Миф о шариате: страхи и надежды

Современную ситуацию в значительной мере определяет ислам­ский бум, начавшийся на Северном Кавказе в последние годы «пере­стройки». Центром его стад Дагестан, в основном аварские, даргин­ские и кумыкские районы на северо-западе республики.

Цифры говорят сами за себя. С 1985 по 2001 г. в городах и селе­ниях Дагестана открылось более 1500 мечетей и несколько тысяч мо­лельных домов (авар. къулг1а, анд. яз. къулла, къурма, дарг. кьудла — от араб, κy∩^ta).К осени 2001 г. в республике было зарегистрировано 1585 мечетей (в том числе 917 соборных—джума), 1820 мечетных общин (джамаатов) против 27 в 1985 г. (полевой материал В.О.Боб­ровникова, собранный в сентябре 2001 г. в Махачкале; см. также статистику на официальном сайте Правительства РД за май 2000 г. — http√∕vΛvw.dagestan.com.ru), что составляет более половины всех действующих мечетей и мечетных обшин Российской Федерации (Roshchin: 2000, 4). При мечетях работают 203 начальные (мектеб) и 36 средних (медресе) школ, 12 исламских вузов и 33 филиала высших исламских учебных заведений (Макаров:2000, 5; см. также: Дагестан на рубеже веков: 1998, 248; Шихсаидов: 1999в, 109-110). Во вто­рой половине 90-х годов в хаджж ежегодно отправлялось 12-14 тыс. дагестанцев (Ас-Салам. Махачкала, мухаррам 1417/май 1997 г., № 5; шаввал 1418/феврадь 1998 г., № 3; полевой материал В.О.Боб- ровникова, собранный в 1999-2000 гг. в Москве и Махачкале; под­робнее см.: Бобровников: 1998а, 31). Духовное управление мусуль­ман Дагестана (ДУМД), выделившееся в 1992 г. из распавшегося вместе с СССР Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМСК), — самый влиятельный муфтият на Северном Кавказе.

и мы будем помогать именно нашим традиционным религиозным тече­ниям... и укрепим в этих целях позиции Духовного управления» (цит. по*. Шихсаидов: 1999в, 113; подробнее см.: Бобровников' 2000а 158-163).

В других мусульманских республиках Северного Кавказа (за исклю­чением Чечни) «исламское возрождение» чувствуется гораздо слабее. Так, к январю 1997 г. в Адыгее было зарегистрировано только 14 ме­четных общин, в Ингушетии — 6, в Кабардино-Балкарии — 96, в Ка­рачаево-Черкесии—91, в Северной Осетии-Алании —17 (Емелья­нова:1999, 101). По числу восстановленных мечетей и мечетных общин на северо-западе региона лидирует Кабардино-Балкария. К началу третьего тысячелетия здесь насчитывалось 140-160 сельских и город­ских мусульманских общин (Бабич:2001, 131). Официальных данных по Чечне нет, но, по подсчетам А.В.Малашенко, общее количество соборных мечетей тут к 1998 г. достигло 1000. В 1991-1994 гг. в Грозном работал крупнейший в постсоветской России мусульман­ский вуз — Государственный исламский институт (Малашенко: 1998, 76, 80). Примечетных школ во всех вместе взятых северокавказских республиках меньше, чем в одном Дагестане. Число участников хаджжа в северокавказских республиках в сотни раз меньше, чем в Дагестане. Основную массу хаджжи из России составляют дагестанцы.

В условиях религиозного бума исламский фактор активно исполь­зуется в пропагандистских целях большинством дагестанских и феде­ральных политиков. Внимание государственных деятелей, журнали­стов и ученых в последнее время приковано к шариату. В российских средствах массовой информации оживленно обсуждается вопрос о введении в мусульманских регионах страны мусульманского права. Начало этих дебатов относится к концу 1996 - весне 1997 г., когда в Чеченской Республике начали работать первые официально учреж­денные в постсоветской России шариатские суды.

Большинство председателей духовных управлений, имамов собор­ных мечетей и иных религиозных деятелей выступают за введение «законов шариата» для российских мусульман. Для них это панацея, магическое средство, способное решить все социальные и правовые проблемы современности. Мусульманское право и шире — шариат воспринимаются как орудие национального возрождения российских мусульман, их социального развития и интеграции с зарубежным исламским миром. Только шариат способен справиться с ростом пре­ступности и социальной нестабильности в таких «горячих точках» постсоветской России, как Северный Кавказ. Такие надежды харак­терны в целом для постсоветских мусульман. В частности, согласно проводившимся в середине 90-х годов социологическим опросам,

свыше 50% узбеков полагали, что «только в исламе можно найти ре­шение многих проблем Узбекистана» (Малашенко:1999, 61).

Крайнюю позицию в вопросе о шариате занимают сторонники радикально-реформаторского движения в исламе — дагестанские «ваххабиты», — выступающие за «очищение» постсоветского мусуль­манского общества от «не дозволенных исламом новшеств» (била') и за возвращение к правовым нормам времен праведных первых мусуль­ман (ал-аслаф, араб. мн. от ас-салаф). По их мнению, необходимо превратить Северный Кавказ в исламское государство с шариатскими судами и полицией нравов (мухтасибун), которая будет карать винов­ных в продаже и употреблении алкоголя, табака и наркотиков. Только подобные радикальные меры могут очистить северокавказское обще­ство от преступников и многобожников (мушрикун) и вернуть его в «золотой век» чистого ислама времен пророка Мухаммеда и «правед­ных» халифов (подробнее см.: Бобровников, Ярлыкапов:1999, 19- 20). Так считает, например, крупнейший идеолог «ваххабитов» на Се­верном Кавказе Багаутдин Кебедов (или Багаутдин Мухаммад, как он предпочитает называть себя на арабский лад) (см.

Несмотря на принципиальные расхождения с «ваххабитами», сходной позиции придерживаются и «традиционалисты» — умеренно настроен­ные имамы, официально признанные федеральными и дагестански­ми властями. Наиболее отчетливо и ярко их точку зрения по этому вопросу выразил бывший председатель ДУМД, дагестанский муфтий С.-М.Абубакаров. Незадолго до своей гибели в августе 1998 г. он говорил в интервью корреспонденту «Известий»:

«Помните, смертная казнь по решению шариатского суда в Чечне? (Речь идет о показанном в апреле 1997 г. по российскому телевиде­нию расстреле подозреваемых в похищении заложников двух человек по приговору одного из шариатских судов в г. Грозном.—В.Б.) Сколько шуму, повторов, душераздирающее что-то было! Даже те, кто был согласен с таким решением, и тот задумывался, все внутри пере­ворачивалось. Но задуматься надо над другим. Что делать с теми, кто ворует людей, торгует ими как живым товаром, а иногда убивает и уже трупами торгует? Я рассматриваю шариатский суд — это средст­во профилактики других убийств, а не жестокость. Сегодня преступ­ник знает, что за него договорятся, решат как-то, нет неотвратимости наказания. По шариату ответственность полная — разве это не хоро­шая профилактическая мера?» (Известия. 25.08.1998; сохранен стиль подлинника. — В. Б.).

В этом высказывании ярко отразилась двойственность отношения к шариату современной мусульманской элиты Дагестана. С одной стороны, шариатское правосудие представляется несравненно более

Муфтий Дагестана Сайид-Мухаммед Абубакаров, погибший в результате теракта в августе 1998 г.

действенным, чем светские государственные суды. С другой — почти на уровне подсознания сказывается влияние норм жизни в светском обществе — казнь и телесные наказания по мусульманскому праву (худуд, раджм) воспринимаются как нечто дикое и несуразное для конца XX столетия («душераздирающее», «все внутри переворачива­лось»).

Как ни странно, чисто светская публика, имеющая смутное пред­ставление о шариате, подобно «ваххабитам», гораздо категоричнее высказывается в поддержку введения шариатских судов. Отношение к шариату московской интеллигенции неплохо передает интервью А.Иванова, корреспондента одной из московских газет, с членом че­ченской «шариатской гвардии» вскоре после трансляции по российско­му телевидению публичных казней в Чечне. Репортаж под названием «Я искореняю зло» рассказывает о палаче из «шариатской гвардии», приехавшем в Москву выполнить приговор шариатского суда. Но у журналиста представитель этой презираемой всеми профессии вызы­вает нескрываемую симпатию. Он рисует перед читателями образ су­рового, фанатичного, но чистого и по-своему справедливого человека,

свято следующего «горским традициям» чеченцев. Остановить караю­щий меч шариатского правосудия не может ни разложившаяся рос­сийская армия, ни одряхлевший постсоветский закон. Общий настрой интервью удивительно напоминает процитированные выше высказы­вания сторонников шариата из числа мусульманских имамов. Не слу­чайно это интервью было перепечатано одной из дагестанских «вах­хабитских» газет (Знамя ислама. Махачкала, 1997, № 5 (09), 6).

По мнению многих столичных журналистов и политологов, только введение шариатского правосудия способно удержать современную Чечню и ее соседей от скатывания в пучину беззакония и анархии. В этом отношении весьма показательно высказывание бывшего высо­копоставленного номенклатурного работника, сотрудника одного из идеологических подразделений при ПК КПСС, а ныне независимо­го политолога А.С.Ципко: «Надо смотреть на веши трезво. Законы шариата, спасающие чеченцев от саморазложения, в сто раз прогрес­сивнее, чем законы и культура, стимулирующие самоистребление на­родов (здесь имеются в виду западные демократические ценности. — В.Б.)» (Независимая газета. 13.02.1997).

Похожие взгляды разделяют и другие российские журналисты, на­пример Г.Ковальская (Итоги. 10.09.1996), и даже некоторые этноло­ги.

В российском общественном мнении шариат вызывает не только надежду, но и страх. «Исламская угроза» на Северном Кавказе пугает как столичные средства массовой информации разных ориентаций, так и чиновников из администрации президента (см., например: Мос­ковский комсомолец. 11.11.1997). К убежденным противникам ша­риата относятся К.М.Цаголов, заместитель бывшего министра РФ по делам национальностей В.М.Михайлова, бывший крупный чиновник президентской администрации при Б.Н.Ельцине А.В.Логинов (кстати, в прошлом преподаватель кафедры этнографии исторического фа­культета МГУ) и другие аппаратчики (подробнее см.: Бобровников:

2000а: 151-152). Судя по публикациям столичных газет, эти страхи разделяют не только ЛДПР, русские националисты и коммунисты, но и сторонники демократической ориентации в российском правитель­стве и Госдуме (см., например: Независимая газета. 18.03.1998; под­борку «исламофобских» взглядов российских политических движений см.: Капаева-.2000, 6-8).

Время от времени центральные средства массовой информации тиражируют среди обывателей «шариатские страшилки», муссируя представление о шариатском суде как о сборише невежественных бо­родатых изуверов, стремящихся перерезать всех «неверных». Москов­ские газеты начинают пестрить исламофобскими заголовками типа «Джихад подошел к границам Дагестана» (Известия. 10.02.1998), «Кавказ все больше тлеет джихадом» (Известия. 21.04.1998), «„Фронт освобождения" приблизился к Ставрополью» (Известия. 25.04.1998), «Затишье в Дагестане тревожнее криков „Аллах акбар!“» (Новые Известия. 29.05.1998), «Воины Аллаха выбирают Кавказ» (Время МН. Сентябрь 1999 г.), «Исламские волки убивают российских солдат» (Коммерсант-дейли. Сентябрь 1999 г.), «Шариатское право по-чечен­ски» (Особая папка НГ. Чечня-2000, № 2, 29.02.2000), «Под знаме­нем „зеленого интернационала"» (Независимая газета. 13.10.2000). Наибольшей остроты и массовости эти публикации достигают в пе­риоды обострения чеченского конфликта.

По справедливому замечанию Р.Г.Абдулатипова, «на фоне войны в Дагестане и ухудшающейся обстановки на Северном Кавказе в це­лом в России укрепляется стереотипное представление о любом му­сульманине как об исламском экстремисте» (Северный Кавказ: ислам в политике и политика в исламе. «Круглый стол» в Московском Центре Карнеги 19 августа 1999 г.). Под влиянием многолетней антимусуль- манской пропаганды советского времени все связанное с исламом пугает российского обывателя. Исламофобией сегодня заражены широкие слои российского общества, в первую очередь жители Центральной России.

Интересно отметить, что как страх перед шариатскими судами, так и надежда на их введение основаны на одном и том же мифе о ша­риате. Основные его черты таковы. Во-первых, это предельно узкое понимание шариата как такового. И его сторонники, и его противни­ки обычно сводят шариат к некоторым элементарным нормам мусуль­манского уголовного права (худуд). Огромное поле религиозных и правовых норм, на котором в действительности строится мусульман­ское право (ал-фикх), остается за рамками дискуссии. Ведь шариат включает в себя также брачно-семейное, торговое, международное и прочие отрасли права. В целом это чрезвычайно гибкая правовая система, способная приспосабливаться к самым различным типам общественного устройства.

Большинство участников дискуссии имеют смутное представление о специфике бытования мусульманского права на средневековом и дореволюционном Северном Кавказе. Они не отмечают и, как мне ка­жется, не замечают существенных различий между шафиитской пра­вовой школой, традиционно господствующей в Дагестане, Чечне и Ингушетии, и ханафитским мазхабом, издавна преобладающим на остальной территории Северного Кавказа и в других мусульманских регионах России. Похоже, именно такое незнание подтолкнуло пра­вительство З.Яндарбиева ввести в 1996 г. на территории Чеченской Республики Уголовный кодекс, полностью скопированный с суданского 1992-1993 гг. и основанный на маликитской правовой традиции (подробнее см.: Бобровников: 1999в,63). К тому же участники спора о шариате плохо представляют себе многочисленные искажения ислам­ской правовой доктрины, случающиеся в практике постсоветских ша­риатских судов (см. подробнее: Peters: 1994, 263-266, 268).

Недаром в общественной дискуссии не участвуют ни практикующие мусульманские юристы, ни светские ученые, занимающиеся теорией фикха. В нее оказались вовлечены политики, журналисты и гумани­тарии (политологи, социологи и этнологи), далекие от мусульманского права и даже исламоведения. Единственным исключением из правила является Л.Р.Сюкияйнен из Института государства и права РАН в Москве, ведущий российский светский эксперт по вопросам мусуль­манского права. Однако его позиция не укладывается в общую канву спора. В отличие от других участников дискуссии он полагает, что хотя на Кавказе «правовое развитие... в перспективе вообще вряд ли возможно без обращения к основам шариата», но на сегодняшний день нельзя говорить об использовании в судебной практике региона адекватных шариату правовых норм (НГ-Религии. 27.02, 23.10.1997, 16.07.1998).

Во-вторых, миф о шариате исходит из распространенного в науч­ной и околонаучной среде превратного представления о «традицион­ности» современного горского общества, с которым мы не раз сталки­вались на страницах этой книги. В утрированной, но зато обнаженной форме оно присутствует в рассуждениях московских журналистов. В частности, сторонник шариата А.Фадин в статье «„Исламский по- рядок“ против анархии» пишет: «Чеченское общество в значительной степени еще догосударственное, традиционное, оно живет по обычно­му, а не писаному праву». По его мнению, современный закон может победить в таких условиях, только пройдя через своего рода право­вую революцию, а «публичные казни по приговору шариатского суда, похоже, как раз и есть начало неизбежно кровавого огосударствле­ния Чечни» (Общая газета. 18-24.09.1997).

Существует и прямо противоположная, также априорная точка зрения, что в ходе советских преобразований традиционные институ­

ты горского общества погибли и были замещены аналогичными совет­скими структурами. Многие противники шариата уверены, что после распада Советского Союза на Северном Кавказе образовался вакуум власти, быстро заполняющийся криминальными структурами. В борь­бе за власть последние пытаются опереться на шариат и прочие «чисто средневековые жестокости». Цель «шариатистов» — подчинить себе российское общество, запугав и терроризировав его (см., на­пример: Известия. 14.08.1999). В данном случае шариат понимается как «правовой беспредел по-чеченски», ассоциирующийся с публич­ными порками, побиванием камнями, грудами отрубленных рук (Особая папка НГ. Чечня-2000, № 2, 29.02.2000).

Третья основа постсоветского мифа о шариате заключается в пред­ставлении об извечном противостоянии ислама российскому влады­честву на Кавказе и в других мусульманских регионах Востока. Недаром крайние сторонники шариата из числа северокавказских «ваххабитов» видят в исламе силу, способную развалить Российскую Федерацию, лишив Москву ее «имперских колониальных амбиций». Так, Багаутдин Кебедов как-то заявил, что «Дагестан может остаться в составе России, только если она станет мусульманским государст­вом», отождествляя исламизацию России с ее распадом (Независимая газета. 29.01.1998).

С этой мифологемой мы уже встречались, рассматривая дорево­люционную мусульманскую политику Российской империи. Действи­тельно, это клише опирается на теоретические построения идеологов поздней колониальной эпохи, вроде генерал-губернатора Туркестан­ского края С.М.Духовского и обер-прокурора Святейшего Синода К.П.Победоносцева, вечно боявшихся появления на восточных окраи­нах империи призрака исламского повстанчества (подробнее см.: Bobrovnikov: 2000, 25; Бобровников: 2001в, 72-99). Подавление государством ислама сначала в Российской империи, а затем в СССР помогло этому призраку воплотиться в жизнь.

Сегодня восприятие ислама как антироссийской силы стало осно­вой идеологии национальных антироссийских движений на Северном Кавказе, в первую очередь в Чеченской Республике. Чтобы предста­вить эту идеологию, достаточно обратиться к любому из бесчислен­ных проектов освобождения мусульман Северного Кавказа от власти России путем создания на основе шариата исламского государства. На эту тему есть множество публикаций, появившихся в северокав­казских средствах массовой информации в 90-е годы. Возьмем для примера проект чеченского исламского государства, разработанный А.Х.Дудаевым, ранее заведовавшим кафедрой исламской философии Чеченского государственного университета в г. Грозном.

В шариате автор видит основу будущей чеченской демократии, ко­торая представляется ему в форме «конституционной теократии»

(т.е. исламской республики). Последняя «является единственной аль­тернативой западному и российскому политически и идеологически проституированному... а потому агрессивному (?!—В.Б.) конститу­ционализму». Кадры чеченского исламского государства автор пред­лагает готовить «на факультете Шариата (разумеется, включая и че­ченское обычное право) Исламского Государственного Университета ЧРИ» (Дудаев: 1998, 1-6). Такие абстрактные схемы, полные пылких натяжек и никак не связанные с действительностью, во многом опре­деляют сегодня видение шариата политическими элитами на Север­ном Кавказе. Их авторы обнаруживают знакомство скорее с маркси­стской диалектикой в ее советском понимании, чем с фикхом и шариатом. Недаром А.Х.Дудаев ссылается в своей статье не на труды мусульманских ученых, а в основном на работы занимающихся исла­мом современных российских политологов.