ГЛАВА 1 «Горское хищничество»: мифы и реальность

Об абреках и разбое на Кавказе написаны горы литературы. В этом отношении Нагорный Дагестан ничем на отличается от других областей Северного Кавказа и Закавказья. За всем этим краем издревле утвердилась дурная слава разбойничьего гнезда.

1

Горны глазами путешественников, ученых и политиков

Русский купец XV в. Афанасий Никитин в своих записках «Хожде­ние за три моря» жаловался на грабежи кайтагов в приморском Даге­стане (Дагестан в известиях русских и западноевропейских авторов: 1992, 44). Его современник, итальянский путешественник Джорджио Интериано не без черного юмора описывает обычай черкесских кня­

зей охотиться в своих владениях на «домашних (животных. — В.Б.) и даже на людей» (Интериано:1974, 48). По словам турецкого путеше­ственника XVII в. Эвлия Челеби, «неворующим в этой стране (среди адыгов Северо-Западного Кавказа. —В.Б.) даже девиц не дают, го­воря: „Это не джигит"» (Челеби:1979, 59). Итальянский миссионер того же времени Арканджело Ламберти сетует на склонность благо­родных сословий Мегрелии к воровству: «Молодым сыновьям князей и вельмож не возбраняется, если они узнают про жирную корову, украсть ее и съесть в веселой компании товарищей» Дамберти-1913 80).

Дагестанец XIX в. Хаджи-Али Чохский, перешедший во время Кав­казской войны на сторону русских, с горечью пишет о своих соотече­ственниках: «Горцы дики, как сама природа, окружающая их, и хищны, как звери» (Гаджи-Али: 1995, 24).

Даже такие объективные авторы, как С.М.Броневский, считали, что горцы «приобретение корысти силой оружия вменяют себе за честь... яко драгоценный дар почитают вольность, которую употреб­ляют часто во зло, делая набеги и грабежи против друг друга и в окруж­ных странах» (Броневский: 1996, 28). По словам русских авторов эпохи Кавказской войны, характерная черта кавказских горцев — страсть к набегам, грабежу и убийствам, то, что в XIX в. стали назы­вать особым термином хищничество (см., например: Движение гор­цев: 1959, 137, 184, 228-229, 238, 255, 257, 278, 279, 281-284, 300, 307, 312, 313, далее passim; Покровский:2000, 29).

Порой жалобы на горское хищничество исходили и из противопо­ложного лагеря. Шамиль после своего пленения оправдывался в жес­токостях, допущенных им в годы Кавказской войны, виня в них раз­бойничьи нравы горцев. «Я употреблял против горцев жестокие меры, — говорил он приставленному к нему полковнику А.И.Рунов- скому в Калуге, —много людей было убито по моему приказанию... Бил я и шатоевцев, и андийцев, и тадбуртинцев (названия дагестан­ских и чеченских „вольных обществ", тадбуртинны — аварское на­звание чеберлоевцев в Южной Чечне (Ичкерии). — В.Б.); но бил я их не за преданность русским — Вы знаете, что тогда они ее еще не вы­казывали, — а за их скверную натуру, склонную к грабительству и разбоям... И вы будете бить их за ту же склонность, которую им

«Хищничество» горцев

в представлении русского художника XIX в.

очень трудно оставить».

Шамилю вторит его зять, известный дагестанский ученый Абдур- рахман Газикумухский (Казикумухский), сын накшбандийского шейха Джамалуддина, духовного наставника (муршид) имама. В своих вос­поминаниях он не раз укоряет жителей Нагорного Дагестана за их якобы уголовные наклонности. По его словам, горцы «сами не подчи­няются законам и никого не заставляют подчиняться законам, боятся только тех правителей, которые с ними суровы; в них много лицеме­рия (ан-нифак) и распутства...». О жителях Аварии он пишет как о «народе высокомерном, преступном (фуджур), никому другому не подчиняющемся со времен своего правителя Сураката[†]. Это причина убийств и набегов, всяческого кровопролития, особенно до появления в Дагестане трех имамов...» (Абдурахман из Газикумуха:1997, л. 38а- 386, 201а) (пер. мой. —В.Б.).

Любопытно отметить, что резкая критика хищничества горцев, дан­ная Шамилем и Абдуррахманом Газикумухским, относится ко време­ни, когда оба они приняли российское подданство. Книга воспомина­ний Абдуррахмана, изобилующая резкими выпадами против нравов и обычаев жителей Северо-Западного Дагестана, была написана в 1868 г. в Тифлисе по предложению начальника Кавказского отдела Императорского Русского географического общества (КО ИРГО) ге- нерал-майра Д.С.Старосельского. На мой взгляд, в обоих приведен­ных выше высказываниях нельзя не видеть определенный «социаль­ный заказ», солидаризацию с мнением российских военных властей на Кавказе.

Мемуаристов, жалующихся на разбои горцев, можно понять. Они или испытали их на личном опыте, или писали об этом со слов людей, подвергшихся нападениям. Действительно, вплоть до завоевания Кав­каза Россией путешествовать по краю без провожатого значило почти наверняка попасть в плен, быть убитым или ограбленным и проданным в рабство.

Черкесский наездник начала XIX в.

ством» — так называли набеги их конных дружин (кабард. зек1уэ [зекве]) дореволюционные авторы. Русский офицер и писатель XIX в. Ф.Ф.Торнау более двух лет находился в плену у кабардинцев (Хан- Гирей: 1976, 299; Дагестан в известиях русских и западноевропей­ских авторов: 1992, 35, 49-52; Броневский:1996, 112, 116).

Определенную роль в распространении насилия на Северном Кав­казе сыграл «географический фактор». Сама природа сделала непри­ступные отроги Главного Кавказского хребта идеальным убежищем. В периоды политических неурядиц, войн и завоеваний тут укрывалось немало неспокойного деклассированного люда. При всяком удобном случае они мстили своим врагам, грабили торговцев, путешественни­ков и жителей близлежащих равнинных селений. Одним из таких не­спокойных периодов была затяжная Кавказская война XIX в. За это время чуть ли не два поколения горцев выросли в условиях ставших привычными вооруженных насилий. Следует отметить, что кавказское «хищничество» той эпохи находит себе немало аналогий в других

(как мусульманских, так и немусульманских) регионах мира. В XVIII- XIX вв. точно так же шла борьба горцев с централизованным (и не­редко колониальным) государством в Бирме и Афганистане, на Балка­нах и в Магрибе. В Западной Европе того времени сходные явления можно обнаружить в Горной Шотландии, на Корсике и в Пиренеях. Эти параллели бросаются в глаза и не раз отмечались еще дореволю­ционными исследователями абречества (см., например: Данилевский: 1995, 31).

Объективности ради нужно также сказать, что в эпоху покорения Северного Кавказа Российской империей обе стороны применяли бандитские методы борьбы с противником, такие, как набеги на вра­жеское селение с грабежами и убийствами мирных жителей.

В наместничество генерала А.П.Ермолова (1817-1827) в ответ на враждебные действия горцев русские войска сжигали целые аулы, вырезали непокорное население, захватывая скот и прочее имущест­во (АКАК: 1875, VI, ч. 2, 26-30, 541). Так, во время похода 1819 г. против Сурхай-хана Казикумухского Ермолов сровнял с землей «пре­красные городки» Нагорного Дагестана (Ермолов:1868, т. 1, 99; Эльмесов:1991, 184). «В Башлах не осталось камня на камне, и следы основания его совершенно изглажены», — писал он. Сельские общины, проявившие покорность русским войскам, обязаны были выдать за­ложников (аманатов) как гарантию своей верности. Аманатов содер­жали в Дербенте и Тифлисе. В 1820 г. только от аварских селений Северного Дагестана в Тифлисе было 32 заложника (ЦГИА РГ, ф. 2, on. 1, д. 648, л. 68, д. 848, л. 7, д. 2071, л. 115; см. также: Пушкин: 1964, 649-650).

Подобная практика сохранилась и после отставки Ермолова с поста кавказского наместника и главнокомандующего. Печальную извест­ность получили слова императора Николая I, обращенные к новому главнокомандующему, генерал-фельдмаршалу И.Ф.Паскевичу: «Пред­стоит Вам... усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных (выделено мной. — В.Б.)» (Движение горцев: 1959, 58). Журналы военных действий на Северном Кавказе пестрят сообщения­ми о разоренных горных селениях, сожженных полях, конфискован­ных у горцев стадах и ремесленных изделиях. В 1830 г. в Северном Азербайджане было разгромлено Джаро-Белоканское общество, при­соединившееся к имамату Гази-Мухаммеда: «Селения Гогами, Джары и Закатаны... истреблены до основания вместе с обширными древними садами... Обитатели упомянутых разоренных селений... переселены на плоскость Алазанскую (т.е. в Грузию. —В.Б.)» (РГВИА, ф. ВУА,

а.6237, л. 174). Рейд в августе 1832 г.

Царские генералы продолжали брать от «замиренных» ими горцев заложников-аманатов до самого окончания Кавказской войны. В част­ности, в рапорте о действиях российских войск в Чечне от 8 сентяб­ря 1858 г. командующий Левым крылом Кавказской линии генерал- лейтенант Н.И.Евдокимов докладывал главнокомандующему генерал- адъютанту А.И.Барятинскому: «Заложники от (чеченского.—В.Б.) общества Митхо были взяты еше прежде полковником кн. Челокаевым. Аккиниы просили у меня несколько шей срока, чтобы предваритель­но усмирить абреков, наполняющих их маленькое общество. Получе- ченское и полутавлинское общество Чабер л ой (Чеберлой.—В.Б.) также прислало мне своих людей с предложением покорности...» (АКАК: 1904, XII, 1111).

В свою очередь, все три имама Дагестана и Чечни широко пользо­вались услугами абреков. Их отряды не менее жестоко выжигали не­покорные селения, захватывая скот и уводя в плен жителей. Так посту­пали с сельскими общинами горцев, отказавшимися присоединиться к имамату. Например, в июле 1832 г. Гази-Мухаммед безуспешно пы­тался отбить у старосты с. Чиркей принадлежавший ему скот (РГВИА, ф. ВУА, д. 6261, ч. 1, л. 191). В следующем году отряд Гамзат-бека напал на с. Гергебиль и захватил там рогатый скот и до 300 лошадей (РГВИА, ф. ВУА, д. 6281, л. 240). В 1834 г. его ополченцы ограбили жителей селений Бацада и Тануси (РФ ИИАЭ, ф. 1, on. 1, д. 426, 1669, л. 177). В марте 1836 г. мюриды Шамиля взяли приступом с. Игали и уничтожили дома тех, кто отказался присоединиться к има­мату (ЦГА РД, ф. 133, оп. 4, д. 4, л. 4).

Сведения о подобной тактике ведения военных действий имеются не только у противников шамилевского движения, но и у его привер­женцев. В письме к генерал-лейтенанту О.А.Реуту сам Шамиль так описывал действия своих сторонников: «Уведомляю Вас, что конфе­дерация (букв, «войско» — араб, джайш, см.: Приложение. Социаль­но-правовая лексика восточного происхождения) койсубулинцев, конфедерация гумбетовцев, конфедерация андийцев, конфедерация хунзахцев (букв, нуцалов. — В.Б.), конфедерация багулал, конфеде­рация чамалал и прочие... заключили соглашение (йувафикун) совме­стно вести войну и разрушать любое селение, которое отделится и отпадет от них...» (Арабоязычные документы эпохи Шамиля: 2001, 114-115; пер. с араб. мой. —В.Б.' см. также: Движение горцев: 1959, 151—152). Восторженный апологет и хроникер Шамиля Мухаммед-

Тахир ал-Карахи рассказывает, как в 1843 г. была сожжена столица аварских ханов с. Хунзах (аль-Карахи: 1990, II, 12-13). В памятной записи (та рих) об уничтожении Хунзаха, включенной в эпитафию имама Гамзат-бека, говорится: «...Затем пошел на них (хунзахцев. — В.Б.) тот имам Шамиль (Шаму^,ил) с ополчением [сельских обществ] (би-джунуд), поскольку они (хунзахцы. — В.Б.) им не подчинились, покорил укрепления неверных (ал-куффар) в их селениях и дотла ра­зорил (харраба) их город (т.е. Хунзах. —В.Б.) из-за укоренившегося в нем неверия. Возблагодарим же Аллаха за это...» (/Тавров: 1968, ч. 2, 102, 242; пер. с араб. мой[‡]. —В.Б.). В феврале 1845 г. подоб­ная участь постигла другое аварское селение — Чох. Войска наиба Шамиля, Даниял-бека, бывшего султана Елисуйского, сожгли Чох и увели в плен его жителей (аль-Карахи:1990, II, 20-22; см. также: Тахнаева:1997, 40-45, 88-92). В память об уничтожении Чоха уже после окончания войны, в 1864-1865 гт., на одной из восстановлен­ных тогда квартальных мечетей селения была выбита скупая истори­ческая надпись: «Разрушили войска Шамиля (Шаму’ил) наши дома и мечети в 1260 (1845. —В.Б.) году...» (Бобровников: 1999а, 32, 37). В письме Шамилю его наиб Мухаммед-Амин так описывал свои дей­ствия в Адыгее в 1854 г.: «Мы спалили дома отступников, убили не­которых из них, некоторых заключили в тюрьму, а некоторых избили» (Сто писем Шамиля: 1997, 279). В 30-50-е годы ХИ в. у многих наи­бов и прочих высших должностных лиц имамата были заложники, взятые в обеспечение верности из разных сельских общин (там же, 274).

Перечисление всех этих жестокостей не должно смущать читателя. Не нужно считать политиков XIX столетия какими-то извергами. По верному замечанию, сделанному когда-то Проспером Мериме, нельзя подходить к поступкам людей прошлого с современными мерками. То, что в демократическом обществе кажется преступлением, в менее цивилизованном государстве сходит за похвальное проявление отва­ги. Рассказывая о том, как в 1806 г. его современник египетский паша Мухаммед-Али перебил приглашенных им в гости мамлюков, Мериме не без иронии замечает, что французский министр граф де Виллель на его месте поступил бы так же, а Мухаммед-Али, живи он во Франции XIX в., просто уволил бы членов оппозиции (Мериме: 1963, 150-151).

Еше важнее отметить, что цитированные выше авторы чрезмерно преувеличивали значение профессионального разбоя на Кавказе. Ведь даже имевшиеся в распоряжении ученых конца XIX в. весьма неполные источники отчетливо говорят о том, что «хищнические на­

беги» отнюдь не являлись основным источником существования мест­ных жителей. На это обстоятельство обратили внимание еще некото­рые дореволюционные кавказоведы. Так, И.Пантюхов отмечал: «Не будучи знакомы с внутренней жизнью лезгин (здесь: дагестанские горцы вообще. — В.Б.), но зная их только как смелых грабителей, летописцы и историки... считали лезгин дикарями и разбойниками. Правильная внутренняя организация лезгинских общин, честность взаимных отношений и оседлая земледельческая культура не дают, однако, основания считать лезгин дикарями. Главные средства к су­ществованию лезгинам всегда давали не разбои, а земледелие и ско­товодство» (Пантюхов:1901).

Распространенный в дореволюционной науке и обществе взгляд на горцев как на прирожденных разбойников еще в 1860-е годы остроумно раскритиковал крупнейший исследователь кавказских язы­ков того времени П.К.Услар. «В эпоху романтизма (1820-1840-е го­ды.— В.Б.) и природа, и люди на Кавказе были непонятны...— писал он. — Горцев не могли мы себе представить иначе, как в виде людей, одержимых каким-то беснованием, чем-то вроде воспаления в мозгу, — людей, режущих налево и направо, пока самих их не пе­рережет новое поколение беснующихся. И было время, когда эти не­истовые чада нашей поэтической фантазии приводили в восторг часть русской читающей публики! Другие читатели, более рассудительные, все-таки верили в возможность существования такого племени бес­нующихся, но в замену восторгов советовали истребить их с корнем вон» (выделено П.К.Усларом) (П.К. [Услар]: 1868, 4-5).

Истоки такого взгляда на северокавказских мусульман следует искать в увлечении российской публики восточной экзотикой. Это явление верно уловил Л.Н.Толстой, сам служивший на Северо-Восточном Кавказе в годы Кавказской войны. Ему принадлежит блестящая кри­тика кавказской экзотики, вложенная в уста героя «Казаков» Оленина: «Совсем иначе, чем он воображал, представился ему Кавказ. Он не нашел здесь ничего похожего на все свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа. „Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков*, героев и злодеев... люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают...“»(Толстой:19796, 251-252).

Несостоятельность оценки горца как профессионального разбой­ника окончательно доказана историками и этнографами советского времени в ходе полевых и архивных изысканий, которые показали, что основой существования горского общества было развитое земле­дельческо-скотоводческое хозяйство. Набеги же, там, где они имели место, носили спорадический характер (Гарланов:1967, 50-55; Осма­

нов:1990, 52-60). По словам самих горцев, в них участвовали не столько для личного обогащения, сколько для приобретения славы и уважения земляков (П.К. [Услар]: 1868, 38).

В советском кавказоведении можно выделить два основных направ­ления. Первое развивало кавказофобские идеи российской дорево­люционной литературы. Его сторонники считали абречество частным случаем профессионального бандитизма, по их мнению, присущего примитивному горскому обществу. В духе господствовавшей в совет­ское время марксистской парадигмы существование абречества объяс­нялось особенностями «горского феодализма», основанного на «эконо­мике набега» (Багиров:1950, 21-37; Смирнов: 1952; Фадеев: 1955, 67-77). Такое толкование абречества господствовало в кавказоведе­нии в позднее сталинское время.

В 1980-е годы возродить его попытался осетинский историк М.М.Блиев. Он увидел в абречестве «военную экспансию отсталых скотоводческих племен горцев», стоявших на первобытной стадии «военной демократии», против более цивилизованных земледельческих жителей равнины. Согласно его концепции, Кавказская война была естественной защитной реакцией централизованного Российского государства на эту экспансию (Блиев: 1983; 1989; Блиев, Дегоев: 1994, 37-109). Эту точку зрения поддержали некоторые историки из научно-исследовательских центров Северного Кавказа и Москвы. Так, по мнению Т.С.Магомадовой, «специфика строя тайповых обществ породила... организованные верхушкой вольных обществ набеги ради добычи на территории соседей. В XVIII — начале XIX в. объектом таких набегов стали российские города и станицы» (Магомадова: 1988, 53; Виноградов:1987, 9).

Взгляды М.М.Блиева и его сторонников вызвали резкую критику большинства северокавказских историков и этнографов. В последние десятилетия в отечественном кавказоведении возобладало противопо­ложное направление, трактующее абречество как разновидность пар­тизанской национально-освободительной борьбы, ответную реакцию горцев на «колониальные захваты царизма на Кавказе» (см., напри­мер: Магомедов:1987, 109; Ибрагимбейли:1994, 43-48; Рамазанов: 1997, 62).

Оправдывая абречество кавказских горцев, советские ученые по инерции разделяли некоторые положения дореволюционной исто­риографии. Если набеги абреков, происходивших из низов, и походы сельских ополчений были для них крестьянской герильей, то набеги, организованные адыгскими князьями или ханами Дагестана, опреде­лялись как «хищничество». Такой точки зрения придерживался вид­ный историк первой половины XX в. Н.И.Покровский (Покровский: 1939, 188). Ее разделял и крупный исследователь адыгских народов В.К.Гарданов, по мнению которого «в хищничестве (т.е. набегах. —

В.Б.) были повинны только феодальные верхи, а не народные массы» (Гарданов:1967, 56). Такая же непоследовательность присуща и ряду современных ученых (Народно-освободительное движение: 1994, 245-249).

Гораздо более стройная концепция этого явления сложилась у за­падных советологов. Восприняв и логически развив идеи ранней со­ветской историографии, они предложили рассматривать кавказское абречество как «прогрессивное антиколониальное движение», под­держанное всеми слоями горского общества; повторное появление его на рубеже XIX-XX вв. и в 1920-1940-е годы для сторонников такого взгляда свидетельствовало о живучести национально-освобо­дительных традиций горцев. Причем сама деятельность абреков рас­сматривалась не как сущность, а как одно из проявлений такого дви­жения. Своей популярностью среди западных ученых эта концепция в немалой степени обязана работам известного советолога Александ­ра Беннигсена (см., например: Benn⅛sen, Lemercier-Quelquejay: 1986). В настоящее время подобные взгляды развивает его дочь М.Бенниг- сен-Броксап, известный специалист по Северному Кавказу (Bennigsen Вгохир:1986, 5-6, 14; North Caucasus Barrier: 1992, 112-117; ср.: Gammer: 1994, 250-252).

При видимой логичности и обоснованности отдельных положений рассмотренных выше разных концепций все они, на мой взгляд, стра­дают одним и тем же методологическим пороком. Абречество рас­сматривается вне времени и пространства. Подобный подход основан на подспудном убеждении в неизменности «традиционного» общества. Поэтому для характеристики абречества порой используются данные, относящиеся к разным эпохам. При недостаточности источников све­дения современных этнографических обследований априорно про­ецируются в прошлое. Порочность такого метода убедительно дока­зана М.А.Агларовым и В.К.Кажаровым, известными специалистами по истории соционормативных институтов горцев (Агларов: 1988, 18-21, 141, 143; Кажаров:1994, 181, 322).

Чтобы исправить эти ошибки и понять, что же такое абречество как явление, вызванное определенными историческими условиями, нужно провести более скрупулезный текстологический анализ самых разных первоисточников той эпохи, для которой оно было наиболее характерным. При таком подходе несложно обнаружить, что основ­ная масса свидетельств о профессиональных разбойниках-абреках на Кавказе приходится на XIX-XX вв. Сам термин «абрек», как это ни удивительно, стал употребляться на «разбойничьем» Кавказе в его со­временном значении весьма поздно — только в 30-40-е годы XIX в.

2