Дѣло игуменьи Митрофаніи.

Дѣло игуменьи Митрофаніи,

обв. въ подлогахъ и мошенничествахъ.

Игуменья Митрофанія, въ міру баронесса Прасковья Григорьевна Розенъ, дочь генералъ-адъютанта барона Розена, фрейлина Двора, основательница мно­гихъ благотворительныхъ учрежденій, предстала передъ Московскимъ Окруж­нымъ Судомъ по обвиненію въ цѣломъ рядѣ мошенничествъ и подлоговъ.

Игуменья Митрофанія родилась въ 1825 году. Въ дѣтствѣ она обнаружила большую талантливость, между прочимъ талантъ къ рисованію. Молодость свою она провела въ свѣтскихъ удовольствіяхъ: выѣзжала на балы, участвовала въ пріемахъ, устраивавшихся ея матерью, очень увлекалась спортомъ. Благодаря своему высокому происхожденію, баронесса часто назначалась дежурной фрей­линой Государыни.

Переворотъ въ ея душевной жизни, приведшій ее въ монастырь, произошелъ не сразу. Вначалѣ она стала все меньше и меньше выѣзжать въ свѣтъ, затЬмъ порвала связи почти со всѣми до того времени окружавшими ее и встрѣча­лась только съ нѣсколькими близкими ей людьми.

Въ этотъ періодъ своей жизни она начала интересоваться жизнью монасты­рей. Она поддерживала ихь денежными пожертвованіями сама и организовывала поддержку другихъ.

Къ этому времени относится возобновленіе ею занятій церковной живо­писью.

Въ 1854 г. она была пострижена въ монахини, а въ 1861 г. посвящена въ игуменьи Серпуховского владычнаго монастыря.

Популярность ея начинаетъ расти. Имя ея дѣлается извѣстнымъ. Благодаря связямъ и близости ко двору, ей удается значительно поднять матеріальное благосостояніе своего монастыря. Мало-по-малу дѣятельность ея расширяется: помимо улучшенія монастыря, ею создается нѣсколько новыхъ благотвори­тельныхъ учрежденій.

Уже много лѣтъ спустя послѣ постриженія Митрофаніи на почвѣ этой ея дѣя­тельности открывается дѣтый рядъ преступленій: тонко и хитро обдуманныя вымогательства, ловкія мошенничества, цѣлый рядъ подлоговъ обнаружились въ благотворительной работѣ иг.

Судилась игуменья Митрофанія въ Московскомъ Окружномъ Судѣ съ уча­стіемъ присяжныхъ засѣдателей. Дѣло ея слушалось съ 5—19 ноября 1875 г. Предсѣдательствовалъ предсѣдатель Суда Дейеръ; обвинялъ прокуроръ Жуковъ и товарищъ прокурора Смирновъ; повѣренными потерпѣвшихъ были: Лебе­дева—Лохвицкій, Солодовникова и Медынцевой — Ѳ. Н. Плевако, дѣтей Соло­довникова — Громницкій, Тицнера — Алексѣевъ.

Защищали: шум. Митрофанію — Щелканъ и Шайкевичъ, Макарова—Хари­тоновъ, Махалина — Пржевальскій, Трахтенберга — Кейкутовъ, Красныхъ — Френкель.

Игуменья Митрофанія судилась по обвиненію въ преступленіяхъ, которыя можно раздѣіить на три группы, связанныя съ именами потерпѣвшихъ отъ этихъ преступленій: Медынцевой, Солодовникова и Лебедева. Сущность первой группы преступныхъ дѣяній сводится къ тому, что, выманивъ у Медынце­вой путемъ обмана бланковыя надписи и векселя, игуменья Митрофанія дала пйгь противное желанію Медынцевой назначеніе, обративъ ихъ въ свою пользу и заполнивъ бланки текстами, датированными болѣе ранними числами; затѣмъ, при содѣйствіи Трахтенберга и опекуна Медынцевой, Макарова, обвиняемая по­лучила изъ опекунскаго по дѣламъ Медынцевой управленія болѣе 300,000 руб. и, кромѣ того, присвоила отданныя ей на храненіе вещи Медынцевой.

Отношенія игуменьи Митрофаніи къ Медынцевой представляются въ слѣдующемъ видѣ: надъ имуществомъ и личностью почетной гражданки іМедынцевой была учреждена опека. Медынцева очень тяготилась опекой и очень хотѣла отъ нея освободиться. Для этой цѣли знакомые Медынцевой посовѣтовали ей обратиться къ шум. Митрофаніи, которая, благодаря своему положенію и связямъ, могла будто бы сдѣлать все. Медынцева обратилась къ Митрофаніи, которая обѣщала ей полное содѣйствіе.

Увезя ее въ Петербургъ, Митрофанія только тогда согласилась отпустить Медынцеву въ Москву, когда послѣдняя подписала нѣсколько чистыхъ листовъ бумаги, на которыхъ должны были быть написаны прошенія о снятіи опеки. Эти бумаги впослѣдствіи оказались векселями.

Кромѣ этого Митрофанія, подъ предлогомъ того, что для снятія съ Медын­цевой опеки необходимы 50 т. руб., выманила у нея на эту сумму векселей.

Такими способами Митрофанія получила отъ Медынцевой на имя близкихъ Митрофаніи лицъ: Трахтенберга, Махалина и Красныхъ долговыхъ обязательствъ на сумму 300,000 руб., при чемъ всѣ эти обязательства были написаны болѣе ранними числами, т.-е. оказались датированными тѣмъ временемъ, когда надъ Медынцевой еще не было учреждено опеки.

Обвиненіе Митрофаніи во второй группѣ дѣяній заключалось въ томъ, что она составила отъ имени купца Лебедева нѣсколько подложныхъ векселей на сумму 16,000 руб.

Лебедевъ былъ членомъ Петербургской общины сестеръ милосердія. Какъ членъ общины, онъ зналъ игум. Митрофанію, которая, когда были обнаружены подложные векселя, объяснила, что векселя эти Лебедевъ далъ ей въ видѣ пожертвованія на общину, согласно ея о томъ просьбы.

Помимо обстоятельствъ дѣла, опровергавшихъ такое объясненіе, ложность его была твердо установлена экспертами, которые, произведя тщательное изслѣ­дованіе подписей на векселяхъ, пришли къ единодушному заключенію, что под­писи эти подложны.

Наконецъ, послѣдняя группа предъявленныхъ къ игуменьѣ Митрофаніи обви­неній заключалась въ составленіи цѣлаго ряда подложныхъ обязательствъ и расписокъ отъ имени извѣстнаго въ то время московскаго богача Гавріила Солодовникова. Отъ его имени были составлены: векселя на сумму 460,000 р., рядъ расписокъ на 500,000 р. и одна расписка на 580,000 р.

Относительно всѣхъ этихъ обязательствъ Солодовникова игум. Митрофанія показала, что они представляютъ собою добровольныя пожертвованія Солодов­никова. Но и въ дѣлѣ Солодовникова всѣ обстоятельства говорили противъ такого утвержденія Митрофаніи. Къ тому же векселя эти, будто бы выданные игуменьѣ, продавались ею за незначительныя суммы, а для большей вѣрности къ векселямъ обвиняемой представлялись дополнительныя расписки, подтверждаю­щія ихъ подлинность. Заключеніе экспертовъ разсѣяли въ этомъ отношеніи всякія сомнѣнія: всѣ векселя и расписки были признаны подложными.

Какъ на предварительномъ слѣдствіи, такъ и на судѣ игуменья Митрофанія настаивала на своей полной невиновности. Обвиняемая сама допрашивала свидѣ­телей, стараясь доказать, что ко всѣмъ воззведеннымъ на нее обвиненіямъ она совершенно непричастна.

Въ своихъ объясненіяхъ игуменья указывала на свою подвижническую

жизнь, посвященную Богу. Она указывала на свою плодотворную работу на поприщѣ благотворительности, на необходимость этой работы, на то, наконецъ, что безъ нея рушатся всѣ тѣ учрежденія, которыя она съ такимъ трудомъ создала.

Присяжные засѣдатели, оправдавъ всѣхъ подсудимыхъ, обвинявшихся въ со­участіи съ главной обвиняемой, признали игуменью Митрофанію виновной, но заслуживающей снисхожденія по всѣмъ предъявленнымъ къ ней обвине­ніямъ.

Приговоромъ Суда она присуждена къ лишенію всѣхъ лично и по состоя­нію присвоенныхъ правъ и преимуществъ и къ ссылкѣ на житье въ Енисей­скую губернію.

Рѣчь въ защиту интересовъ гражданскихъ истцовъ — опекъ Медынцевой и Солодовникова.

Гг. судьи и присяжные засѣдатели!

Пришло время свести счеты игуменьѣ Митрофаніи по дѣламъ ея съ Солодовниковымъ и Медынцевой, за которыхъ я пришелъ ходатай­ствовать на судѣ. Пришло время рѣшить: клевета враговъ или тем­нота собственныхъ поступковъ привели игуменью и весь этотъ штатъ на скамью подсудимыхъ.

Десятидневное, доказанное вашими вопросами, вниманіе къ дѣлу обязываетъ меня щадить ваше время, и вы позволите мнѣ прямо вступить въ средину этого дѣла, прямо заняться рѣшеніемъ суще­ственнаго вопроса процесса.

Хороши ли документы, написанные отъ имени Медынцевой? Взяты ли они задними числами, когда она еще не была подъ опекой? Выма­нены ли путемъ обмана и пущены въ свѣтъ съ цѣлью разорить ее?

На этотъ вопросъ нѣтъ возраженія.

Особенность процесса Медынцевой въ томъ и состоитъ, что под­судимые не отвергаютъ обмана, только стараются свалить зло съ одной головы на другую.

Отъ хорошей вещи, отъ честнаго дѣла никто не отказывается: хорошую вещь не прочь имѣть и тотъ, кому она не принадле­житъ. А здѣсь мы видимъ не то: всякій чуждается этихъ векселей!

Спрашиваемъ Трахтенберга: ваши эти векселя?—Нѣть, нѣтъ, это матушка мнѣ ихъ дала... Спрашиваемъ Красныхъ: а на ваше имя писанные—ваши?—Нѣтъ, мнѣ матушка велѣла написать, я напи-

салъ и ей отдалъ... Макаровъ тоже отмахивается рукой въ ея сторону, ' а игуменья, въ свою очередь, валитъ вину на Макарова, Трахтенберга и Толбузина...

Есть векселя, писанные на подрядчиковъ общины и на монахинь, но и тѣ въ одинъ голосъ отвѣчаютъ, что съ Медынцевой вексе­лей не брали, дѣлъ не имѣли и что до опеки она была имъ не­извѣстна.

Казалось бы, при такомъ порядкѣ вещей слѣдствіе должно было остановиться на тѣхъ, на чьи имена писаны векселя. Но, къ чести правосудія, оно не остановилось на внѣшности, на орудіяхъ престу­пленія: оно проникло вглубь, отыскало дѣйствительныхъ виновниковъ, отыскало душу преступленія и предложило труды свои вашему вни­манію.

Слѣдствіе доказало вамъ, что было время, когда Медынцева, отданная подъ опеку, жила у игуменьи Митрофаніи и подчинялась ея вліянію.

Защита не оспариваетъ подобной черты характера Медынцевой и въ теченіе этихъ дней очень часто обращала вниманіе на то, что и сейчасъ Медынцева подчиняется слѣпо вліянію тѣхъ, кто ее окру­жаетъ и кому она вѣритъ.

Медынцева была такою и тогда, и игуменья имѣла всѣ средства взять съ нея бланки.

Но когда они взяты?

Обвиненіе предполагаетъ, что это случилось въ квартирѣ Трахтен­берга, когда взяты были съ нея подписи на продолговатыхъ, бѣлыхъ бумажкахъ.

Я не стану поддерживать этого положенія. Медынцева, съ полною откровенностью показывавшая о дѣлѣ, что она помнитъ, разсказала, что всегда и вездѣ безпрекословно подписывала все, что ей приказы­вала игуменья; но, разсказывая, что она помнитъ, она сочла долгомъ не утверждать того, чтобъ эти бѣлыя бумажки были векселя.

Не уловивъ момента, когда были взяты бланки, обвиненіе и по­терпѣвшая сторона ничего отъ этого не теряютъ. Въ дальнѣйшей -судьбѣ векселей, въ пользованіи ,ими и способѣ ихъ обращенія, вы­ясняются люди, которымъ эти векселя были надобны, и средства, катами они пользовались при этомъ.

У насъ—фактъ, что текстъ векселей въ большинствѣ написанъ измѣненною рукой игуменьи, въ чемъ она здѣсь созналась, хотя и отрицала это на слѣдствіи; фактъ—что они написаны на имя ея

•послушшщъ, на имя ея подрядчиковъ и ея спутниковъ въ дѣлахъ— Махалина, Трахтенберга.

Какимъ же образомъ могло случиться, что обманывали Медынцев)'Трахтенбергъ и Толбузинъ съ Макаровымъ, а на векселяхъ появля­лись, не отвергаемые ея послушницами, безоборотные бланки и соб­ственноручные тексты игуменьи?

Игуменья говоритъ, что тексты и бланки были заранѣе написаны для дѣлъ Смирновыхъ, что эти тексты и бланки исчезли и ими зло­употребили ея бывшіе друзья и ближніе.

Неправдоподобное объясненіе!

По дѣлу Лебедева игуменья говорила другое,—что она, напротивъ, любительница, на случай нужды, брать съ купцовъ бланки безъ текста, а здѣсь увѣряла, что у ней заранѣе заготовляются, на случай надоб­ности, тексты безъ подписей.

Затѣмъ,—есть правда или нѣтъ ея въ объясненіяхъ игуменьи о похищеніи бланковъ,—но написанныя заднимъ числомъ и выманен­ныя у Медынцевой подписи на векселяхъ въ началѣ 1873 года всѣ собираются въ рукахъ игуменьи. Это—время сушкинской сдѣлки. Она очень характерна. Въ ней мы увидимъ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ этой обирающей Медынцеву компаніи и единодушную ихъ работу для этой цѣли.

Изъ словъ Ушакова вы знаете, что на 150.000 рублей векселей Медынцевой онъ свезъ къ Сушкину. Сушкинъ не изумлялся, не со­мнѣвался: отъ игуменьи онъ уже зналъ о товарѣ, ему предложенномъ. За векселя онъ заплатилъ полтину за рубль, заплатилъ товаромъ, который цѣнилъ втридорога; и свидѣтели обвиненія, и свидѣтели защиты единогласно свидѣтельствуютъ о чудовищномъ барышѣ, о ростовщической жестокости Сушкина, который захотѣлъ попользо­ваться 150.000 руб. Медынцевой, заплативъ за это много-много по 30 или 35 коп. за рубль.

• Куда же пошли вырученныя деньги?

Въ общину и къ Макарову.

Изъ чего состояли векселя?

Изъ векселей руки Митрофаніи и прибавленнаго десятаго векселя, писаннаго на имя Яненко, свояченицы Макарова. Эта Яненко при­знаетъ, что она писала его по просьбѣ Макарова. Прежде она гово­рила, что подпись Медынцевой уже была; на судѣ она отступила отъ прежняго показанія: она сказала, что, когда текстъ былъ написанъ, подписи не было.

Мы не вѣримъ этому: это показаніе поддѣлывается подъ объясне­

ніе Макарова, на судѣ утверждавшаго, что этотъ вексель безъ под­писи онъ вручилъ игуменьѣ, а та уже добыла подпись Медынцевой. ■Мнѣ кажется до очевидности яснымъ, что Макаровъ былъ владѣль­цемъ этого векселя, что онъ просилъ Яненко, какъ она и показала на слѣдствіи, вписать текстъ.

Зачѣмъ же онъ попалъ къ нему?

Да недаромъ же Макаровъ, опекунъ Медынцевой, помогалъ игу­меньѣ и Сушкину обобрать Медынцеву!

Что за безкорыстное служеніе злу!..

И вотъ вексель на имя Яненко и часть денегъ, уплаченныхъ Уша­ковымъ Макарову и Порохонцеву, обличаютъ Макарова. Нѣтъ со­мнѣнія, что бланкъ Медынцевой есть даръ, предложенный Макарову за содѣйствіе при сбытѣ векселей опекаемой.

И поработалъ Макаровъ!

Въ опекунскихъ бумагахъ мы читаемъ: запросъ Сушкина опекѣ о достоинствѣ векселей Медынцевой; такой же запросъ опекуна—Ме­дынцевой, и ея покорное признаніе, что эти векселя дѣйствительны и писаны въ 1869 и 1870 годахъ, до опеки.

А вѣдь о томъ, что эти векселя дурны и эта подписка Медынцевой не вѣрна, никто не споритъ.

Къ чему же было лгать себѣ во вредъ Медынцевой?

Подписка эта могла быть взята или принужденіемъ, или на зара­нѣе подписанномъ бланкѣ, данномъ Макарову. Но Медынцева не обвиняетъ Макарова въ принужденіи и. взятіи бланковъ; слѣдова­тельно, этимъ матеріаломъ его ссудила та личность, которая владѣла •такими бумагами, а личность эта—игуменья, по свидѣтельству ряда лицъ, здѣсь допрошенныхъ.

Этимъ работа не кончилась.

Домашнія подтвержденія недостаточны для Сушкина, и Макаровъ задумалъ взять съ Медынцевой подтвержденіе нотаріальное, чтобы ни время, ни мѣсто взятія бумаги не подлежали сомнѣнію.

Является къ Медынцевой нотаріусъ Подковщиковъ и беретъ за­явленіе. Макаровъ сидитъ уже у Медынцевой и даетъ ей совѣтъ под­писать заявленіе, обнадеживая ее ничтожностью этой бумаги. Никого •другого, кто бы, повидимому, огь игуменьи дожидался этой бу­маги, нотаріусъ не видалъ. Кто же, какъ не Макаровъ, бралъ эту бумагу?

А въ это время не дремлетъ и игуменья. Обезпеченная первымъ завѣщаніемъ Медынцевой, совершеннымъ у нотаріуса Рукавишникова въ пользу общины, игуменья замѣняетъ это завѣщаніе другимъ. Me-

дынцева ѣдетъ въ Серпуховъ и, при участіи священниковъ Владыч- наго монастыря въ качествѣ свидѣтелей, совершаетъ завѣщаніе, гдѣ спеціально подтверждаетъ свои до опеки данные долги, долги, кото­рыхъ, по общему сознанію всѣхъ, не существуетъ.

Не Медынцевой нужна была эта ложь, а тѣмъ, кого это касалось. Что завѣщаніе есть дѣло игуменьи’—это несомнѣнно: оно у ней и хранилось до сихъ поръ. Что этимъ завѣщаніемъ укрѣплялись инте­ресы Сушкина—ясно; что съ этою цѣлью оно писалось—несомнѣнно. Значитъ, въ Серпуховѣ хлопотали о Сушкинѣ и интересовались имъ.

Получивъ эти векселя, Сушкинъ хорошо понималъ, что они —низ­кой пробы.

Какъ же поправить дѣло?

Придумано недурно: Сушкинъ, старожилъ московскій, хорошо знающій, что Медынцева живетъ въ Москвѣ, знающій это отъ ея опе­куновъ, съ которыми велъ переговоры до покупки векселей, вдругъ усылаетъ векселя для взысканія въ Курскъ, Орелъ и Тамбовъ. Пере­ѣзжая изъ города въ городъ, его услужливый повѣренный заявляетъ, что Сушкину неизвѣстно мѣстожительство Медынцевой, и вызываетъ ее чрезъ Сенатскія Вѣдомости. Кто изъ гражданъ читаетъ эту газету? Никто. Пройдетъ срокъ, и вотъ по закону суды постановятъ заочное рѣшеніе, оно войдетъ въ законную силу. Сушкину выдадутъ испол­нительные листы, съ которыми уже спорить нельзя, и деньги отдать придется.

Но, къ счастію, въ лицѣ опекуна Гатцука и повѣреннаго Иванова, Медынцева встрѣтила защиту. Было доведено до свѣдѣнія властей о подковщиковской бумагѣ, и приняты законныя мѣры къ уничтоженію вредныхъ послѣдствій.

Тогда пошла иная работа, направленная къ тому, чтобъ устрашіть вредныхъ людей, а вредные люди—тѣ, кто мѣшаетъ обобрать Медын­цеву. Вы знаете, что старались смѣстить Гатцука: именемъ Медынце­вой, безъ ея воли, уничтожаютъ въ Полицейскихъ Вѣдомостяхъ до­вѣренность, данную Иванову.

,За что же вы лишаете меня полномочія? Не я ли спасъ васъ отъ разоренія, задуманнаго Макаровымъ?" — спрашивалъ онъ довѣри­тельницу.

Она изумлена. Она этого не дѣлала.

Тогда дѣлается въ газетахъ новая публикація и обнаруживается ложь первой.

Что же дѣлаетъ Макаровъ? Онъ спѣшитъ заявить, что первая пу­

бликація была искажена, что типографія ошиблась. Публикація эта дѣлается отъ имени типографіи, въ родѣ извѣщенія объ опечаткѣ.

Но кто не видывалъ, кто не читывалъ Полицейскія Вѣдомости? Скажите мнѣ, случалось ли вамъ встрѣтить редакторскія поправки въ этой газетѣ?

Не запомню такого случая.

Поэтому та особая щепетильность, съ какою исправляется первая публикація Медынцевой, не есть ли дѣло Макарова, который увидалъ, что онъ нарвался въ этомъ дѣлѣ?

Я думаю, что дѣло Сушкина—общее дѣло игуменьи и Макарова...

Векселя на имя Красныхъ носятъ тотъ же слѣдъ работы игуменьи и Макарова. Красныхъ признался, что игуменья упросила его напи­сать текстъ, указывая на благо общины; игуменья факта не отвергаетъ. А по передачѣ этихъ векселей какой-то г-жѣ Тицнеръ, по словамъ того же чистосердечно сознающагося Красныхъ, вѣдь ужъ не игу­менья, а Макаровъ потребовалъ расписки о продажѣ векселей и полу­ченіи расчета.

Кромѣ Тицнеръ, оказались векселя еще на имя несуществующаго лица, Карпова. Отъ Карпова они переходятъ къ какому-то Мейер-

Гдѣ этотъ Мейергеймъ? Кто онъ?

Этого, какъ и личности Тицнеръ, мы не могли узнать.

Вообще, кромѣ Сушкина, характеръ котораго и жадность къ на­живѣ мы достаточно изучили и котораго смерть освободила отъ от­вѣтственности, прочіе владѣльцы куда-то скрылись, куда-то бѣжали... Темные люди... Они охотно вступили въ темное дѣло и скрылись отъ опасности, выдавъ одну игуменью, расчитывая, не спасетъ ли ее санъ и положеніе,не удастся ли ей какимъ-нибудь способомъ обмануть право­судіе и выйти чистою.

А если это совершится?

Ol Тогда выползутъ они изъ своихъ норъ и, осмѣивая слабость правосудія, начнутъ рвать въ куски чужое добро и уже не спрячутся, а гласно будутъ заявлять свое мѣстожительство, можетъ быть, при­дадутъ ему блескъ и роскошь на добытыя средства...

Но довольно объ этомъ. Темное происхожденіе и ничтожность добытыхъ обманомъ векселей явны, явно и участіе подсудимыхъ. Оно вызвало со стороны сиротскаго суда преслѣдованіе. Къ нему присо­единилась Медынцева. Началась борьба.

И какія же средства для этой борьбы затѣяла игуменья?

Игуменья подрываетъ значеніе слѣдствія тѣмъ, что поданная Ме­дынцевой жалоба писана не ею, а мною, а ею подписана.

Да, это такъ. Но что же изъ этого?

Развѣ просьбы, подаваемыя суду, пишутся тѣми, кто подписывался? Развѣ вы, являясь къ вашему повѣренному или знающему законы человѣку, заставляете его подъ вашу диктовку писать нужныя бу­маги? Вы излагаете ваше желаніе, просьбу, обстоятельства, а знаю­щій человѣкъ илп адвокатъ даетъ отдѣлку или форму бумагѣ.

И мнѣ страто, что на это обращено вниманіе ваше не только подсудимыми, но и защитой игуменьи.

Развѣ въ вашемъ портфелѣ, въ вашей дѣятельности нѣть такихъ случаевъ? Развѣ вы стѣсняете себя способомъ выраженія неразви­тыхъ просителей, заявляющихъ свои справедливыя, но неловко выра­женныя просьбы?

Адвокатъ—не писарь: онъ обязанъ согласоваться съ желаніемъ, а не съ развитіемъ кліента.

Защита подрываетъ дѣло, указывая на нравственные недостатки такихъ свидѣтелей, каковы Толбузинъ и Ефимовъ, и ставитъ это въ укоръ обвиненію.

Да развѣ от—основа дѣла? Развѣ на нихъ держится дѣло и наше требованіе?

Съ довѣріемъ къ Толбузину мы не относимся: два года—прибли­женный игуменьи, два года — наперсникъ ея торговопромышленныхъ Тайнъ, пособникъ ея въ дѣлахъ Медынцевой, могъ ли онъ остаться добросовѣстною личностью? Онъ — улика, живое обличеніе игуменьи. Онъ—страшенъ намъ, и опека ни минуты не сомнѣвается въ его вред­номъ вліяніи на Медынецеву.

Но на судъ нельзя тянуть человѣка нехорошаго, пока не уловятъ его въ дѣлахъ. А вѣдь Толбузинъ именно и стоитъ въ такомъ поло­женіи...

Говорятъ, что ему и Трахтенбергу данъ былъ вексель на б.ооо ру­блей отъ имени Медынцевой. Но вѣдь вексель этотъ нашелся не у него, а у игуменьи, и натсанъ онъ на имя одного Трахтенберга. Онъ сознаетъ, что расписку въ б.ооо рублей игуменья просила его напи­сать на его имя, но мы ее не могли найти.

Словомъ, пока Медынцева была въ рукахъ Макарова и игуменьи Митрофаніи, явилось на сотни тысячъ векселей, а теперь, пока не оторваны еще отъ Медынцевой Ефимовъ и Толбузинъ, никакихъ обя­зательствъ не появляется.

А если эти люди, обойдя бдительность теперешней опеки, сумѣютъ

воспользоваться Медынцевой, то развѣ сегодня же закроется судъ на Руси? Уйдете вы домой,—на ваши мѣста сядутъ другіе; вотъ эта рѣшетка и скамья подсудимыхъ не уберутся; мы не устанемъ про­сить тѣхъ, кто займетъ ваши судейскія мѣста, о законности и право­судіи.

Новая опека—опека энергичная. Съ передачей въ pj^rκπ ея дѣлъ Медынцевой судебная власть встрѣтила поддержку и ни малѣй­шаго противодѣйствія. Медынцева въ первый разъ спокойна и до­вольна ею.

Начинать же съ Толбузина и Ефимова было бы безтактно. Это — маленькіе и неопасные злодѣи. Преслѣдуя маленькихъ, мы даемъ дер­зость большимъ, а справившись съ большими, до маленькихъ дойти всегда успѣемъ. Когда, войдя въ кладовую, хозяинъ выгоняетъ тайно забравшихся крысъ,—и мыши разбѣгутся по норкамъ...

Далѣе защитникъ разбираетъ показанія инокинь и показаніямъ монахинь Магдалины и Зинаиды противополагаетъ показаніе мона­хини Ѳеодосіи.

Она сперва дала благопріятное для игуменьи показаніе, но затѣмъ, мучимая совѣстью, показала слѣдователю, что она боялась депутата отъ духовнаго вѣдомства, оттого и говорила, что вексель Медынце­вой она писала по приказанію игуменьи. Ея слова: „я въ монастырь пошла не для того, чтобы лгать!*, ея слова: „яподъ присягой лгать не могу!'¹—какой укоръ игуменьѣ, какое обличающее тайну ея оби­тели слово!..

Отъ тѣхъ показаній, въ которыхъ есть все, кромѣ правды,—какъ разнится свидѣтельское показаніе архимандрита Григорія!

Ботъ свидѣтель—не изъ подвластныхъ игуменьи Митрофаніи, сви­дѣтель, носящій на себѣ высокій санъ монашества и долгъ священ­ства. Глядите, какъ онъ держитъ себя на судѣ. Одно слово его за игуменью могло бы поколебать обвиненіе, но онъ дорожитъ правдой и поэтому ничего полезнаго не можетъ сказать для обвиняемой.

Тою же правдой дорожитъ и выше его стоящій архипастырь, митрополитъ Иннокентій, письмо котораго мы прочли вчера. Каждое слово, каждое выраженіе его знаменательны.

Вы помните, что игуменья, по словамъ владыки, два раза приво­зила къ нему Медынцеву. „Разъ она была одѣта,—говоритъ митро­политъ,—неприлично, крайне бѣдно; а другой разъ—прилично*.

Слышите: не успѣла еще сшить ей приличнаго платья, а везетъ уже къ владыкѣ. Зачѣмъ такая торопливость?

Отвѣтъ въ томъ же письмѣ.

•б2 I___

„Игуменья,—продолжаетъ архипастырь,—сказала, что Медынцева !жертвуетъ общинѣ домъ", что Медынцева подтвердила.

Вотъ зачѣмъ ее возила игуменья Митрофанія. Не успѣла одѣть, а беретъ уже съ нея домъ.

Замѣтьте еще, что у владыки эта словоохотливая женщина, ко­торая здѣсь говорила такъ много о себѣ, о своей опекѣ, молчитъ и только подтверждаетъ чужую рѣчь—рѣчь игуменьи.

Слышите ли вы въ этомъ ту дѣятельность, которую мы и доказы­ваемъ,—что игуменья держала Медынцеву въ рукахъ и заставляла ее только подтверждать ея слова, запрещая всякую отъ себя исходящую бесѣду, всякое проявленіе своей личной воли?

Вотъ, когда началось дѣло съ Н. Медынцевымъ, когда онъ цѣною дома въ 125.000 рублей и обязательствъ на 50.000 рублей купилъ право говорить съ матерью, игуменья дѣйствуетъ иначе: Николая Медынцева она съ собой не везетъ къ владыкѣ, а, по словамъ письма, только доноситъ о немъ архипастырю. Обвиняемая знала, что онъ скажетъ, почему онъ рѣшился на вынужденную жертву, и что архи­пастырь не похвалитъ затѣй игуменьи...

Указавъ еще на нѣсколько данныхъ по дѣлу противъ подсуди­мыхъ, защитникъ такъ заключилъ свою рѣчь по дѣлу Медынцевой:

Неприглядная картина рисуется передъ нашими глазами, когда мы вспомнимъ все, что продѣлывалось съ этою женщиной!

И кѣмъ продѣлывалось?!

Игуменья—душа этого дѣла; темныя личности, въ родѣ тѣхъ, кого она привела съ собой на скамью, и тѣхъ, чьи имена такъ часто повторялись на судѣ,—Фриденсоны, Сушкины, Тицнеры, Мейергей- мы, — ея друзья и сообщники сомнительныхъ денежныхъ сдѣлокъ.

И н о к и н и—векселедержательницы и бланконадписательницы, и по­томъ услужливыя ея свидѣтельницы на судѣ. И какія, къ стыду сво­ему, свидѣтельницы!

Вѣрь, послѣ этого, внѣшности!

Путникъ, идущій мимо высокихъ стѣнъ Владычнаго монастыря, ввѣреннаго нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмовъ и думаетъ, что идетъ мимо дома Божьяго,—а въ этомъ домѣ утренній звонъ подымалъ настоя­тельницу и ея слугъ не на молитву, а на темныя дѣла!

Вмѣсто храма—биржа; вмѣсто молящагося люда — аферисты и скупщики поддѣльныхъ документовъ; вмѣсто молитвы — упражненіе въ составленіи вексельныхъ текстовъ; вмѣсто подвиговъ добра—при­готовленіе къ ложнымъ показаніямъ,—вотъ что скрывалось за стѣнами-

Стѣны монастырскія въ нашихъ древнихъ обителяхъ скрываютъ отъ монаха мірскіе соблазны, а у игуменьи Митрофаніи—не то...

Выше, выше стройте стѣны ввѣренныхъ вамъ общинъ, чтобы міру не было видно дѣлъ, которыя вы творите подъ покровомъ рясы и обители!..............

Игуменья говоритъ: „не для себя,—для Бога я дѣлала все это!"

Я не знаю, для чего совершали это ограбленіе, но Богу такихъ жертвъ не надо. Каинова жертва не можетъ быть Ему пріятна; лепта добровольнаго приношенія вдовицы Ему—лучше золота фарисейскаго.

Ей это извѣстно лучше насъ!

Такъ пусть же не прикрывается она этимъ, пусть кощунствомъ не обморочиваетъ умы. Пусть ея дѣла, во всей наготѣ своей, свидѣ­тельствуютъ на нее и на друзей ея!..

Солодовниковское дѣло,—этотъ вѣнецъ дѣлъ игуменьи, по выра­женію обвинительной власти, — имѣетъ ту особенность, что подсуди­мой не на кого сбрасывать вины.

Люди медынцевскаго кружка давно оказались ненадежными: дер­зость преступленія могла смутить преданныхъ ей инокинь;—пришлось все совершить одной, довѣривъ лишь часть тайны Махалину.

Если же сбрасывать вины не на кого, то оставалось одно сред­ство — отрицать преступленіе, отрицать до крайности, съ невозмож­ной, раздражающей смѣлостью, отбиваться средствами отчаянной схватки, которыя сами по себѣ обличаютъ подсудимую въ томъ, въ чемъ ее обвиняетъ прокуратура и за что преслѣдуемъ мы.

Вы слышали, что чудовищная масса векселей—на 460.000 рублей, рядъ расписокъ— на 35.000 рублей, на 50.000 рублей, на 200.000 руб­лей, двѣ по 250.000 рублей и, наконецъ, расписка на 580.000 рублей,— вотъ творенія ея рукъ. Сумма, далеко превышающая все состояніе Солодовникова, — вотъ приписываемая ему жертва. Сотни писемъ и записокъ, будто бы имъ писанныхъ, писанныхъ, когда онъ еще былъ живъ, и направленныхъ на то, чтобы подорвать настоящее дѣло, — вотъ средства ея борьбы.

Мы усомнились въ этой жертвѣ и начали борьбу.

Что же сказало слѣдствіе въ нашу защиту?

Обзоръ документовъ, сдѣланный вами и экспертизой, показалъ, что мы имѣемъ дѣло съ подлогомъ. Вы слышали слово экспертовъ: никогда еще на судѣ не раздавалась такая энергическая, такая бо­гато мотивированная рѣчь свѣдущихъ по этого рода дѣлу людей. Потративъ нѣсколько дней напролетъ на самое тщательное изученіе рукописей настоящаго дѣла, доказавъ своими отвѣтами по дѣлу JIe-

бедева и по вопросу о сличеніи почерковъ игуменьи на разныхъ векселяхъ осторожность, они рѣзко и рѣшительно высказались о подлогѣ документовъ Солодовникова и его писемъ.

Литографъ Беканъ взялся на судѣ публично изложить ходъ мысли экспертовъ и указать на матеріалы, которые дали основаніе ихъ мнѣ­нію. Онъ чертилъ вамъ буквы, какъ ихъ пишетъ Солодовниковъ и какъ онѣ написаны въ подложныхъ бумагахъ, и вызывалъ защиту указать отступленія или исключенія.

Она не нашла ихъ.

Онъ открылъ вамъ, что подъ подражаніемъ рукѣ Солодовникова, старческой, дряблой, но весьма оригинальной, скрывается рука, пи­шущая прекрасно, владѣющая почти искусствомъ каллиграфа.

То же сказали и другіе эксперты.

Они сказали и доказали вамъ, что, кромѣ неумѣнія писать, Соло­довниковъ не зналъ и правописанія, и привели рельефные примѣры на словахъ „генварь", „дмкабрь", которыя написаны правильно лишь въ документахъ игуменьи. Они указали вамъ, что Солодовниковъ писалъ свое отчество всегда „Грасимовичъ", сливая оригинально букву е и букву р въ одну букву, а на подложныхъ документахъ вездѣ написано „Герасимовичъ'¹. Эти указанія весьма важны.

Въ самомъ дѣлѣ, отчего Солодовниковъ, всегда пишущій однимъ почеркомъ, толькодля игуменьи перемѣнилъ его? Отчего, всегда пишущій неправильно, только для игуменьи Солодовниковъ пи­шетъ и отчество свое, и названіе мѣсяцевъ безупречно въ грамма­тическомъ отношеніи?

Отвѣтъ—одинъ: оттого, что не Солодовникова, а чужая рука, умѣющая писать какъ каллиграфъ, знающая грамматику, потрудилась за него.

Хорошо пишущій можетъ еще иногда писать дурно; но чтобы Солодовниковъ, до 70 лѣтъ писавшій дурно, связно, такъ что трудно читать, вдругъ бы съ і8 декабря 1870 года по 5 января 1871 года сталъ писать каллиграфически—это невозможно и прямо изобличаетъ поддѣлку. Точно такъ же, вдругъ появившаяся грамматическая пра­вильность въ названіи мѣсяцевъ, правильность, исключительно замѣ­ченная въ документахъ игуменьи и не повторяющаяся въ современ­ныхъ поддѣлкѣ безспорныхъ документахъ, можетъ быть объяснена лишь преступнымъ происхожденіемъ документовъ. А характеристи ческая манера писать „Грасимовичъ“ вмѣсто „Герасимовичъ", развѣ не улика?..

Правда, защита обращала ваше вниманіе на то, что поддѣлыватель не станетъ настолько свободно отступать отъ оригинала.

Но защита забыла, что единственный безспорный документъ—рас­писка въ 6.000 рублей, бывшій въ рукахъ игуменьи и подписанный именемъ, отчествомъ и фамиліей, былъ ею поданъ ко взысканію еще въ 1871 году, при жизни Солодовникова, когда о поддѣлкѣ она еще и мысли не имѣла,—откуда онъ, оплаченный, тогда же перешелъ къ намъ, и у игуменьи не было подписаннаго отчествомъ оригинала. У нея оставались письма Солодовникова, которыя ей и служили ориги­налами, а въ письмахъ отчествомъ не подписываются; вотъ почему ей слово „Герасимовичъ" пришлось воспроизводить по отдѣльнымъ буквамъ, и оно изобличило ее.

На экспертизу, конечно, будутъ нападки, будутъ говорить: что за наука чистописаніе!

Но, господа, не всегда научныя свѣдѣнія необходимы для суда бываютъ предметы и вопросы, гдѣ спорный вопросъ есть вопросъ ремесленный, гдѣ хорошій мастеръ—лучшій экспертъ дѣла. Едва ли портной не лучше всѣхъ рѣшитъ вопросъ о прочности шитья; едва ли мастеръ фабрики - не лучше всѣхъ укажетъ достоинства и недо­статки издѣлій, которыя онъ производитъ.

Чистописаніе—не наука, письмо—не премудрость, но все же ни­кому, какъ лицамъ, занимающимся обученіемъ письму, исправленіемъ почерка, лицамъ, постоянно воспроизводящимъ въ качествѣ граверовъ и литографовъ чужія письмена, такъ не знакомъ навыкъ видѣть ма­лѣйшія особенности почерка и находить сходство и несходство въ сравниваемыхъ рукописяхъ.

Беканъ—экспертъ, вызванный самой защитой, сверхъ того, дока­залъ, чтб можетъ сдѣлать любовь къ дѣлу и добросовѣстное испол­неніе обязанности: онъ показалъ, что не сразу, не съ перваго впе­чатлѣнія, а по сличеніи и сравненіи всѣхъ особенностей, давая за­ключеніе о дѣлѣ, экспертиза письма можетъ имѣть убѣждающее значеніе въ процессѣ.

Сама защита почувствовала силу этой экспертизы и прибѣгла къ рѣшительному испытанію ея: съ разрѣшенія суда она предлагала г. Бе­кану нѣсколько дѣйствительныхъ и фальшивыхъ писемъ Солодовни­кова, съ тѣмъ, чтобы онъ различилъ ихъ, и вы помните, съ какимъ торжествомъ вышелъ изъ этой борьбы экспертъ.

На такую экспертизу можно положиться. Съ знаніемъ она соеди­нила и нравственное достоинство: энергическіе, прекрасно мотивиро- • S

ванные отвѣты ея говорили ясно, что мы имѣемъ дѣло съ людьми, убѣжденными въ правотѣ своего мнѣнія.

Отъ единогласном экспертизы отдѣлился только одинъ Михайловъ. Одинъ онъ твердилъ, что вездѣ и во всемъ онъ видитъ полное сходство.

„Почему",— невольно задавали мы вопросъ,-—„вы держитесь особаго мнѣнія?"

Но отвѣта не получали!

Его письменное мнѣніе лишено было всякой попытки на опредѣ­ленность, его отвѣты вы сами помните. Когда же послѣ Бекана пред­ложили и ему объяснить ходъ его мыслей, то онъ для объясненія своего мнѣнія представилъ предположеніе о томъ, что Солодовникову кто-то указывалъ, какъ ішсать отчество, когда онъ писалъ векселя игуменьи, что расписки онъ списывалъ съ какого-то оригинала, сло­вомъ,—рядъ такихъ выводовъ, которые не рѣшалась поддерживать даже сама обвиняемая.

Я не вѣрю этому эксперту, да и вы не повѣрите.

Экспертиза требуетъ двухъ качествъ: знанія дѣла и добросо­вѣстности. Безъ знанія — невозможно производить экспертизу, безъ нравственныхъ качествъ—невозможно ручаться за соотвѣтствіе отвѣта эксперта съ тѣмъ, что онъ видѣлъ на самомъ дѣлѣ. Обоими ли этими свойствами обладаетъ Михайловъ,—вамъ то подскажетъ ваша совѣсть...

Но довольно объ экспертизѣ: и безъ нея, если бъ ея вовсе не было, подлогъ былъ бы очевиденъ.

Припомните, что тексты на солодовниковскихъ векселяхъ, подобно тому, какъ и на медынцевскихъ документахъ, писаны Митрофаніей. Это она признаетъ. Но было время, когда она отступалась отъ этого, такъ что понадобилась экспертиза, которая и узнала руку. Рука измѣ­нена,—иначе бы отказываться было нельзя,—измѣнена настолько, что даже Михаиловъ далъ о сходствѣ ея нерѣшительный отвѣтъ.

А зачѣмъ сдѣлано это измѣненіе почерка и затѣмъ — отказъ отъ своей руки? Цѣль очевидна: игуменья знала, что векселя эти нечисты, что они—плодъ преступленія,—вотъ почему она и заметала слѣдъ и отказывалась отъ своей работы.

Невинный человѣкъ, какое бы преступленіе ни совершилось въ мѣстности, въ домѣ, гдѣ онъ провелъ время,—такъ не дѣлаетъ: онъ не боится сказать правды; а лицо, которое знаетъ за собой дурное, старается всѣми силами уничтожить слѣды своей работы и своего пребыванія въ заподозрѣнной мѣстности. Такъ поступила и игуменья.

Выдаетъ ее и другой образъ дѣйствій: вспомните сбытъ векселей.

Въ 1872 году наступаютъ сроки векселямъ. Ей нужны деньги: Не проще ли было бы дать знать наслѣдникамъ, что у нея—груды вексе­лей, сотни тысячъ пожертвованій? Но она скрываетъ векселя и про­даетъ ихъ тайно. Не проще ли было бы въ любомъ банкѣ дисконти­ровать? Фирма Солодовникова прочна, вѣра въ нее не поколеблена: банки изъ-за одной копейки въ мѣсяцъ учли бы векселя.

Но и этого не дѣлается, а по бо κoπ., по 50, даже по 40 коп. за рубль сбываются эти векселя темнымъ личностямъ подъ строгимъ секретомъ.

Хорошій товаръ, гг. присяжные, не такъ сбываютъ. На хорошій товаръ есть и хорошій покупатель,— неси лишь на базаръ свое со­кровище. Но если товаръ краденый, воровской, низкопробный,— тогда бѣда съ нимъ показаться на биржѣ. Такой товаръ сбываютъ изъ - подъ полы, въ темныхъ закоулкахъ, темнымъ, промышляющимъ покупкой краденаго, людямъ.

И не то ли самое мы видимъ? Кому сбыты векселя? Какіе-то моги­левскіе и минскіе евреи,—какіе-то Израильсоны, Фриденсоны, Маасы, Мейеры, Эпштейны, Россіянскіе выползли изъ своихъ норъ, ску­пили и ждутъ минуты запустить свои жадныя до чужого руки въ чу­жое добро. Ужъ по одному этому видна доброкачественность векселей.

Эти люди напоминаютъ мнѣ червей: ихъ не видать на свѣжемъ кускѣ мяса, на свѣжемъ, только-что созрѣломъ плодѣ. Но они кишатъ на всемъ разлагающемся и гниломъ. Какъ по чутью, бѣгутъ они на нечистое дѣло, но ихъ нѣтъ тамъ, гдѣ идетъ честная и открытая сдѣлка, — а такой сдѣлки не могло выйти изъ кельи игуменьи Ми­трофаніи.

Изобличаетъ игуменью и сумма векселей, и видъ ихъ.

Когда пошли поразившіе своею неожиданностью слухи о векселяхъ Солодовникова, МОЙ вѣритель пріобрѣлъ вексель ВЪ 2.000 руб. До­машняя экспертиза утвердила насъ въ мысли о подлогѣ. Но врагъ казался сильнымъ, надо было собирать данныя. Пока шла эта приго­товительная работа, печать огласила слухи.

Тогда игуменья печатно, совершенно ясно заявляетъ, что у ней векселей только на 200.0’00 рублей. Ни о какихъ другихъ векселяхъ, ни о какихъ обязательствахъ нѣтъ и помину. Между тѣмъ проходитъ мѣсяцъ, и сумма векселей растетъ до 460.000 рублей, являются сверхъ того расписки.

Не ясно ли послѣ той статьи, которую здѣсь читали, что всѣ документы, кромѣ векселей на 200.000 рублей, сфабрикованы уже послѣ?

Но если она была способна къ поддѣлкѣ послѣ статьи, то развѣ до статьи она была неспособна на то же?

Изучивъ векселя, вы замѣтили, что они дѣлятся на двѣ группы; векселя черные и векселя, писанные рыжими чернилами. Послѣдніе имѣютъ ту особенность, что фамилія Солодовникова писана во всѣхъ съ начала строки, а первые имѣютъ особенность ту, что фамилія Со­лодовникова начинается и съ начала, и съ середины, и съ конца строки.

Вотъ эти-то черные векселя и суть векселя второй группы, позд­нѣйшіе: они появились тогда, когда, по обозрѣніи образчиковъ пер­вой группы въ моемъ домѣ, было сказано ея посланному (Толбузину), что форма подписи Солодовникова сомнительна и изобличаетъ сколку съ одного векселя.

Цвѣтъ чернилъ текста совпадаетъ съ цвѣтомъ чернилъ подписи.

Игуменья здѣсь дала объясненіе странное до смѣшного: она разска­зала, что Солодовниковъ привозилъ ей пузырекъ чернилъ и такой же прислалъ съ Досифеей.

Я не стану оспаривать то, чему невозможно повѣрить, но лучше вамъ напомню, что весь этотъ разсказъ и свидѣтельство Досифеи явились уже тогда, когда экспертиза предварительнаго слѣдствія изобличила руку игуменьи въ текстѣ и сходство чернилъ текста и подписи. Сознавшись въ писаніи текста, игуменья утверждала, что Солодовниковъ .привозилъ ей бланки, подписанные дома, а она у себя вписывала текстъ, но сходство чернилъ изобличило единовременность текста и подписи. Надо было выйти изъ затрудненія, и игуменья при­думала исторію съ пузырьками, а Досифея явилась поддерживать игуменью. Насколько ловко и умно это объясненіе и сколько въ немъ правды,—на это мнѣ не нужно обращать вашего вниманія.

Оно само себя обличаетъ.

Кромѣ удостовѣреній, игуменья дала слѣдствію груды писемъ по тѣмъ же предметамъ. Глядя на нихъ, изумляешься, неужели у Соло­довникова, заплатившаго 250.000 рублей за хлопоты о своей свободѣ, боявшагося ареста, вдругъ съ 27 декабря по б января нѣтъ другого дѣла, кромѣ того, чтобы возить къ игуменьѣ векселя, да по два раза съ ней о томъ въ одинъ и тотъ же день переписываться?!

Особенно интересно письмо отъ 5 января 1871 года. Оно надпи­сано: „Секретно. 5 января рокового для меня 1871 года⁸.

5 января—начало года. Въ это время Солодовниковъ еще не былъ арестованъ. Онъ еще не зналъ, что если его арестуетъ слѣдователь, то удержитъ ли эту мѣру судъ? Ему было еще неизвѣстно, преда­

дутъ ли его суду, будетъ ли онъ живъ или мертвъ. Поэтому впередъ обзывать этотъ годъ роковымъ онъ не могъ. Только тотъ, кто зналъ, когда писалъ это письмо, что ^r] января Солодовникова заарестовали, что этотъ арестъ продолжался до 3 октября, что въ это время Со­лодовникова предали суду, что въ этотъ годъ онъ померъ, могъ за­клеймить этотъ годъ именемъ рокового. 5 января Солодовниковъ, не будучи пророкомъ, не могъ всего этого знать; представившая это письмо къ дѣлу въ 1873 году игуменья знала всѣ событія 1871 года въ жизни Солодовникова и могла обозвать этотъ годъ роковымъ.

Сведя результатъ знакомства съ письмомъ, защитникъ продолжалъ. Смѣлость подлоговъ игуменьи—кажущаяся, внѣшняя. На самомъ же дѣлѣ это грубый и далеко не умный подлогъ. Съ механической сто­роны онъ легко обнаруженъ экспертизой; съ внутренней, съ точки зрѣнія содержанія, онъ самъ себя выдаетъ головой.

Вы видите, что женщина рѣшилась на подлогъ въ 200.000 рублей. О немъ заговорили. Она огласила сумму векселей, но и ихъ под­дѣлка кидалась въ глаза. Тогда она вздумала пустить новую серію векселей, высшаго сорта, вразрѣзъ съ собственнымъ заявленіемъ о 200.000 рублей.

Но векселя были слабы, и вотъ она начинаетъ закрѣплять ихъ удостовѣреніями.

Пришла ей мысль, что будутъ оспаривать денежность,—она соста­вила удостовѣренія по этому поводу. Могутъ возразить торговыми книгами,—она ихъ противополагаетъ фирмскимъ документамъ.

Но червь сомнѣнія ее душитъ, никакія удостовѣренія самое ее не могутъ убѣдить въ подлинности ей извѣстнаго подлога, и она, гро­моздя удостовѣреніе на удостовѣреніе, создала кучу противорѣчи­выхъ бумагъ.

Но всего этого мало. Она пишетъ расписки, вписываетъ ихъ между строками въ старыя монастырскія книги, въ чемъ здѣсь наивно со­знается, замѣняетъ одну расписку другою, заканчиваетъ дѣло подло­гомъ въ 580.000 рублей,—распиской, о которой въ началѣ 1872 года, когда она переговаривалась съ наслѣдниками Солодовникова, не упо­мянула и съ которой копіи не прислала, потому что ея въ это время еще и составлено не было.

Запутавшись въ подлогахъ, она забываетъ, что въ 1871 году былъ эпизодъ, изобличающій ее въ томъ, что у нея въ этомъ году не было тѣхъ документовъ, которыми она теперь владѣетъ. Расписка въ б.ооо рублей, писанная въ октябрѣ 1870 года, безспорна. Она вѣдь послу­

жила и для экспертизы. Она была въ рукахъ игуменьи до іюня 1.871 года. Въ это время Солодовниковъ сидѣлъ въ тюрьмѣ.

Брать съ него, какъ брала она вкупѣ съ Серебрянымъ, ей не приходилось; петербургская юстиція указала ей, что ея дѣло мо­литься, а не хлопотать по дѣламъ скопцовъ. Изсякъ источникъ до­хода, касса Солодовникова закрылась, и онъ потерялъ въ ея глазахъ всякую цѣну. „Хоть шерсти клокъ съ дурной овцы", подумала она и стала взыскивать б.ооо рублей по распискѣ 1870 года. Вы слышали, какъ она искала: въ судъ подала, встревожила старика.

Я васъ спрашиваю теперь: если бы настоящіе документы были дѣйствительны, то вѣдь въ іюнѣ 1871 года они бы уже были у нея. Въ іюнѣ 1871 года Солодовниковъ былъ для нея жертвователемъ почти милліона! Имѣя милліонъ векселями и обязательствами отъ щедраго вкладчика, неужели рѣшилась бы она его безпокоить изъ-за б.ооо рублей, сердить старика и портить дѣло?

Конечно, нѣть.

И я утверждаю, что вымогательствомъ уплаты б.ооо рублей по распискѣ ясно доказывается, что въ это время ей щадить его было незачѣмъ, что расписка въ б.ооо рублей была единственная расписка Солодовникова, послѣдній клокъ шерсти, и игуменья не поцеремо­нилась.

Послѣ разбора каждой расписки въ отдѣльности гражданскій истецъ перешелъ къ фактамъ предварительнаго и судебнаго слѣдствій.

Появленіе документовъ, оправдывающихъ игуменью, каждый разъ тотчасъ послѣ обнаруживавшейся при слѣдствіи улики, заявленія и дополнительныя показанія монахинь, вспоминавшихъ забытое только тогда, когда это было нужно для игуменьи, странная находка доку­ментовъ въ столѣ у діакона Сперанскаго, разсказъ игуменьи о под­купѣ экспертовъ, о подкупѣ Трахтенберга, о подкупѣ кучера, кото­раго однако не побоялись прогнать съ мѣста, —напоминаютъ тѣ же средства защиты, съ какими вы, гг. присяжные, ознакомились въ дѣлѣ Медынцевой.

Секретная переписка изъ Сущева, въ которой игуменья Валерія доноситъ Митрофаніи о томъ, что дѣлается по слѣдствію, а Митро­фанія проситъ Торопова подтвердить ея показаніе, Зинаидѣ пере­даетъ цѣлую программу лживыхъ фактовъ, Эпштейна проситъ не проговориться о времени полученія векселя, о Блюменфельдѣ безпо­коится, благополучно ли у него обошелся обыскъ,—рисуетъ намъ характеръ подсудимой и ея друзей.

Имъ ничего не стоитъ тормозить правосудіе, они за добродѣтель считаютъ скрывать слѣдъ преступленія, за подвигъ—ложь на судѣ.

Вся эта переписка указываетъ, что правды нѣтъ въ поступкахъ игуменьи, и средства, свойственныя защитѣ невинности, ей не го­дятся. Искренность и правдивость показаній ей опасна, она прибѣ­гаетъ къ обману и подстрекательству на лжесвидѣтельство.

Самымъ грандіознымъ образчикомъ средствъ защиты игуменьи служитъ знаменитое донесеніе въ консисторію о пожертвованіи.

Извѣстно, что донесеніе это перехвачено въ декабрѣ 1873 года, и изъ письма игуменьи Валеріи видно, что оно писано наканунѣ, между тѣмъ какъ оно помѣчено 2-мъ апрѣля 1872 года, т.-е. сдѣланъ под­логъ въ рапортѣ по начальству.

Цѣль его был.а очевидна: доказать, будто бы въ 1872 году уже существовали всѣ тѣ документы, которые она приготовила въ позднѣй- щее время.

На успѣхъ этого подлога игуменья разсчитывала вполнѣ. Зинаидѣ было приказано солгать о времени врученія ей донесенія, а на Роза­нова, секретаря Консисторіи, возлагалась твердая надежда, что онъ знаетъ свое дѣло.

И весь этотъ подлогъ, эта тонкая работа, сопровождался самымъ циническимъ кощунствомъ: Митрофанія писала Валеріи, что Ангелъ Хранитель и Св. Анастасія вразумили ее на это дѣло...

Когда донесеніе попало не туда, куда слѣдовало, и игуменья со­зналась, что оно писано заднимъ числомъ, она задумала поправить дѣло оглашеніемъ своего завѣщанія.

Это завѣщаніе носитъ слѣды времени и мѣста своего происхожде­нія. Оно не подписано свидѣтелями, а между тѣмъ заключаетъ въ себѣ распоряженія объ имуществѣ. Игуменья, женщина дѣловая, не могла не знать, что завѣщаніе безъ свидѣтелей ничтожно.

Если бъ она дѣйствительно писала его въ 1871 и 72 годахъ, то, будучи на свободѣ, конечно, скрѣпила бы его свидѣтелями и дала бы ему силу. Но ничего этого нѣтъ. Ясно, что она писала его тамъ, гдѣ сви­дѣтелей достать было нельзя, т.-е. въ Сущевскомъ частномъ домѣ, куда къ ней никого не допускали.

Это соображеніе подтверждается и содержаніемъ завѣщанія. Точно у ней вся жизнь и была только рядомъ отношеній къ Солодовни­кову, — вѣдь все завѣщаніе есть докладная, лучшая защитительная записка противъ данныхъ предварительнаго слѣдствія. О другихъ важныхъ событіяхъ—ни слова, о Медынцевской опекѣ—тоже.

Затѣмъ въ завѣщаніи помѣщенъ разсказъ о рытовскихъ вексе­ляхъ,—фактъ, опровергнутый судебнымъ слѣдствіемъ.

Такимъ образомъ, характеръ завѣщанія опредѣляется вполнѣ: -это— фабрикація позднѣйшаго времени, написанная для того, чтобы дока­зать, что векселя и расписки Солодовникова дѣйствительно получены въ тѣ ти, какъ это утверждается ею на слѣдствіи.

Затѣмъ, конецъ завѣщанія — восхваленіе своей личности, своихъ добродѣтелей и увѣренія въ своей невинности прямо расчитаны на то, что, будучи предъявлено слѣдователю, завѣщаніе это прочтется на судѣ и увлечетъ слушателей и судей.

Вотъ почему игуменья сама заявила, что она требуетъ, чтобы за­вѣщаніе было прочитано...

Изъ пріемовъ, которые употребляла игуменья на судебномъ слѣд­ствіи, заслуживаетъ вниманія сцена между игуменьей Валеріей и под­судимой. На судѣ Валерія заявила, что она можетъ подтвердить дѣй­ствительность векселей Солодовникова, но ее сдерживаетъ честное слово, взятое Митрофаніей. Та ее торжественно на судѣ освобождаетъ отъ честнаго слова. Тогда Валерія сказала, что при жизни Солодов­никова она уже видѣла документы его, но Митрофаніей взятъ былъ съ нея обѣтъ молчать о жертвѣ.

Показаніе, повидимому, сильное. Но отчего же игуменья Валерія не сказала этого судебному слѣдователю, когда отъ него зависѣла честь ея подруги? Честное слово связывало уста? Но вѣдь и тогда Митрофанія могла ее разрѣшить!

Мало того: если слово было взято въ 1871 году, потому что жертва была тайная, то вѣдь въ 1873 году тайна миновала, всѣ документы были оглашены, — чего же было не сказать слѣдователю о томъ, что знала Валерія?

Изъ этой нелѣпости—одинъ выводъ: Валерія говоритъ неправду; весь этотъ грустный эпизодъ сочиненъ недавно и сшитъ такими жи­выми нитками, что совѣстно даже и возражать на него.

Все, что я изложилъ вамъ,—достаточно для признанія подлога. Но это не все, что можно сказать противъ подсудимой. На сотни рѣчей, на цѣлые годы бесѣдъ достанетъ матеріаловъ, приготовленныхъ этой женщиной въ свое обличеніе.

Позвольте же надѣяться, что вы признаете подлогъ и не дадите семейству, тридцать лѣтъ отличавшемуся образцовою коммерческою честностью, разориться, не дадите возможности сообщникамъ игу­меньи, накупившимъ у нея ея издѣлій, разжиться неправедно на чужой счетъ.

Наружные знаки благочестія да не увлекутъ васъ. Давно и искусно злоупотребляла ими эта женщина. Вы уже знаете, что, отыскивая темными и безчеловѣчными средствами деньги на свое мнимое слу­женіе человѣчеству, она передъ тѣми, чье имя и вниманіе ей было нужно, разыгрывала роль добродѣтельной и смиренной отшельницы.

Тартюфы бываютъ и въ женскомъ платьѣ!

Но, къ счастію, ее скоро разгадали, и когда-то принятая, какъ гостья, во дворцѣ Ея Высочества Александры Петровны, она скоро оказалась недостойной этого мѣста.

Свергнутая по заслугамъ, она продолжала своими поступками от­вращать отъ себя людей, ей когда-то близкихъ. Даже Трахтенбергъ просилъ ее освободить его отъ своего посѣщенія, и гдѣ-то въ гости­ницѣ она должна была пріютиться во время своихъ ’^петербургскихъ аферъ.

И послѣ этого она смѣетъ говорить, что жизнь ея всецѣло по­священа Богу, что безъ нея погибнутъ сироты и бѣдные, находя­щіеся на рукахъ ея! Неужели эти фальшиво звучащія фразы найдутъ отголосокъ въ вашей душѣ, неужели вы рѣшитесь изъ состраданія къ мнимой добродѣтели не только признать ее невинной, но и дозво­лительными средства ея? Этого благочестія, которое примиряетъ съ людьми и многое прощаетъ имъ, здѣсь мы не видали.

Овечья шкура на волкѣ не должна ослѣплять • васъ!

Я не вѣрю, чтобы люди серіозно думали о Богѣ и добрѣ, совер­шая грабительства и подлоги. Не можетъ дочь утѣшить свою мать, если цѣною разврата она достанетъ ей какой-либо даръ; не можетъ церковь одобрить благотвореніе вѣрующаго, милосердіе на чужой счетъ, путемъ грабежа и мошеничестваі

Такъ пусть не прикрываются они Ея защитой и не зовутъ христіанскимъ милосердіемъ ужасающаго душу ряда преступленій!

Не увлечь ей васъ и ученіемъ о снисходительности къ средствамъ, когда благая цѣль достигается ими. Наша церковь, наша восточная церковь гнушалась этого правила. Не ошиблись послы Владиміра предпочесть ее католичеству. Изъ этого послѣдняго родилось и охва­тило міръ іезуитство, все оправдывающее во имя цѣли, опозо­рившее и себя, и ту церковь, изъ которой оно развилось.

Человѣчество проклинаетъ его, а она, игуменья, пересаживала это ядовитое дерево на нашу почву. Не давайте пустить ему корней: вред­ное — плодовито, вырвите его, чище вырвите на первыхъ порахъ и спасите и честь церкви, къ которой прививаетъ она этотъ ядъ, и честь русскаго правосудія.

Не умиляйтесь судьбою сиротъ и храмовъ ея обители! На Руси благотвореніе не оскудѣло: и здѣсь, и тамъ у насъ воздвигнуты сотни школъ и заведеній, равно какъ вся Русь переполнена храмами и христіанскими общинами.

Но какія же изъ этихъ зданій воздвигнуты на обманы, насилія и подлоги?..

Подсудимая скажетъ вамъ: „Да я многаго не знала, что оно противо­законно. Я — женщина".

Вѣримъ вамъ, что многое, что написано въ книгахъ закона, вамъ невѣдомо. За это я не рѣшусь осудить васъ.

Но вѣдь въ этомъ же законѣ есть и такія правила, которыя дав­нымъ-давно приняты человѣчествомъ, какъ основы нравственнаго и правового порядка

Съ вершины дымящагося Синая сказано: „не укради", —вы не можете не знать этого, — а что вы творите?..

Вы обираете до нищеты прибѣгнувшихъ къ вашей помощи.

Съ вершины Синая сказано: „не лжесвидѣтельствуй", — вы по­сылаете ввѣрившихъ вамъ свое спасеніе инокинь говорить неправду и губите ихъ совѣсть и доброе имя.

Оттуда же запрещено „всуе призывать имя Бога",—а вы, призывая Его благословеніе на ваши подлоги и обманы, дерзаете обмануть правосудіе и вмѣсто себя свалить вину на неповинныхъ.

Нѣтъ, этого не удастся вамъ: правосудіе молодо и сильно, и чутка совѣсть судей...

Пусть строитъ защита оплотъ противъ насъ,— ей придется за­щищать полное противорѣчій и неправды показаніе подсудимыхъ; ей придется его ставить въ основаніе своего зданія, придется поль­зоваться, какъ матеріаломъ, показаніями такихъ личностей, какъ Ира­ида, Магдалина, Валерія, Фриденсоны и т. п...

Жалкій матеріалъ!.. Хрупкое зданіе!..

Отъ перваго вопроса вашего испытывающаго ума оно пошатнется, отъ перваго прикосновенія судейской совѣсти падетъ въ прахъ. Въ вашей памяти ничего не останется отъ ихъ усилій и, если вы за­хотите разрѣшить дѣло по правдѣ, вы правдой удовлетворите всѣ наши требованія...

IV.