Дѣло Булахъ.

Дѣло Булахъ,

обв. въ причиненіи съ корыстной цѣлью разстройства умствен­ныхъ способностей Мазуриной.

Въ январѣ 1881 г. до прокурорскаго надзора г. Ржева дошли свѣдѣнія, что живущая въ учрежденномъ на ея средства духовномъ училищѣ потомственная почетная гражданка дѣвица Анна Васильевна Мазурина лишена свободы началь­ницей училища Н.

Судебный слѣдователь, прибывшій въ училище, нашелъ Мазурину въ со­стояніи, близкомъ къ идіотизму.

Находившійся при осмотрѣ врачъ, принимая во вниманіе, между прочимъ, ^обстоятельство, что во время своей безсвязной рѣчи Мазурина не отрываетъ глазъ отъ взора Булахъ, заключилъ, что больная находится подъ сильнѣйшимъ влія­ніемъ послѣдней, что воля ея вполнѣ подавлена, и что, если Мазурину отдѣ­лить отъ этого вліянія и дать ей медицинскую помощь,—ея умственное состоя­ніе можетъ быть до нѣкоторой степени улучшено.

Предварительнымъ слѣдствіемъ по этому дѣлу обнаружены слѣдующіе факты.

А. В. Мазурина родилась въ Москвѣ въ 1843 г., дѣтство свое провела въ монастырѣ съ болѣзненной матерью-вдовой. По смерти матери круглая сирота поступила подъ опеку родныхъ и перешла жить въ домъ бабушки своей А. М. Зѣвакиной.

Въ 1861 г. Мазурина получаетъ въ свои руки весьма значительный наслѣд­ственный капиталъ въ размѣрѣ 514,426 р., а въ 1863 г. внезапно тайно скры­вается изъ дома бабушки вмѣстѣ съ своей гувернанткой Булахъ, захвативъ

часть своихъ капиталовъ и драгоцѣнныя вещи.

По мнѣнію знавшихъ Мазурину людей, побѣгъ ея объяснялся исключительно вліяніемъ Булахъ, которая, съ одной стороны, пріобрѣла любовь питомицы, во всемъ ей угождая, а съ другой, принимая личину угодливости, всячески стара­лась перессорить дѣвушку съ родными.

Въ Ржевѣ гувернантка тотчасъ же отстраняетъ отъ Мазуриной всякое по­стороннее вліяніе,— даже портниха не видитъ дѣвушки и шьетъ ей платья по старымъ образцамъ. Родныхъ, дѣлающихъ попытку видѣть Мазурину, Булахъ приказываетъ выгонять. Протоіерей Поповъ, старикъ, удаленъ отъ знакомства съ Мазуриной, послѣ того какъ въ разговорѣ наединѣ предложилъ ей жениха. Въ тоже время Булахъ внушаетъ своей питомицѣ мысль готовиться къ мона­стырю, совѣтуетъ надѣть черное платье.

Въ 1864 г. Мазурина уже даетъ Булахъ довѣренность на замѣну билетовъ Коммерческаго Банка и Сохранной Казны другими билетами, а лавки свои въ Москвѣ, около этого же времени продаетъ при посредствѣ племянника Булахъ. Съ этихъ поръ у Булахъ и близкихъ ей людей начинаютъ являться дома, быстро растущіе вклады въ банкахъ.

Въ 1865 г. Булахъ и Мазурина учреждаютъ духовное училище, потомъ пріютъ для призрѣнія дѣтей,—на все это тратится 170 т. Начальницей училища дѣлается Булахъ...

Лѣтомъ 1869 г. ржевская благотворительница выѣзжаетъ’ въ Тверь. Цѣль поѣздки — формальная передача мазуринскихъ капиталовъ Булахъ и поступле­ніе въ монастырь. Деньги передаются, у Мазуриной остается лишь 5,000 р.

Изъ Твери Мазурина уѣзжаетъ путешествовать по монастырямъ, ища, гдѣ бы остаться навсегда. Вскорѣ она, однако, возвращается въ Ржевъ: жизнь въ монастыряхъ ей не нравится,—въ ней много несимпатичнаго. Но затѣмъ дѣвушка опять начинаетъ странствія по разнымъ монастырямъ, а въ 1871 г. ѣдетъ, „съ благословенія"все той же Булахъ, миссіонерствовать на Алтай.

Находясь въ крайности, Мазурина въ 1873 г. выѣзжаетъ въ Ржевъ съ женой эсаула Буяновой. Пріѣздъ, очевидно, непріятенъ Булахъ. Буянову не­медленно удаляютъ: ее не допускаютъ даже проститься съ Мазуриной. Вернувшись въ Томскъ, Буянова пишетъ Мазуриной письмо, но отвѣта не получаетъ.

Съ этихъ поръ бывшая богачка начинаетъ вести уединенный и странный образъ жизни, не занимается дѣлами, не одѣвается и, наконецъ, впадаетъ въ состояніе слабоумія. Даже для случайно встрѣчающихся съ ней людей замѣтенъ упадокъ ея физическихъ и нравственныхъ силъ отъ недостатка общества, чи-

стаго воздуха, движенія и какихъ бы то ни было занятій; одна Булахъ, повиди­мому, не обращаетъ на это вниманія и не даетъ больной никакой медицинской помощи. Лица, могущія обнаружить болѣзненное состояніе Мазуриной, особенно люди вліятельные, не могутъ, во время посѣщеній училища, добиться разрѣше­нія видѣть главную учредительницу его. Люди, обнаружившіе поползновеніе войти въ какія-либо сношенія съ Мазуриной, удаляются, а порой и прямо преслѣдуются Булахъ. Такъ, начальницѣ пріюта Волковой отказываютъ отъ должности за то, что въ отсутствіе Булахъ она вошла къ Мазуриной.

Такъ идетъ дѣло до января 1881 г., когда было возбуждено уголовное разслѣдованіе по поводу отношеній Булахъ-и Мазуриной.

Какъ только удалось отдѣлить Мазурину отъ Булахъ и дать ей лучшее помѣщеніе, здоровье пострадавшей, видимо, начинаетъ улучшаться. Она, какъ дитя, радуется удобствамъ жизни, прилично одѣвается, ищетъ общества, у нея, наконецъ, являются признаки сознанія, рѣчь пріобрѣтаетъ болѣе осмыслен­ности. Изъ словъ ея можно заключить, что она вовсе не была расположена къ тому образу жизни, какой вела подъ вліяніемъ Булахъ, и не выходила никуда только боясь эпидемій, которыми ее постоянно пугали.

Подъ вліяніемъ тоски одиночества, бездѣйствія и совѣтовъ своей настав­ницы, утверждавшей, что смерть есть переходъ къ лучшей жизни, который всякій человѣкъ въ правѣ устроить себѣ самъ, Мазурина не разъ помышляла о самоубійствѣ, но не знала, какъ это сдѣлать.

Булахъ—вдова небогатаго врача, бывшая крѣпостная, воспитанная на счетъ помѣщицы, до поступленія къ Мазуриной ничего не имѣла. Въ 1881 г. у быв­шей гувернантки оказывается до 400,000 р. въ банкѣ, которыя она спѣшитъ вынуть, какъ только возбуждается противъ нея дѣло.

Зато у Мазуриной при слѣдствіи оказывается почти полное отсутствіе даже носильнаго бѣлья.

Врачи, свидѣтельствовавшіе потерпѣвшую, нашли, что она находится въ со­стояніи неизлѣчимаго постепенно развивавшагося слабоумія—результатъ ея продолжительнаго одиночнаго заключенія и полнаго бездѣйствія умственныхъ способностей. Изъ всѣхъ способностей у Мазуриной сохранилась только па­мять. Сравнительно хорошо одаренная отъ природы, немного робкая, застѣнчи­вая и нелюдимая, дѣвушка прожила бы, вѣроятно, счастливой и здоровой, не будь хорошо разсчитанныхъ мѣропріятій Булахъ, развившихъ въ ней чувство полной несамостоятельности, желаніе свою слабую волю подчинить волѣ дру­гого лица, которое и навязало Мазуриной образъ жизни и цѣли, чуждыя ея натурѣ. Не случись перемѣны обстановки, Мазурина прожила бы недолго.

Надъ личностью и имуществомъ потерпѣвшей учреждена опека.

Судебныя засѣданія по этому дѣлу происходили 18, 19, 20, 21, 22 и 23 маті 1884 г. въ Москвѣ подъ предсѣдательствомъ Предсѣдателя Моск. Окр. Суда

В. Н. Лаврова. Обвинялъ прокуроръ Моск. суд. пал. C С. Гончаровъ, Гражданскими истцами со стороны опеки явились пр. повѣренные Ѳ. Н. Пле­ва ко и С. В. Щелканъ. Защищалъ подсудимую прис. повѣренный П. А. Швейцеровъ. Потерпѣвшая Мазурина на судъ не явилась.

. На рѣшеніи прис. засѣдателей поставленъ вопросъ о виновности Булахъ въ томъ, что, подчинивъ слабую отъ природы волю Мазуриной всецѣло своей волѣ, а затѣмъ, достигнувъ передачи послѣднею ей, Булахъ, большей части своего состоянія, она въ 1873 г., живя въ Ржевѣ съ Мазуриной и замѣтивъ въ ней предрасположеніе къ психической болѣзни, съ намѣреніемъ нанести вредъ здоровью Мазуриной, какъ физическій, такъ и нравственный, окружала ее въ теченіе семи съ лишкомъ лѣтъ вредною обстановкою, чѣмъ завѣдомо до­вела къ 1881 г. до полнаго разстройства умственныхъ способностей, выразив­шагося въ состояніи неизлѣчимаго слабоумія.

Присяжные отвѣтили на этотъ вопросъ утвердительно, не давъ подсудимой даже снисхожденія.

Судъ приговорилъ: подсудимую Булахъ, лишивъ всѣхъ правъ состоянія, со­слать въ не столь отдаленныя мѣста Сибири на поселеніе.

Гражданскій искъ предоставлено разсмотрѣть гражданскому суду.

Рѣчь гражданскаго истца въ защиту интересовъ опеки А. В. Мазуриной.

Гг. судьи и гг. присяжные засѣдатели!

Есть на свѣтѣ больная и жалкая слабоумная дѣвушка—А. В. Ма­зурина, Богъ знаетъ зачѣмъ коротающая ни себѣ, ни людямъ не­нужную жизнь.

Есть на свѣтѣ другая женщина,— она передъ вами,— почтеннаго вида и преклонныхъ лѣтъ, которой, казалось, не слѣдъ и сидѣть на скамьѣ позора, на скамьѣ отверженниковъ общества.

А, между тѣмъ, судьбѣ угодно было связать общей нитью эти двѣ противоположныя натуры.

Замѣчательная энергія, завидная сила воли этой'и безсиліе и безволіе той — дали мѣсто драмѣ, реальностью ужасовъ и страданій превосходящей сотни созданіи фантазіи сердцевѣдцевъ, по которымъ мы изучаемъ внутренній міръ человѣка.

Уэтой драмы до сегодня не доставало только эпилога. Какой онъ будетъ, — трагическій или комическій, съ побѣдой добра въ концѣ концовъ, или же съ вакхическимъ смѣхомъ торжествующаго и без-

наказаннаго порока, — это досочините вы и напишите намъ на томъ листѣ, который, по окончаніи нашихъ преній, вручитъ вамъ руково­дящая вами и нами судебная коллегія.

Наша драма разыгрывалась во многихъ уголкахъ Россіи, но самый главный моментъ ея, на который вы обратили особое вниманіе, про­исходилъ въ Ржевѣ. Въ этомъ городѣ есть два выдающіяся благо­творительныя заведенія, воздвигнутыя на средства Мазуриной, но управлявшіяся Булахъ. Въ одномъ изъ этихъ заведеній есть неболь­шая, сомнительной опрятности, комната, которую слѣдовало бы со­хранить какъ историческій памятникъ растлѣнія нравовъ. Знаете ли что это? Это — единственное убѣжище и то данное нехотя Булахъ Мазуриной, созидательницѣ этихъ домовъ, когда она, нищая и больная, постучалась у воротъ, прося корки хлѣба и крова для ночлега...

Главные дѣятели драмы вамъ уже названы. Отмѣтимъ выдающіяся черты ихъ.

Мазурина — дочь и наслѣдница богатаго отца; въ дѣтствѣ она не выдавалась особо сильными способностями, но и не была обижена судьбой. Она была молода, сильна надеждами юности, у ней былъ,— правда, небольшой,—умишко, который ждалъ только опытныхъ рукъ для своего развитія.

Булахъ отъ воспитателей и мужа не получила богатаго наслѣд­ства, но за то ей было много дано судьбой. Она много знала, могла этимъ знаніемъ добывать себѣ честный кусокъ хлѣба.

И онѣ встрѣтились.

Настало время ученія, родственники Мазуриной пригласили къ ней подсудимую. Началась священная связь воспитательницы и пи- томки: эта учила, та училась.

И вотъ, когда курсъ ученія кончился и данный Богомъ талантъ Мазуриной дошелъ до того предѣла, который соотвѣтствовалъ взгля­дамъ руководительницы, она, гордая своимъ успѣхомъ, потребовала платы, выплативъ которую, ученица осталась нищей...

Что же она взяла и что дала?

Было у Мазуриной прекрасное состояніе, обезпечивавшее спокой­ную жизнь, — его взяла Булахъ, взяла до послѣдней крохи. У Мазу­риной были молодыя силы и умишко,—ихъ не взяла Булахъ, потому что въ умѣ не нуждалась—у нея своего довольно, какъ гордо заявила она въ своемъ литературномъ трудѣ, вчера здѣсь прочитанномъ, — а молодыя силы не передаются отъ лица къ лицу. Но эти силы и этотъ умъ мѣшали Булахъ, —и она растоптала, уничтожила ихъ; а когда

довела ее до потери разума, этого образа божества, когда довела ее до состоянія муміи, мычащаго подобія человѣка, разбила, растоптала живую душу,—она признала курсъ ученія конченнымъ, а себя—право­мѣрной и законной обладательницей того, чего не нужно болѣе ея воспитанницѣ...

Опытная, глубоко проникающая въ жизнь, Булахъ знала, что міръ завистливъ къ быстрому обогащенію, что, какъ песъ, лающій на татя, пробирающагося къ чужой сокровищницѣ, огрызается міръ на всякое незаконное присвоеніе чужого. Она бросила этому міру'- подачку, — бросила два куска, въ образѣ двухъ, чужими руками созданныхъ, заведеній любви и милости, и пока, обнюхивая и смакуя добычу, міръ прервалъ свое ворчаніе,—одѣтая въ тогу благотворительности, окру­женная почетомъ, Булахъ не дремала: казнохранилища Мазуриной опустѣли, а у Булахъ,—и не только у нея, но и у всѣхъ ея присно- близкихъ, — воздвпгнулнсь богатыя хоромы, а въ нихъ закрома... И наполнила она ихъ казной черезъ край, захвативъ, безъ всякихъ правъ, чужое добро, ч у ж о е достояніе.

Исторія этого превращенія богатой питомки въ нищую, а бѣдной гувернантки въ богачку и составляетъ преимущественное содержаніе дѣла. Въ обвинительной рѣчи прокурора эта исторія освѣщена лу­чами свѣта правды подзаконной, и мы видимъ, какую длинную, слиш­комъ длинную и черную, тѣнь кидали отъ себя факты изъ жизни подсудимой. ,

Теперь очередь за мной, теперь меня послушайте, пришедшаго ходатайствовать за разбитое и больное существо...

Япришелъ съ болѣе смиренной цѣлью: добиваться съ вашей по­мощью того, чтобы въ годы будущей печали и отчаянія несчастной жертвы законъ обязалъ эту женщину изъ того, что она еще не про­жила или не сумѣла схоронить отъ власти, — дать хотя ничтожныя средства для борьбы съ нищетой и голодомъ жертвѣ своего безсер­дечія. Идя къ этой цѣли, я, можетъ быть, во многомъ разойдусь съ представителемъ обвиненія. Не смущайтесь: это не противорѣчіе. Мы идемъ съ нимъ къ одной цѣли, по одному направленію. Но, сохраняя за собою свободу мнѣнія, я не хочу отказаться отъ права всякаго человѣка — опредѣлять прямую и кратчайшую линію, идущую къ данной точкѣ, своимъ глазомъ и своимъ разумѣніемъ.

Итакъ, вотъ - положеніе, котораго я буду держаться и въ чемъ хочу васъ убѣдить: Булахъ не съ момента встрѣчи съ Мазуриной заду­мала преступленіе. Рядъ эгоистическихъ предпріятій ея и въ Москвѣ, и даже въ Ржевѣ, вплоть до захвата состоянія Мазуриной, будучи

рядомъ безнравственныхъ дѣйствій, истекающихъ изъ ея характера и взгляда на цѣль жизни,—не былъ преступленіемъ въ смыслѣ закона. Преступленіе началось съ возврата Мазуриной изъ Сибири, когда для обезпеченія себѣ пріобрѣтеннаго положенія и средствъ Булахъ уви­дѣла, что ей полезно не допускать къ Мазуриной постороннихъ, дер­жать ее безвыѣздно въ Ржевѣ и, въ особенности, не только не забо­титься объ ея выздоровленіи отъ ясно обрисовавшагося душевнаго недуга, но и способствовать ему итти къ своему довершенію.

Развивая эти положенія, я не буру вновь перечислять передъ вами оглашенные здѣсь факты дѣла. Я думаю, что судебный ораторъ, го­ворящій передъ присяжными, и не долженъ этого дѣлать: вы вѣдь не даромъ и не безцѣльно здѣсь сидѣли; лѣтопись событій повторя­лась преимущественно для васъ, и ваше соборное единомысліе и па­мять, конечно, лучше насъ сохранили видѣнное и слышанное. Мое дѣло, на основаніи вамъ извѣстнаго, дать общіе взгляды. Если же ВЗГЛЯДЫ не будутъ противорѣчить TOMJ', что было, вы ихъ примете, • вы имъ повѣрите. Но если мои взляды будутъ основаны на произве­деніи моей фантазіи, на фактахъ несуществующихъ, вы поднимете въ недоумѣніи свое чело и скажете мнѣ: ,Равви! Что это?"... И отвергнете мое слово.

Точно также я не буду стараться ввести въ мои слова выводъ изъ всей совокупности фактовъ. Масса свѣдѣніи, намъ сообщенныхъ, поразительна, но она не вся идетъ къ дѣлу; попытка воспользоваться ими всѣми была бы даже ошибочной. Подобно скульптору, стоящему передъ глыбой мрамора, адвокатъ долженъ }тадать, какое цѣльное, говорящее уму и сердцу, живое, жизненное созданіе воспроизвести изъ даннаго матеріала, и, угадавъ, смѣло своимъ рѣзцомъ отсѣкать ненужное, какъ массу мертвой матеріи

Во имя положенія, мной поддерживаемаго, я прошу васъ изъ раз­ныхъ періодовъ совмѣстной жизни Булахъ и Мазуриной удержать пока имѣющее несомнѣнное значеніе, — то, что вы сейчасъ услышите. Я постараюсь зато вашему вниманію дать матеріалы, не заимствован­ные изъ спорныхъ источниковъ; я возьму только такія обстоятель­ства, которыя не отвергаютъ обѣ стороны, или которыя, какъ оче­видныя истины, не вызывали даже и попытки сомнѣнія.

Въ московской жизни дѣятелей нашего процесса запомните черты, рисующія раннюю молодость Мазуриной.

Ребенокъ рано лишился отца и, живя съ матерью, конечно, со­хранилъ въ себѣ впечатлѣнія, оставленныя ему ею.

Мать ея была женщина вѣры, любви и отреченія. Богатая вдова,

имѣвшая возможность окружать себя благами міра, она уходить въ монастырь, отрекается отъ богатства, какъ отъ грѣха, и, въ тиши келіи, молитвой и милостыней наполняетъ жизнь.

Дѣвочка впитала въ себя взгляды матери: на всю жизнь осталось въ ея душѣ неуничтожимое, перешедшее изъ мысли въ ощущеніе, связанное съ ея натурой, мнѣніе, что богатство—тягость, долгъ Богу, который мы должны отдать чрезъ руки нищихъ. Дитя, когда оно было уже круглой сиротой и когда неравенство состояній являлось ей лишь въ образѣ ея съ ея богатой родней, а съ другой стороны— въ образѣ бѣдной и нуждающейся прислуги, любило утѣшать по­слѣднюю словами: „когда вырасту и буду хозяйкой, я не стану держать васъ такъ, — я дамъ вамъ много, много"...

Ребенокъ сохранилъ и другую черту материнскую — нелюбовь къ блеску и роскоши. Сама она безъ ропота'переноситъ тѣ неудоб­ства, которыя впервые испытала у бабушки.

Но все это отходитъ на второй планъ при воспоминаніи объ од­ной чертѣ дѣтства: у ребенка было любящее сердце, то сердце, ко­торое самой природой награждается способностью нести радость и счастье тѣмъ, къ кому оно стремится, а съ другой стороны — до поры, до времени ограничивается въ выборѣ предмета любви. Дѣтское сердце еще не знаетъ ни той любви, которая вспыхиваетъ съ лѣтами, сверстниками страстей, ни той, которой болѣютъ за все человѣчество. -Дѣтское сердце способно любить и довольствоваться любовью къ тому, кто далъ ему жизнь и питаетъ его.

Но, рано потерявшая отца и мать, круглая сирота тщетно носила эту свѣжую силу въ сердцѣ: ея не къ кому было примѣнить и не­кому было отдать. Дитя привязалось бы къ бабушкѣ, но эта послѣд­няя, принявшая ребенка въ домъ не съ первыхъ дней его появле­нія на свѣтъ и, къ тому же, по натурѣ холодная женщина, не сумѣла привязать къ себѣ ребенка: сердце, искавшее любви, было одиноко и рвалось къ другому сердцу. .

И вотъ въ эту-то пору ребенокъ поступаетъ на руки Булахъ. Его доселѣ не удовлетворенное ласками прислуги сердце кидается на­встрѣчу новому лицу; а это лицо, путемъ исполненія долга учитель­ницы и воспитательницы, захватываетъ всѣ затребы молодой души.

Пусть Булахъ руководило здѣсь только разсчетливое и вмѣстѣ отчетливое исполненіе своей службы, пусть любовь й сердечность от­сутствовали: ребенку этого не понять. Предубѣжденіе, что инстинктъ открываетъ дитяти теплоту или сухость тѣхъ, кто его ласкаетъ,—невѣр­

но. Чистые сердцемъ всюду видятъ то же согласіе между дѣломъ и на­мѣреніемъ, какое живетъ и въ ихъ душѣ...

Теперь рядомъ поставимъ Булахъ и по отдѣльнымъ чертамъ, уцѣ- лѣвшимъ отъ ея прошлаго, возстановимъ и ея обликъ.

Оставшись вдовой и помѣстившись въ Москвѣ для пріисканія за­нятій, Булахъ сразу сказалась натурой, ищущей прежде всего выгод­нѣйшаго приложенія своего труда: стоило ей дать сравнительно болѣе, чѣмъ получала она въ данномъ мѣстѣ, она переходила на но­вое. Нельзя же предполагать, чтобы въ томъ, доселѣ почтенномъ московскомъ купеческомъ семействѣ, гдѣ ее застаетъ г. Филипповъ, она была обдѣлена или дурно содержима. Это была, однимъ словомъ, натура, ищущая, гдѣ лучше ей жить, и для этого пренебрегающая привычками и привязанностями.

Если же, подобясь историкамъ и соціологамъ, объяснять настоя­щее, пользуясь указаніями прошлаго, и наоборотъ, то изъ послѣдую­щихъ данныхъ, припомнивъ гордый и властный, не знающій состра­данія и прощенія характеръ Булахъ, мы можемъ сказать, что, посту­пивъ къ Мазуриной, подсудимая не руководилась желаніемъ болѣе ей подходящаго мѣста: поддаваясь временно необходимости — „мел­кимъ бѣсомъ унижаясь предъ родней Мазуриной⁰ — обезпечивать себѣ прочность положенія, Булахъ не желала и не могла долѣе оста­ваться въ бездѣйствіи, а всякій моментъ времени, когда это могло представиться надежнымъ, она стремилась устранить принижающія ее препятствія и достигнуть высшей роли сравнительно сь ролью на­емной и вѣчно зависящей отъ каприза родственниковъ Мазуриной интеллигентной слуги дома.

Ея положенію угрожаетъ ворчливость няньки, — она отдаляетъ отъ нея питомку; ей опасно' возможное въ будущемъ родственное сближеніе бабушки съ подрастающей внучкой, — она взаимно воз­буждаетъ ихъ другъ противъ друга. Нетребовательной дѣвушкѣ она внушаетъ мысли, благодаря которымъ та заявляетъ и, при по­средствѣ опекунши, кн. Оболенской, достигаетъ перемѣны помѣ­щенія, отдѣльнаго хозяйства, и будто бы необходимой для дѣвушки самостоятельно сти.

Но и этого мало. Московская жизнь даже и въ лучшей обстановкѣ дѣлается неудовлетворяющей дѣвочку, — она уѣжаетъ въ Ржевъ.

Кому же нужно было бѣжать изъ Москвы? Г-жѣ Булахъ или Ма­зуриной?

Я утверждаю, что это нужно было Булахъ.

Вотъ мои аргументы.

Изъ всѣхъ угловъ Россіи избирается Ржевъ, городъ, съ которымъ у Мазуриной не было никакой связи. У Булахъ — наоборотъ: тамъ ея свойственники, ея сынъ; туда посылала она совѣтныя письма, при­глашая помочь побѣгу. Для Мазуриной, полной любви и желанія по­сѣщать святыни вѣры, Москва могла быть смѣнена Питеромъ, Кіе­вомъ, но не Ржевомъ. Ни исторической святыней, ни широтой жизни общественной Ржевъ не выдается среди городовъ Россіи.

Бѣжала ли туда Мазурина, ища свободы, удобствъ жизни?

Нѣтъ! Ни та обстановка, въ которой нашли ее въ ι88ι году, ни та, въ которой она жила въ шестидесятыхъ,—не лучше, а хуже позд­нѣйшей московской обстановки.

А свобода? Да когда же въ Москвѣ стѣсняли такъ дѣвушку, какъ стѣсняли ее въ Ржевѣ! Возьмите всю совокупность свидѣтельскихъ показаній—и останется въ итогѣ, что видѣться съ Мазуриной было не .легко, писать ей — значило терять даромъ время.

Увезти туда Ma3j^,pHHy, уговорить ее тамъ поселиться былъ пря­мой расчетъ для Булахъ: этимъ расчетомъ связь съ Москвой раз­рывалась, уничтожалась возможность потерять мѣсто по домашнимъ соображеніямъ Мазуринской родни.

Слѣдуетъ взять во вниманіе и то, что богатство и возрастъ дѣ­вушки дѣлали ее въ началѣ бо-хъ годовъ предметомъ искательствъ для брачнаго союза. Найдется мужъ, увезетъ жену и вытѣснитъ изъ сердца привязанность къ гувернаткѣ.

Бѣгство Мазуриной изъ Москвы было умѣстно, пока ее тѣснили,, въ годъ же ея отъѣзда она пользовалась наибольшей самостоятель­ностью. А для Булахъ это было подходящимъ временемъ: теперь Ма­зурина получила деньги и не обязана никому давать отчетъ; теперь вмѣсто роли зависимой гувернантки она чувствовала наступившую новую пору, — пору руководительницы богатой и независимой дѣ­вушки, пору, лучше которой пока ничего и не желала Булахъ, но за­то и не желала потерять того, что пріобрѣтено...

Теперь послѣдуемъ за ними въ Ржевъ.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что хорошо изучившая почву Булахъ понимала, что какъ бы ни была податлива ея питомка, но нельзя за­бирать власть надъ ней далѣе предѣловъ упругости личности.

Прибавьте къ тому и то, что Булахъ, еще недавно бѣдная труже­ница, при переходѣ къ достатку имѣла сравнительно неширокій иде­алъ удобства. Только достигнувъ одной ступени и свыкнувшись съ ней, она мечтала о лучшей и дѣлала шагъ далѣе. Это общій законъ.

Прилагая этотъ общій законъ къ событіямъ, становится понят-

нымъ, что первый періодъ ржевской жизни не могъ быть полной по­давленностью Мазуриной: надо было фактами поддержать авторитетъ совѣта ѣхать именно сюда; надо было здѣсь дать пищу наклонности Мазуриной — благотворить и любить нуждающееся и страждущее человѣчество. Отсюда ей даютъ указанія на способъ благотворенія й сосредоточиваютъ на устройствѣ двухъ широко задуманныхъ учре­жденій любви и милосердія. При этомъ Булахъ, еще стремящаяся только къ прочному сожительству съ Мазуриной, какъ къ теплому и почетному мѣсту, не идетъ далѣе совѣта сдѣлать и ее номинальной участницей жертвованія, а вмѣстѣ учредительницей и пожизненной распорядительницей воздвигаемыхъ заведеній.

Личныя цѣли ея пока еще умѣренны: все ограничивается тѣмъ, что мѣстная портниха получаетъ заказъ на платья болѣе богатыя для нея и менѣе богатыя для Мазуриной, да одной парой новыхъ сапогъ стало продаваться болѣе въ Ржевѣ, потому что до той поры шатавшійся безъ дѣла, одѣтый въ старое платье и дырявые штиблеты сынъ Булахъ, Нико­лай Егоровичъ, вдругъ сталъ одѣваться и обуваться прилично и, до­селѣ нуждавшійся въ 5 к., чѣмъ уплатить долгъ за бритье цируль­нику, сталъ заказывать новыя одежды и даже модный халатъ для сво­его обихода.

Вскорѣ однако податливость Мазуриной, считавшей Булахъ за выс­шій образецъ того, къ чему она стремится, а съ другой — ея даль­нѣйшія благочестивыя намѣренія принудили задуматься Булахъ и дали толчокъ слѣдующему шагу — изъ роли подруги-руководитель­ницы въ роль властной распорядительницы судьбами покорной уче- йицы-подруги.

Дѣло въ томъ, что Мазурина, создавшая дома призрѣнія для ржев­скихъ бѣдныхъ дѣвушекъ, обезпечившая ихъ,' имѣла большую часть своего имущества еще нетронутой. Но эта натура не могла остано­виться на полдорогѣ въ своихъ намѣреніяхъ и одной частью своихъ дѣлъ отрицать другую. Коли деньги—грѣхъ, коли добро и милость — долгъ и потребность души, то она хотѣла отвернуться отъ всего грѣха и исполнять долгъ до предѣла ея силъ. Денегъ много, а бѣд­ныхъ на Руси еще больше: значитъ, надо ѣхать, смотрѣть, искать и благотворить.

Вотъ этого-то и не захотѣла Булахъ. Мазурина уѣдетъ, уѣдутъ съ ней ея средства, а Булахъ ничего болѣе не пріобрѣтетъ, кромѣ того, что уже- есть, что уже приглядѣлось, что только раззадорило аппетитъ.

Булахъ пошла далѣе.

Отпустить Мазурину, значитъ—отпустить ту имущественную силу, около которой тепло и уютно жилось Булахъ. Податливая подъ чу­жую волю, впечатлительная п довѣрчивая, Мазурина встрѣтитъ но­выхъ людей, новыя нужды и другимъ отдастъ то, что такъ цѣнно въ ней, — ея богатство.

II вотъ, рядомъ совѣтовъ и рѣшеній, Мазурина убѣждается въ томъ, что лучшаго помѣщенія для денегъ, лучшей гарантіи, что онѣ будутъ отданы на добро, какъ въ передачѣ ихъ всѣхъ на руки Бу­лахъ, — нѣтъ.

И Мазурина отдаетъ, увѣренная, что этимъ обезпеченъ переходъ ихъ на добрыя цѣли, что надежный повѣренный ея намѣреній остается при дѣлѣ, а она можетъ, оставивъ себѣ только умѣренную долю, — всего 5000 руб. на всю жизнь,—ѣхать и искать мѣста полнаго душев­наго покоя; если же встрѣтится ей надобность въ деньгахъ, для себя или для бѣдныхъ, ей стоитъ сказать—и хранительница выполнитъ ея волю.

Деньги переданы. Мазурина соблюдаетъ всѣ формы, какія необхо­димы, а Булахъ освѣдомляется у одного изъ своихъ родственниковъ, сильнаго въ знаніи законовъ, достаточно ли крѣпки формы перехода къ ней имуществъ Мазуриной. Перечитываются статьи закона, пере­сматриваются документы, предусматриваются случаи, при которыхъ возможно возвращеніе дара. Только укрываетъ Булахъ на семейномъ совѣтѣ, что даръ этотъ оставляетъ дарительницу нищей, укрываетъ, что дарительница, не чая души въ своей воспитательницѣ, дѣлаетъ не то, чего хочетъ, а то, что ей совѣтуютъ.

Словомъ, возбуждены и разрѣшены были всѣ вопросы формы и права, а не было и помина о томъ, что вопросы справедли­вости и морали требуютъ и своего участія въ дѣлѣ и отвѣта на нихъ.

Однако мнѣніе юриста-свойственника, что даръ возвращается въ случаѣ доказанной неблагодарности, а можетъ быть и боязнь мнѣній свѣта, гдѣ Булахъ заняла и положеніе и уваженіе, заставляютъ ее прибѣгнуть къ старому, давно практикуемому пріему искусственнаго обѣленія своего несовсѣмъ хорошаго для самой себя поступка.

Она, — если допустить, что странная молва, о которой говорилъ г. Филипповъ, и подтверждающая эту молву мука, тяготившая душу покойнаго святителя, митрополита Филофея, имѣли основаніе, — она, говорю, припутываетъ къ дѣлу мѣстнаго архипастыря, — даритъ ему не лично, но какъ епархіальному начальнику на нужды церкви 30,ооо рублей.

Это ыаневръ тѣхъ, кто 'знаетъ за собой грѣхъ, — они любятъ становиться за людьми чистыми и ихъ достоинствами прикрывать свои проступки: смотрите, не я одна, но и святитель не побоялся взять изъ этого источника,—значитъ, дѣло чисто и поступокъ праведенъ... Но это старый, избитый способъ, и въ наше время вы никого имъ не обманете!

Отдавая деньги, Мазурина уѣзжаетъ.

Но, прежде чѣмъ мы ее встрѣтимъ еще въ Ржевѣ, остановимся на данномъ періодѣ жизни: мнѣ нужно убѣдить васъ, что, уѣзжая, Мазурина не дарила, а только препоручила свои деньги, какъ фондъ своихъ будущихъ цѣлей.

Вотъ мои доказательства по этой части моихъ утвержденій:

1) Весь строй KJTHH Мазуриной — ея неизмѣнныя, даже позднѣй­шимъ слабоуміемъ непоколебленныя основы ея взглядовъ на богатство, доказываютъ, что дареніе состоянія одной личности было бы противо­рѣчіемъ ея природѣ.

2) Письма Мазуриной свидѣтельствуютъ о томъ, что дара не было.

, З) Несвязныя рѣчи періода слабоумія оставляютъ впечатлѣніе, что денегъ она не отчуждала отъ себя.

Съ дѣтства привыкнувъ тяготиться деньгами, какъ грѣхомъ, съ дѣтства стремившаяся ими утѣшить горе страждущихъ, глубоко убѣжденная, что и Булахъ живетъ и согрѣта той же любовью и тѣми же помыслами, Ma3jφ∏Ha не повѣрила бы, если бы услыхала, что Бу­лахъ стремится къ личному обогащенію. Дать все свое зоо-тысячное состояніе ей одной, перенести на нее тотъ грѣхъ и ту тяжесть, ко­торые мучили ее, она не могла, не впадая въ непримиримое противо­рѣчіе. Булахъ не возьметъ, обидится, оскорбится такой черной не­благодарностью. Деньги могутъ быть на рукахъ Булахъ только для передачи бѣднымъ: вѣдь онѣ и взяты отъ нихъ...

Позднѣе, уже совсѣмъ безумная, она продолжала лепетать: „му­жички бѣдны, мы имъ должны давать, это — ихъ“... Болѣе здоровая, она поступила такъ, какъ говорила, и кассу бѣдныхъ отдать въ даръ хотя бы подругѣ, отдать для богатой и роскошной жизни для Мазу­риной было такъ же невозможно, какъ взять и утаить чужое.

Вспомните письма Мазуриной, писанныя послѣ совершенія дара: есть ли намеки на радость, испытываемую тѣмъ, что любимая воспи­тательница награждена до возможности жить на широкую ногу и уто­пать въ блаженствѣ? Есть ли заочныя мечтанія о той обстановкѣ, въ которой можетъ жить теперь царственно-одаренная подруга-руково­дительница?

Нѣтъ! Мазурина пишетъ о своемъ вѣчномъ долгѣ передъ поте* рявшей на нее время воспитательницей, извиняется за причиненныя безпокойства, мечтаетъ о Ржевѣ и просится туда; зоветъ Булахъ къ себѣ на краткое свиданіе и опять извиняется, что ее безпокоитъ.

Такъ не пишутъ къ тому, кто награжденъ до возможности ком­форта и кого не стѣснятъ расходы, вызываемые краткосрочной по­ѣздкой на свиданіе къ своему щедрому дарителю...

Наконецъ, о томъ, что дара не было, свидѣтельствуютъ въ полу­бредѣ и въ MHHjTbi ослабленія душевнаго недуга слова, высказывае­мыя Мазуриной. Она говоритъ о деньгахъ, что онѣ—ея деньги и ихъ надо взять; иногда она говоритъ, что ихъ не надо трогать, потому что Булахъ знаетъ, что съ ними дѣлать, что ихъ — 200.000 р., что онѣ—цѣлы.

Не бойтесь прислушаться порой и къ 6peκj^rбольной: разрушен­ный человѣческій организмъ, какъ старыя руины древняго храма, своими остатками иногда краснорѣчивѣе свидѣтельствуютъ объ истинѣ, чѣмъ живые и здоровые люди. Здоровый человѣкъ, имѣя свободу воли, можетъ сознательно извращать истину; больной и безумный, коли его языкъ безпрестанно повторяетъ одно и то же, какъ мертвый своей смертельной раной, не давая сознательнаго отвѣта, даетъ путь къ уразумѣнію правды...

А допустивъ, что подъ наружными формами дара скрывалось пре­порученіе денегъ на добрыя цѣли, мы совершенно ясно поймемъ и поводъ къ преступленію, совершенному Булахъ по возвращеніи Ма­зуриной изъ Сибири, и необходимость его для нея.

Кіевскаго періода, жизни въ Сибири, воспроизведенной показа­ніемъ Буяновой, — всего этого нечего повторять. Лучше отдадимъ себѣ отчетъ, какимъ образомъ могло случиться, что г-жа Булахъ вдругъ измѣнила свои отношенія къ Мазуриной и отпустила по­слѣднюю.

Дѣло просто: все, что привлекало Булахъ къ ея ученицѣ, ея сила, — въ рукахъ у ней: Булахъ богата, сильна; теперь люди, вновь приблизившіе къ себѣ Мазурину, возьмутъ у Булахъ то, что она выносила какъ бремя, а то, что ей нужно, — деньги,—въ ея рукахъ: крѣпко держитъ она ихъ. Устои надежны, осмотрѣны и одобрены совѣтами людей, свѣдущихъ въ законѣ...

Вдали отыскивающая себѣ мѣста успокоенія, дѣвушка, полная и теперь вѣры и любви къ своей учительницѣ, едва ли перемѣнитъ образъ мыслей. Булахъ, зная ее безвольной, еще не знаетъ, что эта слабость характера—плодъ душевнаго недуга. Она увѣрена, что Ma-

зурина спокойна, что деньги ея пойдутъ на добро, и не заикнется о нихъ. А тамъ, среди скитаній и аскетическихъ трудовъ, глядь, и кончитъ свое земное странствованіе, надломленное существованіе... Тогда конецъ всему, конецъ сомнѣніямъ и заботамъ...

Но судьбѣ угодно было поразить г-жу Булахъ неожиданностью, спутавшею всѣ ея расчеты.

Въ 70-хъ годахъ, въ одно прекрасное утро, къ воротамъ одного изъ Мазуринскихъ богоугодныхъ заведеній подъѣхала телѣга, а въ ней сидѣла Мазурина съ какой-то женщиной. Долго, долго не видали бѣдные люди своей благотворительницы и, увидавъ ее, съ крикомъ: ,вотъ мать наша пріѣхала!" бросились къ ней навстрѣчу.

Бросились съ тѣми же привѣтствіями и прислужники дома, ни­чѣмъ ей не обязанные, но благоговѣвшіе передъ ея добротой. Одна Булахъ, пораженная, встрѣчаетъ ее сухо, нерадостно; друзья и враги Булахъ не проронили ни одного слова здѣсь, изъ котораго можно было бы заключить о ласкѣ, поцѣлуяхъ и объятіяхъ...

Когда къ намъ неожиданно является другъ и близкій изъ даль­няго странствія, когда онъ своимъ приходомъ приноситъ намъ счастіе и наслажденіе, всѣ и все, что способствовало этому другу вернуться къ намъ, всѣ и все намъ дорого, намъ любезно. Ямщикъ, слуга, по­служившій ему, въ этотъ часъ намъ близокъ, пріятенъ...

А г-жа Булахъ? Какъ приняла она Буянову, 4,000 верстъ про­ѣхавшую, чтобъ помочь Мазуриной доѣхать до Ржева?

Она не удостаиваетъ ее слова, она сажаетъ ее съ прислугой, она обрѣзываетъ всякую копейку, возвращая ей дорожныя издержки,— да и это даетъ только потому, что на утро считаетъ долгомъ выпро­водить Буянову вонъ изъ города.

А Мазурина? Ее вмѣсто радостной встрѣчи ждетъ здѣсь суровая доля; ей, со властью былого времени, запрещается свидѣться даже съ той, которая оказала ей услугу. Ни во что считаетъ Булахъ тотъ стыдъ, который она вызвала у Мазуриной, не смѣвшей исполнить простого долга гостепріимства передъ той, кого звала она, надѣясь вознаградить ее ласками какъ своими, такъ и своей подруги-воспи­тательницы...

Но что же дѣлать съ Мазуриной?

Этотъ вопросъ должна была задать себѣ Булахъ.

Выгнать вонъ ни на. что болѣе ненужную нищую? Но что будутъ говорить въ городѣ, въ печати? Вѣдь дѣвушку знаютъ всѣ, вѣдь за­ступятся за нее! Кто знаетъ, можетъ быть, родственники заговорятъ о возвратѣ дара? Найдется человѣкъ,—не одинъ же Т. И. Филип-

повъ имѣетъ добрую душу,—возбудитъ дѣло. А Булахъ дорожитъ репутаціей, дающей ей положеніе и обезпечивающей ее отъ неосто­рожныхъ покушеній заподозрить ее въ нечистыхъ способахъ обо­гащенія.

Нѣтъ, отпускать Мазурину нельзя. Тамъ, далеко, въ Сибири и въ Кіевѣ,—другое дѣло: тамъ Мазурина безопасна.

Но у дѣвушки нашлась энергія выдержать долгій путь и вернуться въ Ржевъ; болѣе отпускать ее безцѣльно.

Остается одно—держать ее около себя. Для этого не нужно тюрьмы: безъ гроша въ карманѣ, безъ достаточной силы, чтобъ не смутиться властью Булахъ, Мазурина будетъ опять покорна, какъ рабыня. Не нужно будетъ теперь и ухаживать за ней: она ничего болѣе дать не можетъ.

И приговоръ произнесенъ: свобода сношеній съ міромъ, съ тѣми самыми дѣтьми, которыя воспитываются на средства Мазуриной, съ отцами ихъ, съ подчиненными,—все устранено съ удвоенной стро­гостью.

А между тѣмъ возвратившаяся изъ Сибири Мазурина привезла зерно болѣзни, которое быстро дало ростъ подъ давленіемъ на ея душу обстоятельствъ, перевернувшихъ въ ея глазахъ все ея міро­созерцаніе.

Она увидала, что вмѣсто ласки, дружбы, о которой она такъ долго и постоянно мечтала и писала, ее окатили холодностью без­сердечія; идеалъ благотворенія, вѣрная хранительница ея казны, по­священной на добро, оказалась эгоисткой, скрягой, отказывающей ей въ нищенской подачкѣ, изгоняющей изъ дому ея подругу и открыто завладѣвшей въ свою пользу и въ пользу дѣтей своихъ благами, данными ей съ другой цѣлью.

Все перепуталось въ головѣ Мазуриной, а ея умственныя и нрав­ственныя силы и безъ того были утомлены: до сихъ поръ, отрекшаяся отъ всего, она жила въ Ржевѣ, хоть скудно, но—необходимое у ней было; Кіевъ и Сибирь впервые познакомили ее съ тернистымъ пу­темъ отреченія на самомъ дѣлѣ: она не раскаивалась, не отступала, но она падала, уставала и разбила свои незакаленныя въ трудѣ силы...

Ударъ, нанесенный на ослабѣвшія силы, само собой, еще легче въ конецъ пошатнулъ ихъ.

Мазурина заболѣваетъ. Родъ ея болѣзни становится очевиднымъ. Умной ли женщинѣ, какъ Булахъ, не замѣтить этого?

И она замѣтила, но не вопросомъ, какъ помочь несчастной за­

нялся ея умъ: что дѣлать, чтобы не упустить своихъ выгодъ,—вотъ что теперь было на очереди.

Еще опаснѣе, чѣмъ прежде было, еще опаснѣе стало отпустить Мазурину: ее отдадутъ въ больницу, учредятъ опеку и... поколеб­лютъ то положеніе, которое завоевано Булахъ.

Самой отправить ее въ подходящее заведеніе—тотъ же резуль­татъ: опека, иски о возвратѣ подареннаго... Къ чему же было столько трудиться? Неужели отдать назадъ взятое, отдать деньги?

А для г-жи Булахъ деньги—все: божество и сила. Вѣдь и здѣсь, на судѣ, и всѣмъ поведеніемъ своимъ не даетъ ли она знать, что, въ противоположность библейскому Іову, она не блага и сокровища от­даетъ, чтобы соблюсти душу, но, наоборотъ, она лучше отдастъ и отдаетъ себя на пропятіе, но зато скрываетъ то, что ей всего до­роже, — награбленное богатство; скрываетъ такъ, что едва ли соеди­ненныя усилія суда и власти что-нибудь отымутъ у нея.

Остается держать, держать дѣвушку, удесятеривъ тѣ мѣры раз­общенія, которыя принесли плоды и прежде: пусть никто не знаетъ объ ней ничего, пусть не доходятъ до властей и родичей соблазни­тельные слухи объ ея болѣзни.

Относительно низшихъ по положенію издаются строгія повелѣнія: не допускать, гнать, смѣнять за попытку свиданій; а въ отношеніи сильныхъ пускается хитрость й дерзость: тщетно стараются проник­нуть къ Мазуриной духовники, учителя. Изгоняются и отступаютъ архіереи и губернаторы. А когда одинъ изъ архипастырей во что бы то ни стало хочетъ увидать аскетку - благотворительницу, Булахъ становится между нимъ и дверью и озадачиваетъ его своими канони­ческими познаніями: „Отецъ, говорила она ему, дѣвушка больна и полураздѣта, а кормчая не дозволяетъ монаху видѣть обнаженное женское тѣло!“

Болѣзнь Мазуриной могла быть задержана, дать или обратный ходъ, къ лучшему, или, медленнѣе развиваясь, на многіе годы сохра­нить въ ней разумныя человѣческія способности.

Но, если сношенія съ міромъ прерваны, родственники устранены и, видимо, примирились съ этимъ,—къ чему стремиться къ здоровью а, слѣдовательно, и къ такому состоянію Мазуриной, когда она мо­нетъ требовать назадъ своего или, если и не требовать, то созна­тельно укорять ее, Булахъ, за измѣну дѣлу? Пусть идетъ своей до­рогой разрушающій дѣвушку недугъ. Не мѣшать, а, наоборотъ, очи­щать ему путь, чтобы шелъ онъ торжественно и быстро къ полной побѣдѣ надъ своей добычей—вотъ что стало мечтой и дѣломъ Булахъ.

Я боюсь вѣрить болѣе убійственнымъ замысламъ Булахъ, но зато въ данномъ поступкѣ убѣждаюсь рядомъ мыслей и выводовъ изъ слы­шаннаго нами.

Когда дѣло шло о захватѣ состоянія Мазуриной, сколько трудовъ на соблюденіе формъ и обрядовъ закона, сколько семейныхъ совѣтовъ употребила Булахъ!

А когда заболѣла Мазурина, когда наступилъ долгъ позаботиться о ней, пригласить тѣхъ, кто силой науки могъ бы помѣшать враж­дебнымъ силамъ недуга,—хоть бы одно слово въ Питеръ и тому же совѣтнику своем}'по дѣламъ, чтобы онъ указалъ свѣдущихъ людей, чтобы обратиться къ ихъ помощи!

Сколько заботливости и мѣръ для того, чтобы злопріобрѣтенное закрѣпить за своей семьей; сколько рѣшительныхъ мѣръ, чтобы остаться безнаказанной, когда началось дѣло, спасти деньги отъиска опеки Мазуриной, мѣръ съ точки зрѣнія цѣли разумныхъ, дѣйстви­тельныхъ!

А когда заболѣла Мазурина, у Булахъ не промелькнуло мысли, что нужна медицинская помоіць, что обстановка, въ какой живетъ та,—убійственна, нравственная атмосфера—невыносима. Не умѣла сама ухаживать — вспомнила бы, что есть дома для подобныхъ боль- ' ныхъ; не хотѣла сама—дала бы знать родству, которое и теперь сво­имъ попеченіемъ утѣшило и, видимо, уменьшило болѣзнь несчастной.

Наоборотъ, систематично, бездушно соединено все, что сокраща­етъ періодъ разрушенія больного ума, устранено все, что, питая и поддерживая силы, отдаляетъ конечную гибель.

Что у Булахъ въ душѣ не жило ни малѣйшаго чувства къ Мазу­риной — этому рядъ очевиднѣйшихъ доказательствъ: обобравъ до ни­щенства дѣвушку, возвратила ли она ей, въ ея настоящемъ положеніи, хоть частицу?

Нѣтъ!

Душа растоптаннаго существа и ея муки для Булахъ—ничто. Сотни тысячъ, и не сотни тысячъ, а одинъ рубль,—для нея выше и священнѣе правъ загубленной личности.

А если настоящее таково, то не ясно ли, что тѣмъ же чувствомъ велась эта женщина и въ тѣ 7 лѣтъ, когда рядомъ съ ней стонала и медленно таяла ея ученица? Не ясно ли, что боязнь потерять пріобрѣ­тенное и уменьшить его хоть бы на малую долю руководила волею Булахъ, и она сознательно шла къ быстрой и желанной развязкѣ, терпя Мазурину около себя лишь изъ расчета, чтобы не выпустить въ свѣтъ улику противъ своего бездушнаго эгоизма?

Зло, знающее, что законъ и право не одобрятъ его, не выста­вляется наружу, а дѣйствуетъ тайно, скрытно'. Для того же, чтобъ достигнуть преступныхъ цѣлей въ данномъ случаѣ, вовсе не нужны были явныя и грандіозныя мѣры. Здоровье Мазуриной разрушилось путемъ постепеннаго устраненія противодѣйствующихъ мѣръ: люди не­опытные могли не замѣчать ихъ...

Великій поэтъ Англіи Мильтонъ говоритъ, что сатанинская при­рода такова, что она можетъ сократиться до булавочной головки и носить цѣлый адъ зла въ груди своей...

Такъ и поступала эта женщина.

Ея хитрый умъ обошелъ не однихъ прислужниковъ того дома, гдѣ жила Мазурина: люди умные, законовѣды, успокоивали ее, говоря, что въ ея поступкахъ нѣтъ предусмотрѣннаго закономъ престу­пленія.

Можетъ быть Булахъ и вамъ станетъ говорить про то же. Не идите на этотъ опасный путь непринадлежащихъ вамъ вопросовъ!

Васъ спросятъ не о томъ, преступны ли дѣла этой женщины; васъ спросятъ, творила ли она то, что ей приписывается, и творя, была ли нравственно повинна. Если дѣла ея и ея вина въ нихъ, вами уста­новленная, однако, просмотрѣны закономъ — судъ освободитъ ее, а если ошибется судъ, силу закона возстановитъ Сенатъ.

Ваша же задача, судьи совѣсти,—вмѣнить въ вину человѣку его дѣла, если они не могли быть совершены безъ злой и преступно на­строенной воли.

Если судъ поставитъ передъ вами человѣка, обвиняемаго въ томъ, что онъ ложными обѣщаніями вступить въ бракъ довелъ дѣвушку до самоубійства, и если спросятъ васъ, виноватъ ли онъ, что обма­нулъ ее, вамъ нечего рыться въ книгахъ закона для того, чтобы сказать, что онъ виновенъ въ обманѣ.

Другое дѣло —судьи: ихъ дѣло, получивъ вашъ отвѣтъ, спра­виться, какъ наказуемо то, что совершилъ обманщикъ. Найдя отвѣтъ, что дѣяніе ненаказуемо, судъ отпуститъ виновнаго, и пусть отпуститъ: это—вина не ваша и не судей,—вина закона или его го­сударственное соображеніе, что фактъ ненаказуемъ.

Вы же, обвиняя, не нарушите вашей обязанности, ибо судъ со­вѣсти тогда и святъ, когда руководится при оцѣнкѣ людей и ихъ поступковъ чистыми побужденіями нравственнаго чувства, вмѣняя злой волѣ ея зло и освобождая волю, если она не водилась, совершая ошибку, цѣлями преступными и человѣконенавистными.

Обратите вниманіе и на то, что довести человѣка до безумія

можно намѣреннымъ употребленіемъ вредныхъ средствъ и намѣреннымъ устраненіемъ полезнаго: я и мой братъ, мы— два злодѣя, желаемъ довести до безумія двѣ жертвы: я даю своей жертвѣ сильно дѣйствующія средства, а братъ мой томитъ своего врага голодомъ, п, когда тотъ мучится имъ, онъ ставитъ около него хлѣбъ, но мѣшаетъ ему взять его... Муки голода сводятъ съ ума и этого человѣка. Я употреблялъ средство, братъ — мѣшалъ жертвѣ пользоваться необходимымъ для жизни, и оба достигли одного резуль­тата. Неужели же вы раздѣлите насъ: одного сочтете виновнымъ, а другого безнаказанно простите? Всякая мѣра дѣланія или воздер­жанія отъ дѣла, направленная къ достиженію той или другой цѣли, есть способъ добиться ея...

Но не довольно ли? Не думаетъ ли эта женщина, что надежда на возвратъ ею взятаго руководитъ по преимуществу нами и тѣми, кто взялъ изъ рукъ Булахъ загубленную душу?

О, вы жестоко ошибаетесь, г-жа Булахъ! Всѣ наши права, всѣ наши средства, которыя были, мы бы кинули вамъ въ лицо за τo_j чтобы вы отдали невозвратно погибшее, —за нашу молодость, силу,, душу и разумъ! Ихъ вы взяли и звѣрски растерзали человѣка.

Знаете ли вы, что у насъ отнято? Слыхали ли вы, что есть горе и есть страданія, предъ которыми смертный часъ—ничтожный ударъ, для которыхъ гробъ—райская отрада?

Когда пресѣкается жизнь, преждевременно отнятая злодѣйской рукой, у жертвы,—если за гранью земного существованія насъ ждетъ не ложное обѣтованіе вѣры, — есть міръ новый, лучшаго бытія. И эта вѣра утѣшаетъ тѣхъ, кто теряетъ дорогихъ сердцу!

А безумный? Какая скорбь для его друзей созерцать, какъ образъ разумнаго созданія на ихъ глазахъ превращается въ юродствующее, скотоподобное существо! Какое отчаяніе для вѣры въ безсмертное и духовное достоинство личности, когда вчерашній нашъ братъ по ра­зуму и чувству здѣсь, въ мірѣ очевидности, перестаетъ быть чело­вѣкомъ, не переставая быть чѣмъ-то.

А если безумный иногда на минуту возвращается къ сознанію, или, наконецъ, отъ частныхъ переходовъ отъ боли къ моментальному посвѣтлѣнію, въ быстробѣгущія мгновенія послѣдняго, знаетъ, что оно преходяще? Какую адскую муку долженъ онъ испытывать!

Помните у Шекспира сцену тѣни отца съ сыномъ, Гамлетомъ?

На краткій срокъ уходитъ онъ изъ міра небытія въ міръ живыхъ надеждъ, чувствъ и упованій. Онъ спѣшитъ скорѣй - скорѣй насла­диться созерцаніемъ любимаго сына и сказать ему все то, что тяго-

титъ его душу... Но вотъ поетъ пѣтухъ, утренній, предразсвѣтный вѣтерокъ возвѣщаетъ наступленіе восхода солнца, и тѣнь спѣшитъ назадъ, въ ужасный міръ небытія и сѣни смертной...

Не то же ли и съ безумными? Заговорить вновь человѣческимъ языкомъ, зажить человѣческимъ чувствомъ и знать, что сейчасъ, сей­часъ опять—возвратъ въ пучину, худшую смерти, шагъ назадъ изъ царства разума л духа въ царство неразумнаго и скотскаго прозя­банія!..

Подсудимая, вы знали, что вы дѣлали, но вы сознательно принесли право ближняго на его жизнь въ жертву вашей ненасытной жажды обогащенія. И мы, пораженные глубиной васъ охватившаго порока, не боимся прегрѣшенія, призывая законъ отмщенія на вашу голову!

И намъ дадутъ его, дадутъ передъ вашимъ удивленнымъ взо­ромъ!..

Знаю я, что непонятно вамъ все то, что совершается, и—торже­ствую, ибо это начало казни вашего злобнаго духа!

Вы жили упованіемъ, что сила—въ богатствѣ; вы думали, какъ го­воритъ поэтъ, что „передъ златомъ гнется копье стальное право­судія", и вдругъ,—о, чудное зрѣлище!—вы, владѣтельница несмѣтнаго достоянія—на скамьѣ позора! Васъ не спасли ни лживый почетъ, ни сила вашихъ связей!

А она,— нищая и обезличенная, не могущая промолвить слова, стоитъ передъ вами, какъ личность, имѣющая право, правда, не сама,— ей, благодаря вамъ, этого уже не придется сдѣлать,—но стоитъ, пред­ставляемая мной, пришедшимъ говорить за нее.

А меня слушаютъ и о бѣдной заботятся и законъ, который вы хотѣли обойти, и прокуроръ, не жалѣвшій труда, и судьи, внима­тельно изслѣдующіе событіе. Разсудить васъ съ какой-то ничтож­ностью, на вашъ взглядъ, пришли люди общества и терпѣливо отдаютъ трудъ и время, считая вашу жертву за равноправное со всѣми чело­вѣческое существо! Еще часъ - другой, и раздастся слово правосудія, котораго вы не ожидали...

Разставаясь съ мѣстомъ и уступая его тѣмъ, кто будетъ говорить по мнѣ, я хочу бросить еще одно послѣднее, сравнительное, соображеніе по дѣлу.

Десять лѣтъ тому назадъ, въ этомъ самомъ зданіи, подъ этими самыми сводами, на эту самую скамью была приведена женщина, обле­ченная въ черныя одежды и обличаемая въ черныхъ поступкахъ.

То была—игуменья Митрофанія.

Духовная гордыня внушила ей мысль дать учрежденной ею общи-

7

нѣ, безспорно благому дѣлу, размѣры, превосходящіе ея средства. Она не остановилась, и подлогами хотѣла дополнить то, чего не доставало.

Ваши предшественники, сидѣвшіе на вашихъ мѣстахъ, спросились у совѣсти и во имя ея велѣній осудили нечистое дѣло.

Знаете ли, что поступки Булахъ во стократъ хуже и нравственно гаже поступковъ Митрофаніи?

Тамъ дурно понятое человѣколюбіе и извращенныя благочестивыя . цѣли натолкнули ее на преступленіе, а здѣсь — само благочестіе эксплоатировалось какъ орудіе для хищническихъ захватовъ.

Тамъ, правда, крали, но краденымъ, по скудости ума и сухости сердца, думали угодить Богу, воздвигая алтари. Здѣсь—строили храмъ молитвы и милости на чужія средства, чтобъ въ притворахъ его, за­манивъ свою жертву, растерзать ее!

Далѣе еще не шло человѣческое лицемѣріе!..

Дадите ли вы право гражданства этому способу наживы?

Не дуппаю!

Нѣтъ, вы исторгнете зло; вы произнесете судъ, который будетъ отраженіемъ нравственнаго міросозерцанія васъ и того общества, ко­тораго вы плоть отъ плоти и кровь отъ крови.

Во имя этого общества, во имя правды и справедливости, въ ко­торыхъ оно нуждается, я молю васъ: воздвигните попранное право, подайте руку обиженной, защитите сиру и убогу.

Да воскреснетъ законъ въ вашемъ приговорѣ и да расточатся враги его, явные и тайные, дерзкіе и, какъ кротъ подъ землей, под­капывающіеся подъ его истину.

А нечестивыя дѣла, о которыхъ намъ свидѣтельствовали, и тѣ, нечистыя руки, ими же зло совершено и внесено въ міръ, отъ него­дующаго на неправду людскую мановенія вашей властной руки, какъ исчезаетъ дымъ, да исчезнутъ!..