Альтернативы социальной эволюции

Д. М. Бондаренко

Центр цивилизационных и региональных исследовании РАН, Москва

Л. Е. Гринин

Волгоградский центр социальных исследований

А. В. Коротаев

Российский государственный гуманитарный университет РАН, Москва

Эволюционистам всегда было свойственно сравнивать социальную эволюцию с биологической, каковой она представлялась, в первую очередь, Чарльзу Дарвину.

В данном случае для нас важно наличие, по нашему мнению, осно­ваний полагать, что одинаковый уровень социополитической и куль­турной сложности (который позволяет разрешать одинаково трудные проблемы, стоящие перед обществами) может быть достигнут не только в различных формах, но и разными эволюционными путями. Таким образом, к одному уровню сложности системной организации можно прийти по разным траекториям развития.

Эти траектории могли возникать одновременно (причем еще до по­явления Homo sapiens sapiens[Бутовская, Файнберг 1993; Бутовская

Бондаренко Д. М., Гринин Л. Е., Коротаев Λ. В / Альтернативы социальной эволюции, с. 15-36

16

Бондаренко Д. Μ , І ринин JI.

На начальном уровне анализа все эволюционное многообразие может быть сведено к двум принципиально разным группам гомоло­гических рядов (Бондаренко 1997: 12-15; Bondarenko 1998; 2000; Bondarenko, Korotayev 1999; 2000b; Коротаев и др. 2000). Ранее эти альтернативы определялись либо как «иерархические» и «неиерар­хические» (например: Bondarenko, Korotayev 2000а), либо «иерархи­ческие» и «гетерархические» (например: Ehrenreich, Crumley, Levy 1995; Crumley 2001).

В одной из публикаций, посвященных проблеме гетерархии, по­следняя определяется как «...отношение элементов друг к другу, при которых они либо не ранжированы, либо существует несколько по­тенциально возможных вариантов ранжирования» (Ehrenreich, Crum­ley, Levy 1995: 3; см. также: Crumley 1979: 144). Ясно, что второй ва­риант гетерархии больше подходит для изучения сложных обществ.

Однако, когда речь идет об элементах, для которых «существует несколько потенциально возможных вариантов ранжирования», ка­жется невозможным говорить об отсутствии иерархии. В этом случае мы, скорее, имеем дело с системой гегерархически организованных иерархий. Следовательно, кажется нецелесообразным определять альтернативу гетерархии как «иерархию». Мы предлагаем обозначить ее как «гомоархия», которую можно определить как «...взаимоотно­шения элементов, обладающих только одним потенциальным вари­антом ранжирования» (Ehrenreich, Crumley, Levy 1995: 3; см. также: Crumley 1979: 144). Тоталитарные режимы всех времен дают нам множество примеров такой социокультурной ситуации, когда у управ­ляемых нет шансов занять положение над правителями ни при каких обстоятельствах.

С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что невозможно найти не только какую-либо социальную культуру, где бы полностью отсут­

ствовали любые иерархические отношения (включая неформальные), но и любую культуру, которая была бы полностью гомоархичной. Следовательно, для упрощения нашего анализа в настоящей статье мы говорим только о гетерархической и гомоархической траекториях раз­вития; по сути, здесь мы имеем дело с осью гетерархия — гомоархия, на которой можно поместить все известные человеческие культуры. В рамках подобного ряда не существует какой-либо четкой границы ме­жду гомо- и гетерархическими культурами; значит, на самом деле уместно говорить не только о двух траекториях развития (гетерархи­ческой и гомоархической), но и о потенциально бесконечном количе­стве таких путей и, значит, в конце концов, не об эволюционных пу­тях, а, скорее, о целом эволюционном вероятностном ноле (подробнее см.: Коротаев et al. 2000). Все же, как упоминалось выше, в целях уп­рощения анализа, мы говорим только о двух альтернативных путях.

В частности, до недавнего времени считалось само собой разу­меющимся, что именно формирование государства ознаменовало ко­нец первобытной эпохи, и никаких реальных альтернатив государству не существовало. Все безгосударствснные общества рассматривались как догосударственные, стоящие на единой эволюционной лестнице па ступень ниже государств. В наши дни не кажутся столь уж неопро­вержимыми, как несколько лет назад, постулаты о государстве как единственно возможной форме политической и социокультурной ор­ганизации постпервобытных обществ, об a prioriболее высоком уров­не развития государства по сравнению с любым негосударственным обществом.

Конечно, мы никоим образом не отрицаем факт существования и важности государств в мировой истории. Мы только утверждаем, что государство не является единственно возможной постпервобытной эволюционной формой. С нашей точки зрения, это всего лишь одна из многих форм постпервобытной социально-политической организации; эти формы альтернативны по отношению друг к другу и способны трансформироваться друг в друга без каких-либо потерь в общем уровне сложности. Следовательно, степень социополитичсской цен­трализации и «гомоархизации» не является абсолютным критерием оценки уровня развития какого-либо общества, хотя и считается тако­вым в рамках однолинейных концепций социальной эволюции.

Как писала Е. Брумфил, «связь [социополитической] дифферен­циации и иерархии столь глубоко укоренилась в нашем сознании, что требуются невероятные умственные усилия, чтобы даже просто пред-

18 Бондаренко Д. M., Гринин Л. Е., Коротаев А. В

ставить, как могла бы выглядеть дифференциация без иерархии» (Brumfiel 1995: 130)³. Обычно даже если и признается само существо­вание сложных, но не гомоархнческих культур, то они рассматрива­ются как историческая случайность, как аномалия. Утверждается, что подобные культуры способны достичь лишь довольно низких уровней сложности и что они не способны обрести внутреннюю стабильность (Tuden, Marshall 1972: 454-456).

Таким образом, на следующем уровне анализа дихотомия оказы­вается отнюдь не жесткой, поскольку в реальной организации любого общества присутствуют как вертикальные (доминирование-подчине­ние), так и горизонтальные (понимаемые как отношения между рав­ными) связи.

Гем не менее горизонтальные и вертикальные связи в различных обществах играют разную роль в каждый конкретный момент. Уже среди приматов с одинаковым уровнем морфологического и когни­тивного развития и даже среди популяций приматов одного вида мож­но наблюдать и более, и менее организованные группы. Таким обра­зом, нелинейность социополитической эволюции, оказывается, возни­кает уже до формирования Homo sapiens sapiens(Бутовская, Фаіінбсрг 1993; Бутовская 1994; Butovskaya, Korotayev, Kazankov 2000).

Теперь остановимся подробнее на одной из наиболее влиятельных и распространенных эволюционных схем - на схеме, предложенной Э. Сервисом (Service 1962/1971; ее основные идеи, однако, присутст­вуют уже в Sahlins 1960: 37): бэнд (локальная группа) - племя - вож- дество - государство. Данная схема подразумевает, что рост полити­ческой сложности (по крайней мере, вплоть до уровня аграрного госу­дарства) неизбежно сопровождается ростом неравенства, расслоения, социальной дистанции между правителями и подданными, растущим авторитаризмом и исрархизацией политической системы, снижением политического участия основной массы населения и т.

эти два набора параметров кажутся достаточно тесно связанными. Очевидно, что здесь мы наблюдаем определенную (и достаточно зна­чимую) корреляцию. Но, несомненно, это лишь корреляция, а ни в коем случае не функциональная зависимость. Конечно, эта корреляция подразумевает совершенно возможную линию социально-политиче­ского развития - от эгалитарной акефальной локальной группы через возглавляемую бигмэном деревенскую общину с заметно более вы­раженным неравенством и политической иерархичностью к «автори­тарной» деревенской общине с сильной властью вождя (примеры встречаются среди некоторых индейцев северо-западного побережья - см., например: Cameiro 2000), и затем через простые вождества с еще более выраженной стратификацией и концентрацией политической власти в руках вождя к сложным вождсствам, в которых политическое неравенство по своим показателям достигает качественно нового уровня, и, наконец, к аграрному государству, в котором все вышена­званные параметры достигают кульминационного развития (хотя можно эту линию продолжить и дальше, до уровня «империи» [Adams 1975]). Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что на каждом после­дующем уровне политической сложности можно обнаружить очевид­ные альтернативы данной эволюционной линии.

Начнем с самого простого уровня. Действительно, акефальные эгалитарные локальные группы встречаются среди большинства не­специализированных охотников-собирателей. Однако, как было пока­зано Вудберном и Артемовой (Woodbum 1972; 1979; 1980; 1982; 1988а; 1988b; Артемова 1987; 1989; 1991; 1993; Чудинова 1981), неко­торые из подобных охотников-собирателей (а именно неэгалитарные, к которым относятся, прежде всего, австралийские аборигены) демон­стрируют принципиально отличный тип социально-политической ор­ганизации со значительно более структурированным политическим лидерством, сконцентрированным в руках иерархически организован­ных старших мужчин, с явно выраженным неравенством как между мужчинами и женщинами, так и среди самих мужчин.

Па следующем уровне политической сложности мы снова находим общины как с иерархической, так и с неиерархическои политической организацией. Можно вспомнить, например, хорошо известные разли­чия между индейцами северо-запада и юго-востока Калифорнии:

Калифорнийские вожди находились как бы в центре эконо­мической жизни общества, они осуществляли контроль над производством, распределением и обменом общественного про­дукта... Власть вождей и старейшин постепенно приобретала наследственный характер, что со временем стало типичным яв­лением для Калифорнии... Только у племен, населявших северо- запад Калифорнии, несмотря на сравнительно развитую и слож­ную материальную культуру, отсутствовали характерные для остальной Калифорнии четко выраженные социальные роли

Бондаренко Д. M., Гринин Л. Е., Коротаев А. В. вождей. Вместе с тем только здесь было известно рабство... На­селение этого региона имело представление о личном богатст­ве... Социальный статус человека прямо зависел от количества находившихся в его распоряжении... материальных ценностей... (Кабо 1986: 180).

Здесь можно вспомнить и общины ифугао Филиппин (см., напри­мер: Barton 1922; Мешков 1982: 183-197), где не было четко выражен­ного авторитарного политического лидерства, которые находятся в резком контрасте, скажем, с сопоставимыми по уровню общей социо­культурной сложности общинами индейцев северо-западного побере­жья Северной Америки.

Таким образом, уже на уровне общин с элементарной и средней социокультурной сложностью мы наблюдаем несколько типов альтер­нативных политических форм, каждую из которых следует обозначать особым термином. Возможные альтернативы вождествам в неолити­ческой юго-западной Азии, неиерархические системы сложных аке- фальных общин с выраженной автономией малосемейных домохо­зяйств недавно были проанализированы Ю. Е. Березкиным, который обоснованно предлагает апа-тани в качестве этнографической парал­лели (Березкин 1993; Berezkin 1995; 2000). С. А. Французов находит еще более развитый пример подобного рода политий на юге Аравии в вади Хадрамаут I тыс. до н. э. (Frantsouzoff 1995; 1997; 2000).

В качестве другой очевидной альтернативы вождеству, как было показано выше, выступает племя.

Племя, как известно, было практически исключено из ряда эволю­ционных моделей (Cameiro 1987: 760; Townsend 1985: 146). Тем не менее политические формы, полностью идентичные тем, что Э. Сер­вис описывал как племя, на самом деле можно найти, скажем, на Среднем Востоке в средние века или Новое время (вплоть до наших дней): эти племенные системы обычно состоят из нескольких общин и часто имеют тип политического лидерства, полностью идентичный тому, что был описан Э. Сервисом в качестве типичного для племени (Dresch 1984: 39,41; Service 1971/1962: 103-104).

Дело в том, что здесь мы имеем дело с таким типом политии, ко­торый невозможно идентифицировать ни с локальной группой, ни с деревенской общиной (потому что подобные племена обычно состоят из нескольких общин), пи с вождеством (потому что для них характе­рен совершенно иной тип политического лидерства), ни, естественно, с государством. Этот тип политии также непросто вписать в схему где-то между деревенской общиной и вождеством. Конечно, как убе­дительно показал Р. Карнейро (см., например: Cameiro 1970; 1981; 1987; 1991; 2000), вождества обычно возникали в результате полити­ческого объединения нескольких общин под властью единого вождя без предшествующей этому стадии племенной организации. С другой

стороны, можно найти большое количество доказательств того, что на Среднем Востоке многие племена возникли в результате политической децентрализации вождсств, хронологически предшествовавших пле­менам. Важно также подчеркнуть, что это ни в коей мере нельзя на­звать «регрессом», «упадком» или «вырождением», так как во многих таких случаях можно наблюдать, как политическая децентрализация сопровождается ростом (а не упадком) общей социокультурной слож­ности (Коротаев 1995а; 19956; 1996а; 19966; 1997; 1998; Korotayev 1995а; 1996; 2000а; 2000b). Таким образом, во многих отношениях племенные системы ближневосточного типа являются, скорее, альтер­нативами вождеств (а не предшествующей ступенью эволюции).

Ранее мы уже приводили аргументы (Korotayev 1995b), что вооб­ще существует очевидная эволюционная альтернатива развитию жест­ких надобщинных политических структур (вождество - сложное вож- дество - государство) в виде развития внутриобщинных структур од­новременно с гибкими межобщинными системами, не отчуждающими общинного суверенитета (разнообразными конфедерациями, амфик- тиониями и т. д.). Один из наиболее впечатляющих результатов разви­тия в этом эволюционном направлении — греческие полисы (см. работы М. Верен га [Berent 1994; 1996; 2000а; 2000b , посвященные обоснова­нию безгосударственного характера классического греческого полиса), некоторые из которых достигли общего уровня культурной сложно­сти, сопоставимого не только с вождествами, но и с государствами. То же можно сказать и о римском аналоге, civitas(Штасрман 1989). От­мстим, что как форма социополитической организации полисы были известны за пределами античного мира как хронологически, так и гео­графически (Korotayev 1995b; Бондаренко 1998).

Племенной и полисный эволюционные ряды образуют, по- видимому, разные эволюционные направления, имеющие свои отли­чительные черты: полисные формы предполагают власть «магистра­тов», выбираемых тем или иным путем на фиксированный промежу­ток времени и контролируемых народом в условиях полного (или поч­ти полного) отсутствия регулярной бюрократии. В рамках племенных систем наблюдается полное отсутствие каких-либо должностей, носи­телям которых члены племени подчинялись бы только потому, что они являются носителями должностей определенного типа, а поддер­жание порядка достигается через проработанную систему посредниче­ства и поиска консенсуса.

Существует также значительное число и иных сложных безгосу- дарственных политий (например, политии казаков Украины и южной России вплоть до конца XVII в. [Чиркин 1955; Рознер 1970; Никитин 1987; и т. д.], кельтов V-I вв. до н. э. [Гринин 1997: 32-33; Крадин 2001: 149], или исландская полития «эпохи народоправства» вплоть до середины XIII в. [Ольгейрссон 1957; Гуревич 1972; Стеблин-

Бондаренко Д. M., Гринин Л, E., Коротаев А. В. Каменский 1984]), для обозначения которых пока нет каких-либо об­щепринятых терминов, а их собственные определения часто слишком специфичны (как, например, «Казачье Войско»), чтобы иметь хоть какой-то шанс превратиться в общепринятый термин. Таких примеров можно привести, конечно, очень много.

По и это не все. Существует и еще одна очевидная проблема со схемой Сервиса - Салинза. Она явно «доваллерстайповская», не трону­тая никакими дискуссиями о мир-системах, уверенно опирающаяся на возможность рассмотрения отдельной полити и как единицы социальной эволюции. Возможно, это было бы не так уж и важно, если бы Салинз и Сервис говорили о типологии политий; однако они говорят именно об «уровнях культурной интеграции», и в подобном контексте мир- системное измерение, несомненно, должно быть принято во внимание.

Суть проблемы здесь заключается в том, что тот же общий уро­вень культурной сложности может достигаться как через нарастающее усложнение одной политик, так и через развитие политически нецеи- трализованной межполитийной сети. Эта альтернатива была замечена еще И. Валлерстайном, что нашло отражение в предложенной им ди­хотомии «мир-экономика - мир-империя» (см., например: Wallersteιn 1974; 1979; 1987). Примечательно, что и сам Валлерстайн рассматри­вает два члена этой дихотомии именно как альтернативы, а не как ста­дии социальной эволюции. Как можно предположить, здесь мы в ос­новном согласны с Валлерстайном. Тем не менее нам видится и неко­торое неоправданное упрощение. В целом, мы хотели бы подчеркнуть, что мы имеем здесь дело с частным случаем значительно более широ­кого набора эволюционных альтернатив.

Развитие политически децентрализованной межполитийной сети стало эффективной альтернативой развитию монополитии еще до воз­никновения первых империй. В качестве примера здесь стоит вспомнить межполигийную коммуникативную сеть гражданско-храмовых общин Месопотамии первой половины 111 тыс. до н. э., которая поддерживала уровень технологического развития, существенно более высокий, чем у современного ей политически централизованного египетского государ­ства. Примечательно и то, чго межобщинные коммуникационные сети уже могли представлять эффективную альтернативу вождеству. І Іапри- мер, социально-политическую систему апа-тани следует описывать, ви­димо, именно как межобщинную комуникативную сеть (между прочим, в свою очередь выступавшую как ядро в рамках более широкой комму­никативной сети, включавшей в себя соседние менее разви тые политип - вождества и суверенные общины [см., например: Fuerer-Haimcndorfl962]).

Нам также представляется непродуктивным обозначать подобный альтернативный тип культурной интеграции как мир-экономику. Про­блема в том, что при таком обозначении имеется тенденция недооце­нивать политические и культурные измерения подобных систем.

Возьмем, например, классическую греческую межполисную сис­тему. Уровень сложности многих греческих полисов был достаточно низким даже по сравнению со сложным вождеством. Однако они были частями значительно более обширной и несравненно более сложной общности, с многочисленными экономическими, политическими и культурными связями и общими политико-культурными нормами. Экономические связи, конечно же, играли определенную роль в рам­ках данной системы. Но прочие связи были отнюдь не менее важны. Возьмем в качестве примера норму, согласно которой межполисныс войны приостанавливались во время Олимпийских игр, что делало возможным безопасное движение людей, а значит, и гигантских коли­честв энергии, вещества и информации в пределах территории, на по­рядки превосходившей территорию среднего сложного вождества. С уществование межполисной коммуникационной сети позволяло, на­пример, индивиду, родившемуся в одном полисе, получить образова­ние в другом полисе, а основать свою научную школу в третьем. На­личие подобной системы долгое время резко уменьшало деструктив­ность межполисных войн. Она была той основой, на базе которой бы­ло возможным предпринимать значительные межполисные коллек- швные действия (что оказалось жизненно важным в эпоху греко­персидских войн). В результате полис с уровнем сложности, не дотя­гивавшим до уровня составного вождества, оказывался частью систе­мы, сложность которой оказывалась вполне сопоставимой с государ­ством (и не только ранним).

То же можно сказать и о межсоциумной коммуникативной сети средневековой Европы (сложность которой в таком случае сравнима с таковой у средней мпр-империи). Примечательно, что в обоих случаях некоторые элементы соответствующих систем могут рассматриваться как составные части мир-экономнк, более обширных, чем эти системы. В то же время не все составные части коммуникативных сетей были вполне экономически интегрированы. Из этого следует, что «мир- жономики» были нс единственно возможным типом политически де­централизованных межсоциумных коммуникативных сетей. На самом деле, в обоих случаях мы имеем дело с политически децентрализован­ными цивилизациями, которые на протяжении большей части челове­ческой истории последних тысячелетий и составляли наиболее эффек- I іншую атьтернативу мнр-имнериям. Конечно, многие из таких циви­лизаций можно рассматривать как составляющие более обширных мир- экономнк. Валлерстайн предполагает, что в век сложных обществ только мир-экономики и мнр-импсрии («исторические системы», то есть самые большие единицы социальной эволюции) можно в целом рассматривать как эволюционирующие единицы. Мы считаем, что в качестве таковых правильнее рассматривать цивилизации, как полити­чески централизованные, так и политически децентрализованные. Еще

Бондаренко Д M., Гринин Л. Е., Коротаев А. В. раз стоит подчеркнуть важность культурных измерений подобных сис­тем. Конечно, обмен крупными партиями товаров был важен. 11о важ­ным являлся и обмен информацией. Отметим, что успешное развитие науки в античной Греции и средневековой Европе стало возможным только благодаря интенсивному обмену информацией между общест­вами, а ведь развитие науки в средневековой Европе в очень высокой степени повлияло на дальнейшую эволюцию Мир-Системы.

Необходимо подчеркнуть, что межсоциумные коммуникативные сети могли появляться и среди гораздо менее сложных обществ (Вал- лерстайн обозначил их как «мини-системы», фактически не изучая их [конкретные исследования архаичных межсоциумных сетей см. в сле­дующих работах: Chase-Dunn, Grimes 1995; Chase-Dunn, Hall 1993; 1994; 1995; 1997]). Кажется возможным говорить уже о коммуника­тивной сети, охватывавшей большую часть аборигенной Австралии. И снова мы здесь сталкиваемся со сходным феноменом - значительная степень культурной сложности (развитые формы ритуалов, мифоло­гии, искусства, танцев и т. п., вполне сравнимые по сложности с тако­выми у ранних земледельцев) у народов с довольно простой политиче­ской организацией. В значительной степени это можно объяснить тем фактом, что относительно простые локальные группы австралийцев были частью гораздо более сложного целого - гигантской межсоци­умной коммуникативной сети, охватывавшей, по-видимому, большую часть Авст ралийского континента (см., например: Бахта, Сенюта 1972; Артемова 1987).

Таким образом, представляется возможным противопоставить об­щества, следовавшие по пути политической централизации и «авгори- таризации», и культуры, которые продолжали разрабатывать и совер­шенствовать общинные институты самоуправления. Как бы там ни было, такая культура, как Королевство Бенин XIII- XIX вв., делает картину социально-политической эволюции еще более многогранной. В частности, оказывается, что нс только гетеро-, но и гомоархические общества способны достичь очень высокого (несравнимо выше уровня сложных вождеств) уровня социокультурной сложности и политиче­ской централизации и, тем не менее, никогда не трансформироваться в государство на протяжении всего длительного периода своего сущест­вования. Пример Бенина также свидетельствует, что автономия мест­ной общины не является гарантией движения сложного общества в направлении гетерархии. Ранее мы предложили обозначить эту форму социополитической организации как «мегаобщина» (см., например: Бондаренко 1995: 276-284; Bondarenko 1994; 1995; 2001: 232- 249). Ее структуру можно представить в форме четырех концентрических кру­гов, образующих перевернутый конус. Эти «круги» — большая семья, большесемейная община (в которой семейные связи дополнены сосед­скими), вождество и, наконец, самый широкий круг, включающий в

себя три более узких, - мегаобщина как таковая (королевство Бенин в целом). Отличительной чертой мегаобщины является се способность организовать на достаточно обширных территориях сложное много­уровневое общество, основываясь преимущественно на трансформи­рованном принципе родства.

Еще одна очевидная альтернатива государству представлена су- персложпыми вождсствами, созданными кочевниками Евразии - чис­ло структурных уровней в подобных вождествах равно или даже пре­восходит количество уровнен в типичном государстве, но здесь имеет­ся совершенно отличный от юсударства тип политической организа­ции и политического лидерства; политические образования такого ро­да, по-видимому, никогда не создавались земледельцами (см.: Крадпн 1992: 146-152; 1996; Kradin 2000а; 2000b).

Кроме мсгаобщины Бенина и суперсложных вождесгв кочевников, примером в данном случае, возможно, является и держава зулу в Юж­ной Африке в первой половине XIX в. В рамках подобной масштабной и могущественной политип наблюдается высокая степень иерархиза- цпи падобщпнных институтов и значительная устойчивость институ­циональной иерархии (см., например: Gluckman 1940; Ritter 1955). Общества с тщательно разработанной жесткой кастовой системой также могут являться гомоархичной альтернативой гомоархичным (по определению; см.: Claessen, Skalnik 1978: 533 -596, 637-650) ранним государствам (Quigley 1999: 114-169; Kobishchanov 2000: 64).

Итак, альтернативность характеризует не только две основные макрогруппы культур, то есть гомо- и гетерархические общества. Аль­тернативность существует также и внутри каждой группы. В частно­сти, на высшем уровне сложности и интегрированности социально- политической организации государство (по меньшей мере, в доинду- стриальную эпоху) «конкурирует» нс только с гетерархическими сис­темами институтов (например, с полисом), но и с некоторыми форма­ми социально-политической организации, не менее гомоархичными, чем само государство.

Среди многочисленных факторов, способных повлиять на сущ­ность того или иного общества, следует остановиться на характерном для него типе семьи и общины. Различие в корреляции родственных и соседских (территориальных) линий связано, в свою очередь, с доми­нирующим типом общины (как универсального субстратного соци­ального института). Ранее проведенное кросс-культурное исследова­ние (Бондаренко, Коротаев 1999; Bondarenko, Korotayev 2000b) в це­лом подтвердило выдвинутую ранее гипотезу (Бондаренко 1997: 13-14; 1998: 198-199) о том, что общинное устройство с большой семьей, где обычно ярко выражены вертикальные социальные связи, обретающие форму родственных отношений (старший младший)⁴ и существует недемократическая система ценностей, более характерно

Бондаренко Д. VI , Гринин Л. Е., Коротаев А. В. для гомоархических обществ. Оказалось, что гетерархические общест­ва чаще связаны с территориальными общинами, состоящими из ма­лых семей, в которых социальные связи горизонтальны и имеют вид равноправных соседских связей⁵.

В ходе нашего кросс-культурного исследования форм общины был выявлен еще один важный фактор гомоархизации-гетерархизации обществ. Оказалось, что вероятность гетерархического развития со­циополитической организации выше в культурах, где доминируют моногамные семьи (Korotayev, Bondarenko 2000).

Однако, помимо социальных факторов (включая вышеупомяну­тые), для определения эволюционного пути важен также ряд явлений, вытекающих из того факта, что политическая культура есть отражение общего культурного типа общества. Этот тип, варьирующий от циви­лизации к цивилизации, определяет направления и пределы социо­культурной эволюции. Хотя культура как таковая формируется под влиянием различных факторов (социоисторпческих, природных и т. д.), значимость общего культурного типа для определения характера со­циально-политической организации отнюдь не сводится к так назы­ваемому «идеологическому фактору» (Bondarenko, Korotayev 2000с; Claessen 2000b). Общий тип культуры оказывает существенное воз­действие на свойства политической культуры социума. «Причем про­являются они, по всей видимости, сразу столь же полно, как и по­тенции хозяйственные, религиозные, художественные» (Зубов 1991: 59). В свою очередь, политическая культура определяет параметры иде­альной социально-политической модели, складывающейся в головах людей. Так, политическая культура закладывает основы характера, типа, форм социально-политической эволюции общества, включая ее развертывание в иерархической или же иеиерархической плоскости. Но и реальные, «неидеальные» общественные институты — в немалой степени плод сознательной деятельности (социального творчества) людей, пусть и не способных в полной мере осознать глобальные для их обществ социально-политические последствия своих поступков, направленных на достижение личных целей. Творят же люди, в том числе в общественной сфере, соотнося деяния с теми системами цен­ностей, которые они усваивают в своих культурах и воспринимают как наиболее естественные, единственно истинные.

Следовательно, очевидно, что как общий тип культуры социума, так и его политическая культура неразрывно связаны с присущим ему типом так называемой «модальной личности». В свою очередь, фун­даментальные характеристики модальных личностей передаются от поколения к поколению посредством практик социализации, которые соответствуют системам ценностей, общепринятым в данных общест­вах, и могут в немалой степени определять ход политической эво­люции, а не только сами определяться ею, как обычно считается

(см.: Irons 1979: 9-10, 33-35; Ионов 1992: 112-129; Bondarenko, Korotayev 2000а: 309—312), хотя ученые обычно склонны подчерки­вать обратное влияние, то есть влияние политических систем на про­цессы социализации и типы личности

Экологический фактор также является значимым для определения направления эволюции тою или иного общества (Бондаренко 1998; Bondarenko 2000). В этом случае в понятие «экология» следует вклю­чать не только природную, но и социоисторическую среду. Окружаю­щая среда также во многом определяет эволюционный потенциал об­щества, создавая пределы его продвижению по гомо- либо гетерархи­ческой оси. Например, не существует предопределенной неизбежно­сти перехода от простого к сложному обществу (Iainter 1990: 38; Lozny 2000) или от раннего государства к зрелому (Claessen, van de Velde 1987: 20 etc.).

Рассмотрим теперь значение подхода, обсуждавшегося выше, для изучения процесса формирования государства и политогенеза в целом. Стремление всегда и везде видеть исторические тенденции и законы проявляющимися однотипно (или даже одинаково) приводит к иска­женному пониманию исторической реальности. Например, синхрон­ные политические процессы объявляются последовательными стадия­ми формирования государства. Кроме того, черты уже зрелого госу­дарства алогично приписываются его ранним формам, и вследствие >τoro становится невозможно найти хоть какое-нибудь «нормальное» раннее і осударство.

Понятие «политогенез» было разработано в 1970-х и 80-х гг. JI. Е. Куббелем (см., например: Куббель 1988), обозначавшим этим гермином процесс формирования государства. К настоящему моменту, однако, стало очевидным, что процессы политической эволюции арха­ичных обществ не следует сводить исключительно к возникновению государства, потому что это, скорее, лишь частный вариант этих про­цессов. Мы предлагаем обозначать термином «политогенез» процесс формирования сложной политической организации любого типа, что выглядит более обоснованным также и с точки зрения этимологии: слово politeiaв античной 1 рении обозначало политический порядок любого типа, а не только государство.

Мы считаем, что среди ученых, изучающих политогенез, можно наблюдать тенденцию сужать анализ до рассмотрения только самого процесса формирования государства. Это стремление сузить рамки изучаемого предмета, хотя и вполне законное, все же приводит к не­дооценке того факта, что на протяжении длительного периода процесс формирования государства был неразрывно связан с другими эволю­ционными процессами (например, религиозной эволюции), и, вероят­но, эго затрудняет любое достаточно полное объяснение самих про­цессов образования государства. Нам видится, что такого объяснения

28 Бондаренко Д M., Гринин Л. Е, Коротаев А. В

можно добиться, только если изучать процессы образования государ­ства с учетом всех остальных, параллельно протекавших эволюцион­ных процессов.

Нельзя сказать, что подобный подход всегда игнорируется (см., на­пример: Claessen, Skalnik 1978; Claessen 2000а, в особенности стр. 2). Тем не менее, вопреки значительным достижениям в анализе общего культурного контекста процессов формирования государства, эта про­блема все еще далека от разрешения. Одну из причин этой ситуации можно обозначить как «политоцентризм». Так или иначе, образование государства рассматривается как центральный процесс эволюции культур среднего уровня сложности не только из-за исходного опре­деления объекта исследования (что кажется вполне обоснованным); его рассматривают как объективно центральный процесс, что не все­гда верно, потому что во многих случаях другие процессы (такие как, например, социосгруктурная или религиозная эволюция) могли быть гораздо важнее (более подробно см.: Гринин 2001). С другой стороны, несомненно, при переходе от более простых обществ к более сложным (и в социокультурном, и в технологическом плане) существовала не одна, но множество моделей политогенеза. Сформировавшиеся в ре­зультате социально-политические структуры часто отличаются от го­сударства, но было бы ошибочно считать их догосударственными структурами, так как они вполне сопоставимы с ранним государством в том, что касается сложности, функций и причин их формирования.

Таким образом, эволюционный путь, в рамках которого ретро­спективно угадываются известные нам черты государства, является лишь одним из возможных «направлений» политогенеза. Но так как позднее большинство альтернативных социально-политических струк­тур было уничтожено, поглощено государствами или трансформиро­валось в государства\ возможно, есть основания признать «государст­венную ветвь» политогенеза «основной», а альтернативные пути - «боковыми».

Это, тем не менее, не служит основанием для того, чтобы выше­упомянутые социополитические структуры описывать как догосудар- ственные образования; напротив, они вполне сопоставимы с ранними государствами но функциям и уровню структурной сложности. Следо­вательно, представляє гея возможным определять их как «аналоги ран­него государства» (подробнее см.: Гринин 1997; 2000а; Grinin 2000а; 2002; 2003). Понятие аналог раннего государства подчеркивает как типологическое и функциональное сходство данных форм с ранним государством, так и их структурные различия. Его использование де­лает возможным более адекватное описание процесса политогенеза.

В поисках ответов на ряд проблем политической антропологии не­обходимо рассматривать генезис раннего государства в общем контек­сте одновременных ему социоэволюционных процессов. Вероятно, это

позволит более точно оценить соотношение между общими социоэво- люционными процессами и процессами формирования государства. К примеру, кажется очевидным, что в конечном счете сложение госу­дарства связано с общими изменениями, вызванными переходом от присваивающего хозяйства к производящему и приводившими к росту социокультурной сложности. Это создавало объективную потребность и новых организационных методах и формах взаимодействия обществ. Но в различных обществах это выражалось по-разному. Так, в течение долгого времени рост социокультурной сложности, развитие торговли, частной собственности, рост имущественного неравенства и роли ре­лигиозных культов, корпораций и т. д. могли служить альтернативой чисто административным и политическим решениям. И в этом контек­сте раннее государство правомерно рассматривать только как одну из форм новой организации общества и межобщественных отношений.

В заключение обозначим ряд проблем для будущего изучения со- циоэволюционных процессов в обществах среднего уровня сложности:

1) взаимоотношение и взаимосвязь политических аспектов полη γο- ιенеза с другими аспектами (религиозным, социоструктурным и т. д.);

2) причины низкого уровня развития и фрагментарного характера административных институтов в ранних государствах;

3) причины сравнительной легкости перехода от одной схемы рос­та социокультурной сложности к другой;

4) выявление моделей социально-политической эволюции в связи с историко-культурными и географическими условиями ее протекания в гех или иных обществах.

ПРИМЕЧАНИЯ

* Впервые опубликовано в журнале Social Evolution &History, июль 2002, т. I, № I, с. 54-79, на английском языке под названием «Alternative Pathways of Social Evolution». На русском языке публикуется впервые. Перевод сделан по: Bon­darenko, D. М , Grinin, L. E., Korotayev, А. V. Alternative Pathways of Social Evolu­tion. In Grinin, L E., Cameiro, R. L., Bondarenko, D. M., Kradιn, N. N, Korotayev, A. V. (eds.), The Early State. Ils Alternatives and Analogues. Volgograd: Uchitel, 2004

Тем не менее стоит заметить, что на самом деле в таких случаях часто име­лось в виду именно спенсеровское видение; то есть эволюция рассматривалась как «движение от несвязанной однородности к связанной разнородности» (Spencer 1972 [1862]: 71).

²Государство обычно понимается как «.. достаточно устойчивая политиче­ская единица, представляющая отделенную от населения организацию власти и администрирования и претендующая на верховное право управлять (требовать выполнения действий) определенными территорией и населением вне зависимо­сти от согласия последнего; и имеющая силы и средства для осуществления своих претензий» (Гринин 1997: 20; см также: Гринин 20006: 190).

^λСм. также фундаментальную критику у М. Манна (Mann 1986), наиболее ра­дикальное негативное отношение к этой схеме выражено через понятие «альтер­нативности траекторий» социальной эволюции Н. Иоффе (Yoffee 1993), а также в

ЗО Бондаренко Д. М., Гринин Л. Е., Коротаев А. В.

ряде коллективных работ (Patterson, Gailey 1987; Ehrcnreιch et al. 1995; Kradin, Lynsha 1995; Крадин и др. 2000; Bondarenko, Korotayev 2000а) и сборников тези­сов международных конференций (см., например: Butovskaya et al.1998; Bon­darenko, Sledzevski 2000).

⁴Это становится особенно важным, когда речь заходит об обществах, в кото­рых в больших семьях главенствует не группа братьев, а отцы (см., например: Бромлей 1981:202-210).

СИ метим, что нс только среди людей, но также и среди других приматов родственные связи более значимы в гомоархически организованных сообществах (Thierry 1990; Бутовская, Файнберг 1993: 25-90; Butovskaya 1993; 2000; Butov­skaya, l