ требовать отъ меня доказа­тельствъ, что я нашла въ союзѣ съ ннмъ интересъ къ жизни и из­гнала мечты о смерти. Вотъ я отдамъ ему мои яды, какъ доказатель­ство, что наши невзгоды миновали".

Свиданіе участниковъ драмы шло обычнымъ путемъ бытовыхъ сценъ. Они весело разговаривали, и она позволяла ему ласкать себя. Небогатая внутренними силами натура Бартенева вся ушла въ само­услажденіе. Ему казалось, что теперь нѣтъ никакого интереса, о ко­торомъ можно бы было думать и говорить, кромѣ взаимнообладанія. Въ сотый разъ переговаривалъ онъ ей избитыя любовныя темы и не понималъ, какъ можетъ ей приходить на умъ что-либо постороннее и чуждое интересамъ данной минуты.

Но нс то переживала Внсновская.

Не нося въ сердцѣ ничего къ Бартеневу или—только снисходитель­ное сожалѣніе, переходившее въ привычку къ нему, какъ къ своему человѣку, нервно разбитая впечатлѣніями прошлой ночи и излише­ствами настоящей, увлекаемая образами своей фантазіи въ массу тя­желыхъ ощущеній, не настоящими или грядущими, а возможными только въ будущемъ осложненіями своей жизни, ВисноЕСкая незамѣтно дала иное настроеніе ихъ свиданію.

Если она и порѣшила было помириться съ положеніемъ тайном подруги Бартенева и связать съ нимъ свою судьбу, то, думалось ей, не поведетъ ли это къ новызгь и новымъ несчастіямъ: сегодня онъ по-своему счастливъ, и вѣритъ ей, и вѣритъ въ свою рѣшимость рано или поздно датъ ей свое имя и положеніе, но пройдетъ нѣ­сколько времени, привыкнетъ онъ къ своему новому положенію, безвольный и слабый, онъ не найдетъ силъ противорѣчить отцу и не выйдетъ изъ того ложнаго положенія, въ которое ее сегодня ставить. А тамъ, успокоившись, онъ, можетъ быть, иными глазами посмотреть на ея прошлыя ошибки, иначе отнесется къ нимъ, и, какъ всѣ, упре­ками и укорами отравить ея жизнь...

А между тѣмъ, это же она дѣлаетъ? Гласно — вѣдь недолго же на самомъ дѣлѣ продержится тайна ихъ связи—разорвавъ со своими друзьями по сценѣ и профессіи, гласно предпочтя чужого своимъ, она пріобрѣтаетъ массу недруговъ и недоброжелателей. Сцена ухо­дятъ отъ нея.

Уѣхать? Куда? Въ Америку? Но вѣдь не такъ легко добыть славу на чужбинѣ, не имѣя ни достаточныхъ средствъ, ни достаточной под­

готовки. Уѣхать съ нимъ? Но онъ будетъ только обузой для нея, да и не на что ему ѣхать.

Не все изъ того, что она переживала, она ему сказала. На сло­вахъ, по вѣчной привычкѣ ласкать словомъ своего поклонника, она выдвигала другую тему. Она говорила о томъ, что жизнь ея полна страданій, ибо то, что дается другимъ легко, ей достается путемъ страшныхъ жертвъ. ,Вотъ я собираюсь далеко. Не думаешь ли, что мнѣ это такъ и дается? Нѣть, мою свободу мнѣ уступаютъ дорогою цѣаою. Тотъ, кто меня отпускаетъ, требуетъ, чтобы я двѣ недѣли прогостила у него въ деревнѣ*.

Зачѣмъ она это говорила и искренно ли жаловалась на то, о чемъ говорила—ея дѣло. Не хочу догадываться о цѣли этихъ словъ, но могу себѣ представить слѣдъ, который они оставили во впечатлитель­номъ къ слову Впсновской Бартеневѣ.

И вотъ оба—неудачники, оба—изломанные жизнью или ошиб­ками воспитанія, они начинаютъ поддаваться вліянію любимой темы своихъ прошлыхъ свиданій, одинъ другого опьяняя мечтами вслухъ о могильномъ покоѣ, о прекращеніи земныхъ страданій и безцѣльно­сти жизни и мрачномъ будущемъ ихъ общей судьбы.

Не забудьте, что все это говорится въ чаду винныхъ паровъ и въ утомленіи эксцессами чувственныхъ отношеній.

Игра въ смерть перешла въ грозную дѣйствительность. Они го­товятся къ смерти, они пишутъ записки, кончая расчеты съ жизнью.

Мое дѣло доказать, что эти записки—не результатъ насилія одного надъ другимъ, а слѣдствіе обоюднаго сознанія, что съ жизнью надо покончить.

Но прежде всего не забудемъ, что въ желудкѣ покойной найденъ опіумъ и констатированы слѣды употребленія хлороформа.

Можно насильно застрѣлить, удушить или утопить, но насильно отравить, не вызывая у жертвы крика протеста, попытокъ борьбы— нельзя. Отрава—убійство тайное: ее даютъ обманомъ жертвѣ, если она не хочетъ добровольной смерти.

Вы знаете, что ни призыва на помощь со стороны ВисновскоЙ, ни слѣдовъ борьбы за жизнь съ ея стороны не констатировано.

Записки, оставленныя покойной и возстановленныя изъ лоскут­ковъ, найденныхъ въ комнатѣ убійства, и сравненіе ихъ съ записками, писанными Бартеневымъ, доказываютъ нс насиліе, а сговоръ Барте­нева и ВисновскоЙ къ обоюдной смерти.

Вопреки мнѣнію экспертовъ, я думаю, что оставшаяся цѣлой за­

писка писана позднѣе разорванныхъ к что, слѣдовательно, уничто­женіе послѣднихъ—дѣло рукъ ПОКОЙНОЙ.

Единственное соображеніе экспертиза основано на томъ фактѣ, несомнѣнно вѣрномъ, что записка цѣлая писана хорошо очинен­нымъ карандашомъ, а уничтоженныя, — въ порядкѣ, указанномъ въ актѣ осмотра,—карандашомъ, постепенно исписывающимся.

Но имѣя съ собой перочинный ножъ иди ножи для ужина, Бар­теневъ и Висаовская могли начать писать исписаннымъ карандашомъ и починитъ его, когда онъ отказался далѣе служить имъ.

Моя собственная экспертиза, думается мнѣ, вѣрнѣе: она основана на изученіи текста. За исключеніемъ записки къ Палицыну о день­гахъ, прочія записки Висновской писаны къ одному и тому же лицу и объ одномъ и томъ же. Всѣ онѣ начинаются словами ,человѣкъ этотъ¹, или заключаютъ эту фразу въ текстѣ. Во всѣхъ—прощаніе съ матерью к искусствомъ и отсутствіе какого-либо спеціальнаго со­держанія, различающаго ихъ одну отъ другой и указывающаго на особыя цѣли каждой записки. Это одна и та же записка въ неудач­ныхъ редакціяхъ, уничтоженная ради послѣдней, удовлетворившей пи­шущую. Ясно, что чего-то добивалась покойная отъ себя, чѣмъ-то была озабочена, не находя долго подходящаго выраженія для предпо­ложенной цѣли.

Цѣль эту намъ раскрыла одна подробность, здѣсь обнаруженная на судѣ. Покойную, говорятъ вамъ, не предали землѣ съ послѣдними обрядами церкви. Это глубоко печалитъ ея неутѣшную мать. Позволю себѣ догадку: покойная любила мать н даже въ минуты смерти, при­готовленной, по недостатку данныхъ, неподдаюшимся удовлетворитель­ному анализу припадками обоюднаго разочарованія жизнью, помнила о ней. Ея записки къ Палицыну —посильная забота о матеріальныхъ нуждахъ старушки, ея другія записки—попытка обставить свою смерть такими подробностями, чтобы истинная форма ея не обнаруживалась и не дала повода заподозрѣть самоубійство или согласіе ,на [расчетъ съ жизнью. Тогда ее похоронятъ, и ей по смерти и пережившей ее матери не будетъ тяжело.

Вотъ, добиваясь удовлетворительной редакціи своего послѣдняго слова, редакціи, замаскировывающей ея согласіе на смерть, рвала Вксновская неудачныя попытки, пока не остановилась на послѣдней.

Что во время писанія этихъ записокъ надъ ней не стоялъ чело­вѣкъ, желающій только ея смерти, а рядомъ съ ней сводилъ счеты своей жизни, это ясно изъ словъ его записокъ. Подобно ей, онъ пи­салъ къ’ роднымъ и друзьямъ, подобно ей и онъ просилъ о послѣд-

мемъ долгѣ христіанскомъ, умоляя пе видѣть въ немъ самоубійцы и убійцы и высказывая упрекъ тѣмъ, кто не хотЬлъ его счастья.

Что надъ ней стоять не убійца, который уйдетъ, какъ только по­кончитъ съ вей, а подобный ей неудачникъ, долженствующій тутъ же, рядомъ съ HeQ умереть, она не сомнѣвалась. Во всѣхъ ея запис­кахъ и помину нѣтъ объ имени или фамиліи Бартенева. Ona называ­етъ его просто ,этотъ человѣкъ", предполагая, что нѣтъ надобности указывать убійцу, ибо онъ будетъ тутъ же рядомъ съ нею покоиться, нс признавая жизни безъ нея.

^tItoэта бартеневскія записки—не измышленіе съ цѣлью спасти себя, что разорванныя записки Висновской, разорваны не имъ съ тою же цѣлью—это ясно. Желай Бартеневъ уничтожить вредныя для него записки, то, разъ у него не хватило духа окало трупа когда-то для него интересной хіснщины заниматься выборомъ документа наиболѣе подходящаго къ его цѣли самозащиты, неужели не сообразилъ бы онъ, что, вмѣсто того, чтобы неудобныя записки рвать въ клочки и тутъ же кидать, у него въ распоряженіи лучшее средство: взять ихъ съ собой п бросить, разорвавъ въ клочки, на улицѣ. Вѣдь Варшава велика, п не станутъ же подбирать всѣ бумажные клочки, валяющіеся на улицахъ города.

Говорятъ, что бартеневскія записки вымышлены, ибо одна изъ нихъ—къ отцу—}чірекаеть послѣдняго въ томъ, въ чемъ онъ даже и не виноватъ. Бартеневъ вѣдь съ отцомъ о бракѣ не говорилъ, от­каза не получалъ, а, слѣдовательно, и упрекать отца ему не прихо­дилось.

Правда. Но сынъ не говорилъ отцу о бракѣ потому, что не могъ разсчитывать на его согласіе. Вѣроятно во всемъ складѣ отношеній отца къ сын}’, можетъ быть, въ его суровости или неуступчивости лежала причина боязни сына говорить съ отцомъ на такую тему,— н вотъ въ послѣднемъ письмѣ сынъ бросалъ отцу упрекъ за тотъ образъ отношеній, который дѣлалъ невозможнымъ со стороны сына даже попытку къ просьбѣ о бракѣ по его личной склонности, а не по одобренію отца.

Отчего же опъ, покончивъ съ Внсковской, самъ остался живъ?

Да, это тяжелое обстоятельство въ дѣдѣ, лишающее подсудимаго того состраданія, въ какомъ мы не отказываемъ памяти несчастныхъ убійцъ изъ-за любви, когда они тутъ же произносятъ надъ собой смертный приговоръ.

Обвиненіе въ трусости напрашивается на языкъ

Но едва ли это такъ.

Живя среда сверстниковъ, подобно ему -избравшихъ своей про­фессіей военное дѣло, дыша воздухомъ, въ которомъ нѣтъ мѣста боязни смерти, гдѣ ГОТОВНОСТЬ ВЪ необходимыя MHHJTbl жертвовать своего жизнью—долгъ, съ которымъ не спорятъ, Бартеневъ не могъ быть трусомъ.

Иначе объясню себѣ я то, что онъ.остался живымъ.

Бартеневъ весь ушелъ въ Висновскую. Она была его жизнью, его волей, его закономъ. Вели она, онъ пожертвуетъ жизнью, лишь бы она своими хорошими и ласкающими глазами смотрѣла на него въ минуту его самопожертвованія. Но она велѣла ему убить ее прежде, чѣмъ убить себя. Онъ исполнилъ страшный приказъ. Но едва этотъ дорогой для него образъ закрылся, едва печать смерти навсегда со­мкнула ея глаза, въ которые отъ такъ любилъ глядѣть и догадываться о желаніяхъ, ихъ одушевляющихъ, чтобы поспѣшить исполнить ихъ, онъ потерялся: хозяина его души не стало, не было больше той жи­вой силы, которая по своему произволу могла толкать его на доброе и на злое, на отчаянный подвигъ и на робкое молчаніе.

Что было потомъ,—мы не знаемъ того. Сколько продолжался столбнякъ ужаса, когда онъ увидалъ, чтб онъ сдѣлалъ, опредѣлить трудно. Но только не заботой о своемъ спасеніи былъ занять не­счастный Бартеневъ. Не ненавистью, а какой-то нѣжностью, звучали его слова, когда онъ сказалъ товарищу: ,я убилъ Маню*.

Дальнѣйшее общеизвѣстно Бартеневъ заявилъ о своемъ престу­пленіи безъ всякой попытки избѣжать кары. Его показаніе, прочи­танное здѣсь, дано безъ всякихъ совѣтовъ или убѣжденій со стороны власти. Его онъ подтвердилъ и здѣсь, на судѣ. Можно откоситься скептически къ тому или другому его объясненію, по нельзя уличить его даже въ малѣйшей неправдѣ разсказа. Онъ—преступникъ, но онъ не призвалъ лжи на помошь къ себѣ. Преступленіе его велико. О невмѣненіи зла въ вину онъ не помышляетъ. Но было бы жестохо думать о томъ, какъ бы тяжеле и суровѣе примѣнить къ нему ка­рающее слово закона.

• Было бы ошибкой думать, что въ суровости задача карающаго правосудія и суровостью судья приближается къ намѣреніямъ законо­дателя.

Нѣтъ, слово закона напоминаетъ угрозы матери дѣтямъ. Пока нѣтъ вины, она обѣщаетъ жестокія кары непокорному сыну, но едва настанетъ необходимость наказанія, любовь материнскаго сердца ищетъ всякаго повода смягчить необходимую мѣру казни.

Еше не было примѣра, чтобы судьѣ дозволялось, не удовлетво­

ряясь указанными карами, просить объ увеличеніи наказанія. Но ши­роко раскрыть слухъ законодателя къ предстательству судей о смягченіи наказанія, если особыя обстоятельства дѣла возбуждаютъ чувство сожалѣнія къ подсудимому, если обстановка преступленія указываетъ на плетеницу зла и несчастія въ ошибкахъ, приведшихъ подсудимаго къ преступленію.

Въ данныхъ настоящаго дѣла много этихъ смягчающихъ мотивовъ. Многіе изъ нлгь имѣютъ за себя не только фактическія, но даже и юридическія основанія. Если не точная буква закона, то либо цѣли его, либо мнѣнія свѣдущихъ въ правѣ людей, либо опытъ чужихъ законодательствъ и подмѣченная неполнота нашего права говорятъ о возможности менѣе суроваго приговора.

Мой товарищъ по защитѣ представитъ въ краткомъ очеркѣ до­воды въ этомъ направленіи. Я, какъ вы слышали, ограничился дан­ными бытовой стороны дѣла,—я говорилъ о тѣхъ пережитыхъ Бар­теневымъ моментахъ, которые раздѣляютъ вину преступленія между лимъ и его жертвой.

О, если бы мертвые могли подавать голосъ по дѣламъ, ихъ касаю­щимся: я отдалъ бы дѣло Бартенева на судъ Висновской!

Впрочемъ, оставленныя ею записки отчасти свидѣтельствуютъ объ ея взглядѣ на роковую развязку. ,Человѣкъ этотъ, убивая меня, поступаетъ справедливо, онъ—правосудіе®, писала она.

Я не хочу видѣть въ этихъ словахъ голосъ правдивой нравствен­ной оцѣнки занимающаго насъ событія: Весловская не доросла до роли учителя моралп. Но я хочу убѣдить васъ собственными словами покойной, что она считала себя глубоко виновной передъ Бартене­вымъ, а это сознаніе—основаніе между многими другими къ пощадѣ подсудимому, такъ какъ убіГщы не исключены изъ категоріи лицъ, относительно которыхъ допустимо снисхожденіе.

Вотъ и все, что я могъ сказать за Бартенева.

Обвинитель согласится со мной, что я былъ правъ, сказавъ, что между нами нѣтъ непримиримыхъ противорѣчій. Онъ требуетъ спра­ведливаго приговора,—я напоминаю и ходатайствую о сочетаніи въ немъ правды съ милосердіемъ, долга судьи съ прекрасными обязан­ностями человѣколюбія.

ѵш.